Work Text:
О тяжелые двери большого зала Каэр Морхена разбился порыв ветра настолько яростный, что створки вогнулись внутрь, пропустив небольшой вихрь снега, и с грохотом встали на место. Снежинки, кружась и тая на ходу, медленно оседали на плиты каменного пола. Ни один из находившихся в зале троих человек даже не повернул головы.
Сидевшие за столом друг напротив друга Геральт и Эскель были целиком поглощены раскладом гвинта, а Лютик, закинув ноги на торец стола и небрежно обнимая лютню, с интересом следил за ходом игры.
Между ведьмаками стояла оплетенная лозой бутыль весемировой водки и две кружки. Под рукой у Лютика — такая же с вином и немного помятый оловянный кубок. Бутыль барда была уже ополовинена, у ведьмаков — едва почата, но дело было отнюдь не в их энтузиазме, а в том, что под столом стояли уже три точно таких же, только допитых.
Геральт наконец закончил сверлить взглядом свои карты и выложил в ряд к рукопашным «Барда».
— Хороший выбор, — прокомментировал Лютик, салютуя кубком, и подмигнул, когда тот покосился на него нечитаемым взглядом.
Лютика, патологически не умеющего играть не жульничая, перекинуться в гвинт не брали никогда. Он мухлевал, даже когда принимался подсказывать — с его точки зрения, это делало игру намного интереснее. А то, что к его многозначительным покашливаниям, подмигиваниям и поигрыванию бровями обитатели крепости привыкли относиться с подозрением, ничуть его не смущало и не останавливало.
Эскель задумчиво потер шрам, но не тот, что пробороздил правую щеку от лба до подбородка, а тот, что наискось пересекал покрытую короткими темными волосами грудь — еще красный и вспухший, полученный относительно недавно даже по ведьмачьим меркам.
Лютик не мог вспомнить, почему именно ведьмаки стали играть на раздевание — возможно, потому, что в запертой на зиму крепости было попросту некуда тратить монеты, или потому, что все трое были уже изрядно пьяны, — но ему определенно нравилось, как продвигалась игра.
К этому моменту кроме медальона из одежды на Геральте остались только плотные зимние штаны и подштанники — на горкой брошенных под стол сапогах и онучах покоились его босые пятки. На Эскеле, помимо сапог, пребывавших на предназначенном им месте, оставались стеганые штаны и его всегдашние перчатки без пальцев, которые он менял на рукавицы, только выходя наружу на холод.
Ну, и исподнее — Лютик приметил петли завязок, выступавших из-под широкого ремня, рядом со старым, едва заметным уже бледным росчерком шрама.
Шрамы Лютик замечал всегда. Они манили его, как упыря биение горячей крови в венах. За ними ведь скрывались целые истории — да, не всегда захватывающие или даже интересные, как бард он не мог этого не признавать, — но все же. В детстве Лютик всегда компенсировал невозможность задавать вопросы — в семействе Леттенхоф почему-то считалось, что он должен быть благовоспитанным ребенком — сочинением историй, одна волшебнее и невероятнее другой.
Повзрослев и выпорхнув из родового гнезда в Оксенфуртский университет, Лютик осознал, что люди в большинстве сами охотно делятся такими историями, а также во многих случаях и возможностью потрогать и попробовать отметины на вкус. Даже Геральт, который относился к интересу Лютика с добродушным снисхождением, нет-нет да и рассказывал про тот или иной шрам, что во множестве украшали его тело. И даже теперь, когда Лютик знал истории доброй половины из них, это лишь распаляло его интерес к остальным.
Что же касалось Эскеля…
Когда они остановились на последний ночлег — до Каэр Морхена оставался всего один дневной переход, — Геральт, глядя в костер и бездумно вертя в руках оструганную палочку, вздохнул:
— Шрамы Эскеля. Ты поймешь, какие. Знаю, ты бываешь… любопытен.
Лютик закатил глаза — опущенное «до безобразия» или «пиздец как» буквально повисло между ними, искрясь в морозном воздухе, — но благоразумно промолчал, почувствовав важность момента.
— Их оставило его дитя-неожиданность. Теперь она мертва. От его руки. — Ведьмак поднял голову и ожидаемо посмурнел, увидев расширенные от восторга и любопытства глаза Лютика. — Не каждый ребенок-предназначение вырастает особенным в хорошем смысле слова. И история эта не из тех, что приятно рассказывать у огня, — добавил он с нажимом.
Лютик сделал жест, словно запирает рот на замок и выкидывает ключ, и даже покивал — не без сочувствия, но несколько рассеяно. Золотые глаза Геральта подозрительно сузились.
— И никаких баллад, — предупредил он, угрожающе наставив на барда палочку. — Вообще ни звука в крепости об этой истории!
— Геральт! — неподдельно возмутился тот, вскакивая с нагретого места и упирая руки в бока.
Некоторое время они сверлили друг друга упрямыми взглядами через взметающиеся к кронам сосен искры, а потом ведьмак помотал головой и потер переносицу.
— По крайней мере, не складывай ее при нем, — проворчал он, и Лютик поднял руки в знак того, что принимает это вполне справедливое условие.
Собственно, теперь, спустя несколько недель с тех пор, как Лютик впервые оказался в ведьмачьей крепости, он пришел к выводу, что считать внешность Эскеля «разбойничьей» или «угрожающей» смог бы разве что человек, который прообщался с ним не больше четверти часа.
Он был спокойным, рассудительным, легко признавал ошибки и мог сгладить самый жаркий спор или разрядить самую напряженную атмосферу хорошей шуткой. В балладе, которую Геральт пытался запретить складывать, Лютик уже вовсю описывал его как красивого суровой ведьмачьей красотой и пел беззастенчивые дифирамбы улыбке, скулам и мягкому прищуру золотых глаз. Темы шрамов он пока опасался касаться, подспудно чуя, что поставленные в одну строку «касаться», «шрамы» и «Эскель» могут привести к совершенно неожиданным последствиям.
— Что ж, — Эскель между тем аккуратно положил в свой осадный ряд «Короля», и Лютик издал самую чуточку преувеличенно изумленный вздох, словно с полчаса назад и не подглядел оставшиеся у него карты.
Геральт закатил глаза. Эскель, поиграв бровями, озорно подмигнул барду. Фыркнув от смеха, Лютик сунул нос в кубок, но тот оказался пуст. Он, не убирая лютни с колен, неловко попытался вытащить пробку из бутыли с вином, но Геральт, отведя его руки, налил сам, пока Эскель наполнял ведьмачьи кружки.
Отсалютовав друг другу, выпили. Геральт снова уставился в карты. Лютик, знавший содержимое и его колоды тоже, в свою очередь поиграл бровями, исподтишка показывая Эскелю большой палец. Тот сначала улыбнулся, потом недоверчиво нахмурился, снова окидывая взглядом расклад. Лютик прижал руку к сердцу, изображая оскорбленную до глубины души невинность, и тут Геральт, подняв голову, поймал их на горячем.
Эскель, прикусив полную нижнюю губу, опустил взгляд на единственную оставшуюся у него карту, а Лютик принялся бренчать на лютне незатейливый мотивчик.
— Курва вашу ж мать, сволочи, — с чувством выругался Геральт, и Лютик с Эскелем прыснули со смеха.
Геральт бросил карту на стол. «Чародейка». Эскель с еле сдерживаемой улыбкой положил перед ней «Дракона», не оставляя ему ни единого шанса. Лютик наиграл бравурную мелодию одного из реданских маршей, положил лютню и, устроив подбородок на переплетенных пальцах, выжидательно уставился на Геральта. Эскель сделал добрый глоток из кружки, в его золотых глазах искрился смех.
Геральт молча перевел взгляд с одного на другого, а потом усмехнулся, мотнул головой — прихваченные небрежно завязанным шнурком волосы мазнули по широким плечам — и, поднявшись, принялся неторопливо распускать узел ремня. На светлой коже вспыхивали и гасли охряные отсветы разведенного в большом камине огня, и в их неверном свете шрамы, казалось, выделялись еще ярче.
Лютик, почувствовав, как неумолимо тяжелеет в паху, с грохотом убрал со стола ноги.
Геральт потянул штаны вниз обыденным, не рассчитанным для того чтобы покрасоваться, движением. Подштанники чуть сползли следом, открывая дорожку белых волос и литые мышцы плоского живота, словно вышедшие из-под резца скульптора.
Эскель тоже как-то странно пошевелился на скамье и одним махом осушил кружку до дна. Пролитые капли упали на грудь, растворились в поросли темных волос. Лютик на ощупь поднес свой кубок к губам, но тот опять оказался пуст. Впрочем, Эскель тут же его наполнил.
Штаны Геральта меж тем уже едва держались на бедрах, а натянувшаяся ткань подштанников не оставляла простора воображению. Внезапно створки дверей вогнулись под яростным порывом ветра — пламя в камине встревожено забилось, по стенам заметались блики — и с грохотом вернулись на место. Лютик вздрогнул, заморгав. Эскель тряхнул головой и прочистил горло.
— Этого довольно, Волк. Мы с бардом не хотим, чтобы ты себе что-нибудь отморозил, — тон был легким, но что-то в голосе или, быть может, в выражении золотых глаз заставило Лютика навострить уши.
Геральт помедлил всего мгновение, но прежде чем успел что-то сказать, двери снова дернулись в пазах и надсадно заскрипели. Он вздохнул.
— Надо приладить еще засов, иначе к утру их к лешему выбьет.
— И придется до обеда чистить тут снег, — согласно откликнулся Эскель, поднимаясь. Ножки скамьи со скрежетом проехались по каменным плитам пола.
— До вечера, — тоном неисправимого пессимиста пробурчал Геральт, возвращая штаны на место и натягивая на босу ногу сапоги.
Пока под завывания ветра и скрип петель ведьмаки возились с засовами, Лютик подбросил в камин еще дров — в крепости, по его мнению, всегда было несколько зябковато.
Шум метели стих, оставленный за накрепко закрытыми теперь дверьми. Ведьмаки вернулись, отряхивая руки, дружно заглянули в кружки, и Геральт налил обоим. Лютик присоединился к молчаливому тосту. Вино огнем прокатилось вниз по пищеводу, ударило в и без того легкую и звонкую голову — пусть и не его любимое туссентское, зато оно как нельзя лучше подходило к здешнему климату и обстановке.
— Спать? — спросил Геральт, словно бы ни к кому в отдельности не обращаясь.
Лютик машинально кивнул, закидывая на плечо ремень лютни и, подумав, прихватил бутылку.
— Определенно, — согласился Эскель. — Идите, я тут… — Он принялся неторопливо по одной карте складывать колоду.
Геральту собирать было особо нечего — куртка, рубаха да клинки, которые он обычно держал в голенищах сапог. Проходя мимо Эскеля, он положил руку ему на плечо и задержал там. Они молчали — стоя у выхода в полутемный коридор, Лютик отлично видел их силуэты в свете ярко разгоревшегося в камине пламени, — но Эскель вдруг усмехнулся, словно в ответ на какие-то слова, похлопал Геральта по руке и вернулся к разбросанным по столу картам.
Помедлив, Геральт убрал руку и зашагал к Лютику. И если по лицу его было сложно что-то прочитать, то походка теперь уже была не расслабленной, какую бард наблюдал с самого первого дня здесь, а напряженной и пружинистой, как на охоте… или когда ведьмак был раздражен и расстроен. Натянувшая губы улыбка, когда он поравнялся с Лютиком, не коснулась глаз. Опустившаяся на поясницу ладонь, казалось, была тяжелее обычного.
Промерзшее изнутри полешко с треском лопнуло в камине, рассыпая ворохи искр. Пламя взметнулось высоко, и в его свете, оглянувшись напоследок, Лютик увидел, что Эскель больше не собирает колоду, а просто глядит на лежащую сверху карту. «Любовники».
Он резко затормозил, крутанувшись на каблуках, и поймал Геральта за локоть.
Для Лютика никогда не было тайной то, что порой случается в закрытых мужских сообществах. В конце концов, он сам несколько лет провел в студенческом городке Оксенфурта, где жаков-мужчин всегда размещали отдельно от девушек. И даже если бы не это — он был служителем искусств и человеком широких взглядов, люди привлекали его прежде всего душевными качествами, а не тем, что находилось между ног.
Лютик вдруг осознал, что уже какое-то время стоит с открытым ртом, пытаясь каким-то образом уложить вот это все в простые и понятные слова для Геральта, и что ведьмак глядит на него с мягкой улыбкой, полной благодарности и тепла.
— Братец? — тихо позвал Геральт, обернувшись, и нечто такое в тоне его голоса, прозвучавшего тише, мягче обычного, подсказало Лютику — его догадки об этих двоих верны.
Поднимаясь на второй этаж восточного крыла, где размещалась часть остававшихся пригодными жилых помещений, молчали, но молчание это было наполнено уютным принятием, ощущением принадлежности и — в немалой степени — предвкушением, искрящимся в воздухе вокруг них, словно вихрь пузырьков в бокале с лучшим туссентским шампанским.
На узкой каменной лестнице то и дело попадались факелы, дававшие хоть немного света, и Лютик в который раз ощутил прилив благодарности за эти маленькие знаки внимания — ведьмаки прекрасно видели в темноте и в таком освещении не нуждались. Зато у него сейчас была возможность разглядывать идущего на полшага впереди Эскеля глазами любовника, а не просто почитателя суровой красоты, воспевающего с помощью рифм предмет своего платонического обожания.
Во многом похожий на Геральта — такой же разворот широких плеч и мощные мышцы спины, — Эскель обладал более массивным, не таким жилистым торсом и широкими мускулистыми бедрами. Лютик поневоле задумался, велики ли будут различия ниже пояса, и ведьмак, словно почувствовав его взгляд, подмигнул, чуть повернув голову. Вздернутый шрамом уголок губ дрогнул в улыбке, и Лютик почувствовал, как рот наполняется слюной, а низ живота — тяжестью. Геральт у него за спиной тихо фыркнул.
Эскель толкнул дверь в их комнату как гость — первым.
— Свет, — переступая порог, тихо подсказал из-за плеча Лютика Геральт, со времени посадского приключения привыкший учитывать в немудрящем кочевом быту человеческие потребности барда.
Спускаясь на ужин, они подкинули в камин дров, но сейчас тот был полон углей, а крошечные язычки пламени лениво обгладывали единственное оставшееся не прогоревшим полешко.
Лютик скорее почувствовал, чем увидел, как двигается массивный силуэт Эскеля, а потом, разбуженное новыми дровами и ведьмачьим знаком в камине, загудело пламя, охряные отблески легли на стены, затянутые выцветшими гобеленами от сквозняков. Он заморгал, а когда глаза привыкли к свету, оказалось что Эскель стоит прямо перед ним. И внезапно Лютик, который, может, и уступал ведьмакам с четверть дюйма роста, но телосложением обладал отнюдь не тщедушным, отчетливо осознал, насколько эти двое превосходят его в выносливости и силе.
Лютик сам не знал, отчего попятился, вдруг оробев, но сзади стукнул опускаемый засов, и в следующий миг он уперся спиной в широкую грудь Геральта. Оскаленная волчья пасть медальона уткнулась ему ровно промеж лопаток.
Эскель не двигался — не приближался, не протягивал рук, — просто смотрел, как и сам бард недавно — с любопытством, предвкушением и теплотой. Геральт бросил одежду на стоявший у стены сундук, сверху упали кинжалы. Это заняло не дольше нескольких ударов сердца, и мимолетное смятение оставило Лютика так же быстро, как накатило. Он тряхнул головой — спутанные каштановые пряди упали на лицо — и подался вперед.
Эскель, метнув быстрый взгляд ему за спину, двинулся навстречу. Его большие руки с мозолистыми от меча ладонями мягко коснулись лица Лютика, погладили скулы и неторопливо провели по проступившей с утра щетине. Золотые глаза смотрели с желанием, и бард тихо застонал, приоткрывая губы и смутно ощущая, как с его плеча снимают ремень лютни, а из пальцев вынимают горлышко бутыли, про которую он и думать забыл.
Если целовать Геральта было как отдавать себя на волю реки — тихой в заводях и бурной на перекатах, — то целовать Эскеля было все равно что пить хмельной мед. Пусть его рот и отдавал горечью настойки, но губы и язык оказались искусны и сладки, и он, кажется, ничуть не возражал против того, что Лютик, будто одержимый, раз за разом поглаживал языком стянутую кожу шрама, пересекающего уголок его рта.
Пальцы Лютика изнывали от желания прикоснуться наконец к этим отметинам, но что-то упорно тянуло его руки назад. Не отрываясь от губ Эскеля, он протестующе заворчал.
— Тише, тише, пташка ты певчая, — раздался над ухом добродушный смешок Геральта, и Лютик осознал, что с него снимают подбитый мехом кафтан и что он единственный из них троих оставался еще полностью одетым.
Кафтан отправился следом за курткой Геральта, и Лютик, наконец освободившись, отстранился, чувствуя, как колотится сердце и горят губы. Протянул руку. Эскель молча ждал, чуть склонив голову набок, словно нарочно, чтобы пламя камина ярко подсвечивало борозды шрамов. Геральт неподвижно стоял у Лютика за спиной, и ему вдруг пришло в голову, что, возможно, ведьмаки обсуждали меж собой его маленький фетиш. Он почувствовал, как вспыхнули щеки, и этот жар прокатился по телу оглушающей волной, оседая в паху, где моментально сделалось горячо и тесно.
Геральт оттянул широкий ворот его сорочки и мягко поцеловал сначала в плечо, потом в то местечко, где оно переходило в шею. Лютик прикусил губу и наконец — наконец-то! — коснулся этих восхитительных шрамов.
Большой палец осторожно скользнул поперек прочерченной отметинами щеки Эскеля, впитывая ощущение неровных впадин и выпуклых рубцов. Крылья носа ведьмака расширились, золото глаз словно бы потемнело, а пальцы Лютика уже вспорхнули вверх, отвели с его лба темные пряди. Кончики указательного и среднего невесомо коснулись кожи там, где начинались отметины, скользнули вниз, погладили бровь и веко — ресницы Эскеля дрогнули, широкая грудь поднималась теперь чуть чаще. Геральт, покрывал плечи и шею барда поцелуями, не спеша распуская небрежную шнуровку его сорочки.
Затаив дыхание, Лютик продолжал неторопливое путешествие вниз по лицу Эскеля, следуя за изломанными линиями рваных отметин. Когда кончики пальцев коснулись верхней, навсегда чуть вздернутой теперь губы ведьмака, из груди непроизвольно вырвался короткий хнычущий звук. Кожу под ухом тут же обожгло дыхание Геральта.
— Осторожнее, — ухмыльнулся тот, обращаясь к Эскелю. — Он может кончить только от этого.
Лютик всхлипнул, бедра его непроизвольно подались вперед, но Геральт уже умело сжимал его прямо сквозь плотную ткань узких по последней новиградской моде штанов, не давая излиться. Эскель, не отстраняясь, вздернул рассеченную шрамами бровь, и Лютик ощутил вибрацию его голоса кончиками пальцев, когда тот усмехнулся:
— Ну, нет, у нас на него другие планы.
Геральт с согласным ворчанием прикусил Лютика за плечо и взялся за пуговицы его гульфика, а Эскель, вытаскивая из штанов, потянул вверх подол сорочки.
Коснувшийся обнаженной кожи воздух их маленькой спальни, наверное, был по меньшей мере прохладным, но Лютику казалось, что внутри у него полыхает костер. Геральт, отпустив его, легонько подтолкнул к кровати. Шлепнувшись голым задом на груду шкур и пестрых каэдвенских пледов, Лютик принялся стаскивать сапоги и выпутываться из неудобно узких штанин, беззастенчиво поглядывая на занятых тем же самым ведьмаков.
В отличие от барда, в их движениях не было жадного нетерпения, а внимательные взгляды, которыми они обшаривали друг друга, были полны не только вожделения. Они двигались практически в унисон, как люди, долго жившие бок о бок, под покрытой шрамами кожей перекатывались литые мышцы, в одинаково золотых глазах вспыхивали и гасли искры, и во всем этом ясно читалось, что связывает их много большее, нежели постельные утехи, нечто куда более искреннее и глубокое.
Во все глаза глядя на них, Лютик замер, забыв даже про стащенные с таким трудом штаны. Такими взглядами встречают после войны, когда внимательно отыскивают друг на друге новые незнакомые отметины, внезапно понял он. А еще — что совсем не испытывает ревности.
Он никогда не был сторонником моногамии, а в этой маленькой комнате, посреди промерзшей, затерянной на краю света крепости, и вовсе не было места соперничеству. Все, чего ему сейчас хотелось — разделить с ведьмаками глубину их чувства, дарить и получать, узнать их совместную историю, ее светлые воспоминания и незримые шрамы. И, может быть, вплести в узор их судьбы свою собственную.
Словно уловив его мысли, ведьмаки переглянулись, улыбаясь, и вдруг стремительный, как вихрь, Эскель сгреб Геральта в стальной захват, из которого тот, впрочем, выкрутился без видимого труда и в свою очередь сделал подсечку, роняя Эскеля на жалобно скрипнувшую кровать. Тот рухнул с тихим «О-оф!». Его затвердевший член не прижимался к животу, а тяжело покачивался меж разведенных бедер, и был, решил Лютик, не длинней, чем у Геральта, но определенно толще.
Рот Лютика наполнился слюной, хотя он даже не мог решить хочет ли скорее ощутить эту тяжесть у себя во рту и подразнить чувствительную головку, забираясь языком под крайнюю плоть, или почувствовать, как Эскель наполняет его собой, прежде чем отлюбить как следует. Но все это стремительно вылетело у него из головы, когда ведьмак, подтянувшись на кровати повыше, поманил его к себе.
— Кажется, я знаю, что тебе может понравиться, соловушка.
Он стряхнул лежавший во впадине меж ключиц медальон за плечо, напряг мышцы широкой груди, и к пересекающему ее наискось шраму мгновенно прилила кровь, а между налитых мышц образовалась ложбинка. Лютик сглотнул; его стояком можно было уже заколачивать гвозди, и дважды приглашать его не пришлось.
Он перекинул ногу через торс Эскеля, поерзал, устраиваясь так, чтобы член улегся в эту манящую впадину, и тут замер, нахмурившись.
— Я не сделаю тебе больно? — Он с сомнением поглядел на все еще казавшиеся воспаленными и только-только зажившими рубцы. Выражение лица Эскеля странным образом смягчилось, словно его уже очень-очень давно никто ни о чем таком не спрашивал. Улыбнувшись, он положил руку Лютику на бедро и несильно сжал.
— Разве что ты решишь на них с размаху упасть, но я отчего-то уверен, что у тебя другое на уме.
Геральт у Лютика за спиной издал мягкое одобрительно-согласное «Хм-м», и бард ощутил запечатленный меж лопаток поцелуй. Эскель приглашающе свел мышцы груди руками, углубляя и сужая ложбинку, и сил ждать дольше не осталось.
Даже если бы ощущения скольжения кожи о кожу и крепости мышц каким-то непостижимым было бы образом недостаточно, то от одного вида собственного члена, раз за разом задевающего края свежих рубцов, яйца у Лютика поджимались, и внутри все скручивалось в тугую огненную спираль.
Грудь Эскеля вздымалась, так, словно Лютик ровным счетом ничего не весил. Он слышал за спиной влажные сочные звуки минета, но не мог отвести взгляд от полуприкрытых глаз Эскеля и побелевшей нитки шрама на закушенной нижней губе. Не удержавшись, он коснулся-таки набухшего рубца кончиками пальцев, практически уверенный, что обожжется.
Шрам действительно был горячим и еле ощутимо пульсировал в такт не по-ведьмачьи быстрым ударам сердца. Геральт глухо, придушенно застонал, как делал всегда, расслабляя горло. Эскель запрокинул голову, накрывая все еще толкающийся меж мышц его груди член рукой, и Лютик со вскриком кончил, беспомощно ловя губами воздух и выплескиваясь белесыми каплями на грудь шею и подбородок сотрясающегося в оргазме ведьмака.
Ватные ноги разъезжались на гладком меху, дрожащие руки отказывались держать, и Лютик, все еще пытаясь отдышаться, повалился на бок в ворох шкур и пледов. Широкая ладонь Эскеля мазнула его по бедру, накрыла колено и так и осталась там лежать, большой палец выводил незатейливые узоры на разгоряченной коже.
Рядом шевельнулась большая поджарая тень, горячие мокрые губы коснулись виска Лютика, а потом, нависнув над Эскелем, Геральт принялся слизывать потеки и капли семени, постепенно поднимаясь от груди вверх к шее и подбородку, пока тот не повернул голову и губы их не сомкнулись.
Больше всего этот поцелуй напоминал схватку хорошо знакомых поединщиков, давно знающих приемы, уловки, сильные и слабые стороны друг друга и получающих удовольствие от самого боя, а не мимолетного торжества победы.
Их губы соприкасались то нежно и почти целомудренно, то так жадно, что было слышно клацанье зубов. Ладонь Геральта лежала на прочерченной шрамом щеке, и большой палец нежно поглаживал отметины там, где они пересекали бровь и веко. И, глядя на это мягкое утешающее движение, Лютик вдруг задумался, как у них это началось.
До испытания травами, когда крепость была полна разновозрастных мальчишек, ночующих вповалку в общей спальне? После, когда из всех испытуемых выжили они одни? Нет — Лютик ощутил внезапную вспышку озарения — позже, когда они были молодыми ведьмаками, готовившимися впервые выйти на большак.
Он почти увидел это внутренним взором: тесная комната, такая же, как эта, первое прикосновение — отчаянное, как прыжок в омут, и последовавшая за ним волна облегчения, что и так тебя примут тоже, и обжигающий жар возбуждения, увлекший их обоих в ревущий водоворот страсти. Где-то на задворках сознания беспорядочным хороводом крутились рифмы, кончики пальцев зудели от желания схватить перо, но Лютик не мог заставить себя отвести взгляд от открывающейся перед ним картины.
Эскель зарылся пальцами в волосы на затылке Геральта и развел ноги шире, его член уже снова наливался тяжестью. Бедра Геральта двигались в набирающем темп ритме, пачкая их животы смазкой. Он оторвался от губ и теперь покрывал короткими жадными поцелуями-укусами шею, подбородок и плечи. Оба их медальона лежали у Эскеля на груди, цепочки позвякивали при каждом движении.
Лютик раздумывал о том, сколько лет прошло с первого выезда на большак до того, как они снова встретились. Глядели ли они друг на друга через стол в большом зале, как сегодня? Провели ли первую же ночь в одной постели, или обоим потребовалось время, чтобы среди знакомых стен вернулось ощущение безопасности, чтобы узнать друг друга заново?
В паху снова сделалось горячо и тяжело. Облизнув ладонь, Лютик обхватил стояк кулаком. Удерживающий себя на одной руке Геральт, почти повторяя его движение, втянул в рот пальцы, вынул обильно смоченные слюной и скользнул рукой меж разведенных ягодиц Эскеля, а потом крепко уперся в шкуры по обе стороны его головы и плавно повел бедрами, мягко толкаясь вперед. Меж бровей у Эскеля собралась и почти сразу разгладилась глубокая складка, а еще через несколько ударов сердца он скрестил ноги у Геральта на крестце, притягивая его ближе к себе и в себя.
Лютик закусил губу, рука двигалась все быстрее. В голове вспыхивали смутные образы, словно то, что он видел перед собой, накладывалось на его возбужденные фантазии об их первом разе после разлуки. О том, как они нашли друг на друге первые шрамы. О реакции Геральта на отметину у Эскеля на лице. Наверняка ведь ляпнул первое, что в голову пришло, вроде «Перещеголял», подумал Лютик, отчетливо представив выражение лица Эскеля при этом: смешение растерянности, благодарности за поддержку и чего-то вроде «иди к лешему».
Эскель издал гортанный стон, выдергивая Лютика из фантазий. Бедра Геральта двигались в уверенно ускоряющемся ритме. Мошонка мягко шлепала по внутренней стороне ягодиц. На боку Эскеля там, где меж животами ведьмаков был зажат его член, блестели влажные потеки смазки.
Колени Геральта скользили по гладкому меху, и он с глухим, волчьим почти рычанием развел ноги шире. Эскель дернулся всем телом, меж бровей его снова появилась глубокая складка, но выражение лица выдавало чистый экстаз. Рот его приоткрылся, и, глядя на рассекающую губы отметину, Лютик всхлипнул, почувствовав, как поджимаются яички и неумолимой волной подкатывает оргазм…
— Эй, для этого еще рано, соловушка, — его с силой потянули за пальцы ног, заставляя открыть непонятно когда зажмуренные глаза. Подбирающаяся волна схлынула впустую.
Эскель смотрел на него затуманенными глазами и улыбался своим невозможно прекрасным, сводящим с ума ртом. Голос у него был низкий и хриплый:
— Давай-ка…
Он мотнул головой, обозначая этим движением и глазами, что имеет в виду, и Лютику, когда до него тоже дошло, пришлось крепко пережать основание члена и вспомнить парочку самых катастрофических своих любовных приключений, чтобы не кончить на месте.
— Хм-м? — Геральт поднял голову от покрытого пламенеющими засосами плеча Эскеля. Взгляд у него был расфокусированный, поплывший, покрасневшие губы припухли и блестели от слюны, растрепавшиеся волосы липли к мокрому от пота загривку.
Эскель, усмехнувшись — любое движение его губ отзывалось прямиком у барда в паху — закинул руку на шею Белого Волка и, опустив ноги, развел бедра шире, давая Лютику место.
Внутреннюю сторону левого бедра Эскеля практически от паха стягивало полукружье старого рваного шрама, оканчивающегося во впадине под коленом, и Лютик, моментально забыв про собственный покачивающийся стояк, нагнулся, чтобы проследить языком эту отметину.
Кожа была чуть солоноватая от проступившего пота, короткие жесткие волоски щекотали язык, пока бард лизал и прихватывал губами неровности рубца, неторопливо продвигаясь от колена вниз туда, где бедра Геральта удерживали ноги Эскеля разведенными.
Губы Лютика плавно перебрались на кожу Геральта. Языком он прочертил на задней стороне бедра жаркую влажную линию и несильно сжал зубами нежную складку под ягодицей там, где у него была почти незаметная, если не знать, звездообразная отметина, историю которой тот никак не хотел рассказывать, несмотря на все ухищрения
Эскель издал тихий полузадушенный стон, когда бедра Геральта дернулись, сбиваясь с ритма. Лютик кончиками аккуратно подстриженных ногтей провел по напрягшимся ягодицам сверху вниз, а потом с внутренней стороны наружу, сильней разводя их в стороны. Тонкие бесцветные волоски не скрывали сжатого розового отверстия, и член Лютика дернулся, охотно напоминая о себе.
Бард сжал его рукой, позволив себе лишь несколько быстрых движений, собрал обильно выступившую из щелки смазку, а потом в голову ему пришла идея получше.
Звук, который издал Геральт, когда он, мазнув кончиком носа по его мошонке, проехался языком от нее вверх по расселине между полушарий до самого копчика, невозможно было описать никакими словами — хоть рифмованными, хоть нет.
Лютик самодовольно хмыкнул, обвел сморщенную кожу вокруг ануса неторопливым движением языка и был вознагражден вторым настолько же неописуемым звуком. Рот наполнился слюной, и это было как никогда кстати. Он с энтузиазмом принялся смачивать нежные складки вокруг входа, собирая и проталкивая слюну языком внутрь и чувствуя, как с каждым движением отверстие расслабляется все больше.
Ритм замедлился. Эскель стонал сквозь закушенную губу, и Лютик видел краем глаза, как дрожат мышцы на внутренней стороне его бедер в попытке удержать подступающий оргазм в узде и растянуть удовольствие.
Под языком влажно хлюпало, слюна стекала ему на подбородок и мошонку Геральта, губы и кожа вокруг рта горели. Он бы потерся стояком о мягкие шкуры, если бы не был уверен, что кончит от этого в одно мгновение.
— Лютик… — хрипло проговорил в плечо Эскеля Геральт, и в одном этом слове было больше мольбы, чем он слышал за все годы их совместных странствий. Ладонь Эскеля успокаивающей тяжестью легла Геральту на загривок.
Во рту пересохло, но это уже было не так важно. Лютик, выпрямившись, взялся за крепкие бедра ведьмака. Головка члена ткнулась в скользкое от слюны отверстие, и для того чтобы она проскользнула внутрь, практически не потребовалось усилий. Лютик замер, шумно сглотнув. Ощущение гладких нежных стенок, обхвативших его, словно дорогая перчатка пальцы, было ошеломительно ярким.
Сквозь гул крови в ушах он слышал, как Геральт дышит хриплыми короткими выдохами. Слышал, как Эскель бормочет что-то ему на ухо, но даже своим музыкальным слухом не мог уловить ничего, кроме повторяющегося:
— Волк… Волк…
Лютик толкнулся глубже, и мышцы так же податливо расступились перед ним и сжались вокруг.
— Геральт, — простонал он, наклоняясь поцеловать покрытую шрамами спину и входя до самого конца, до мягкого шлепка мошонки по ягодицам. Тот замер, почти не дыша, а потом длинно, рвано выдохнул. Он практически лежал на широкой груди Эскеля, и Лютик видел, как дрожит рука, которой он пытался удерживать вес своего тела.
— Леший тебя задери, Лютик, — пробормотал наконец Геральт. Слова сливались, окончания смазывались. — Хотя… — Он приподнялся на локтях и медленно распрямил руки, заставив Лютика судорожно втянуть воздух. Мышцы спины под блестевшей от пота кожей напряглись. — Лучше пусть все-таки меня…
Эскель усмехнулся, но смешок быстро превратился в стон, когда Геральт подхватил его под колено одной рукой и резко толкнулся бедрами.
Потерявшийся в ощущениях он даже не пытался задавать ритм. Эскель глухо вскрикивал, его пальцы все сильнее впивались тому в загривок и плечо. А Лютик чувствовал себя так, слово трахает их обоих. Вообще-то хорошо знакомое ему ощущение, что можно, не сдерживаясь, вколачиваться на полную силу, можно не бояться наставить засосов и отметин зубов, ударило в голову не хуже ведьмачьего самогона. И он вколачивался, стискивал бедра Геральта до синяков и целовал его шрамы, слизывая пот, от которого щипало припухшие губы.
Кажется, Эскель что-то пробормотал… или простонал… В ушах шумела кровь, в голове было звонко и пусто, и все, о чем мог думать Лютик — о следующем мучительно-сладком толчке в горячую глубину ведьмачьего тела. Его взгляд метался от ярких от его собственных губ и зубов шрамов на спине Геральта, к покрасневшему, растянутому отверстию, в которое раз за разом погружался его член.
А потом Эскель вскрикнул, выгибаясь, несмотря на их вес, голова его запрокинулась, на шее натянулись жилы, верхняя губа задралась в животном почти оскале, открывая Лютику прекрасный вид на рваную линию шрама, уходившую на внутреннюю сторону губы, и натуго скрученная внутри пружина распрямилась, обрушивая его в водоворот оглушительного оргазма.
Некоторое время — Лютик даже предположить не мог, какое именно, — он ничего не соображал. Когда способность чувствовать и мыслить начала потихоньку возвращаться, ему показалось, что он лежит на нагретом солнцем и покачивающемся на волнах плоту.
Плоту?
Он разлепил глаза. С выцветшего гобелена на него смотрел месяц, заливавший призрачным светом долину, в которой с некоторым трудом, но все же угадывались окрестности Каэр Морхена. Он лежал, распластавшись на Геральте, и то, что он принял за покачивание волн, оказалось на самом деле вздымавшейся от тяжелого дыхания спиной. Эскель был по-прежнему погребен под ними, и Лютик со стоном сполз с ведьмаков и шлепнулся на задницу в груду сбитого их ногами меха. Член выскользнул, из покрасневшего припухшего отверстия на сморщенную мошонку потянулась нитка белесого семени.
Геральт со стоном приподнялся на локте и рухнул на бок рядом с Эскелем, его член все еще слабо подрагивал.
— Вы двое… — глухо пробормотал он, не открывая глаз. — Так и знал, чем все это закончится…
Эскель с Лютиком, переглянувшись, фыркнули в унисон.
Некоторое время в комнате было слышно только их загнанное, постепенно успокаивающееся дыхание, веселое потрескивания огня в камине да голодное завывание метели высоко в трубе.
— Пить, — наконец сказал Эскель в потолок и вяло пихнул Геральта в плечо. — Я знаю, у тебя есть, Волк.
Геральт протестующее замычал, но все же сдвинулся ближе к краю кровати. Пошарив по полу рукой, он достал едва початую бутылку и сунул ее приподнявшемуся на локте Эскелю. Вытащив пробку зубами, тот выплюнул ее так, что она улетела куда-то в угол комнаты, и в несколько жадных глотков ополовинил содержимое. Несколько капель пролилось, по изломанным линиям шрама скатилось к подбородку и шлепнулось на грудь, но Лютик не мог оторвать взгляда от его обхвативших бутылочное горлышко губ. Обмякший член заинтересованно дернулся — может, у него и не имелось ведьмачьей выносливости, но молодость была на его стороне.
Эскель опустил бутылку, вздернул рассеченную шрамом бровь, и Лютик почувствовал, что даже после всего, что тут только что случило, жарко краснеет.
Ведьмак добродушно усмехнулся, сунул бутылку Геральту — тот, не открывая глаз и пролив половину, прикончил оставшееся — и, перегнувшись через край ложа, дотянулся до бутыли, принесенной Лютиком снизу. Пробка улетела следом за первой, но вместо того, чтобы протянуть бутыль барду, Эскель поднес горлышко к его лицу и наклонил немного.
Взгляд ведьмака был прикован к его губам, и Лютик, не удержавшись, устроил небольшое представление, медленно обведя припухший рот кончиком языка, а потом проделав все то же самое с горлышком бутылки. Рука Эскеля не дрогнула, но взгляд сделался голодным, а лежавший на бедре член окреп и поднялся в считанные мгновения. Лютик ухмыльнулся, накрывая горлышко губами.
Утолив жажду, он отпустил бутыль с самым непристойным звуком, на который только был способен. Эскель, засмотревшись, среагировал на долю секунды позже, и вино сладкими ручейками потекло по подбородку и груди. Ни капельки не смущенный, ведьмак пристроил бутыль на полу у кровати, придвинулся к Лютику почти вплотную и мягко, едва нажимая, провел большим пальцем по губам, собирая влагу и не столько стирая, сколько размазывая липкий след. Бард, дразнясь, мазнул языком по мозолистой подушечке, и Эскель издал странный глухой звук, немного похожий на волчье рычание.
Зашуршали шкуры — Геральт перекатился на бок и подпер голову рукой, наблюдая за ними со смесью интереса и желания. Лютик почувствовал, как под взглядами ведьмаков приливший к щекам жар стекает вниз на грудь и шею. Стояк уже снова прижимался к животу.
— Соловушка, — голос у Эскеля был низкий, мягкий. Яркое золото чуть прищуренных глаз потемнело, ноздри раздувались. Катившаяся по виску капля пота замерла, добравшись до рваной линии шрама, и Лютик быстро подался вперед, ловя ее языком.
Ресницы Эскеля дрогнули, ладони легли ему на бедра. Лютик отвел с лица его мокрые от пота густые темные пряди и коснулся сначала губами, а следом и кончиком языка лба ведьмака, там, где начинались шрамы.
Эскель издал тихий гортанный вздох, ладони его переместились Лютику на зад, сжали упругие гладкие ягодицы. Лютик хныкнул, вскинув бедра, но от своего занятия не оторвался, продолжая исследовать ломаные линии шрамов на лице Эскеля губами и языком столь же тщательно, как часом раньше исследовал кончиками пальцев. Когда он коснулся вздернутой верхней губы, ведьмак потянулся было за поцелуем, но Лютик продолжил ласкать языком вторую отметину, едва задевающую уголок рта, и ту, что вилась рядом.
Жесткая щетина кололась, губы и нежная кожа вокруг рта Лютика горели, но ему казалось, что это оттого, что он чувствует, впитывает отголоски когда-то причиненной Эскелю боли. Когда он неспешно добрался до подбородка, ведьмак с добродушным смешком поднял голову, облегчая доступ. Лютик благодарно заурчал, прикусывая бугрящуюся отметинами кожу. Рядом понимающе хмыкнул Геральт, зашуршали покрывала и, негромко хлопнув, улетела в угол очередная пробка.
Отрываться от шрамов не хотелось. Лютику казалось, что дай ему волю — он мог бы ласкать и вылизывать отметины на лице Эскеля часами. Но хотя ведьмак безропотно позволял ему изучать, целовать и даже покусывать стянутую отметинами кожу, член его уже некоторое время недвусмысленно упирался Лютику в живот.
Запечатлев мягкий поцелуй под его ухом, Лютик издал долгий довольный вздох, надеясь, что тот поймет, насколько он благодарен. Судя по тихому смеху и теплой ладони на спине, Эскель понял.
Лютик поднял голову и провел языком длинную мокрую дорожку вниз по его горлу, прихватил зубами кожу на ключицах, взъерошил носом поросль коротких темных волос на груди и, накрыв губами твердую бусину соска, поиграл с ней языком. В такой близи было отчетливо слышно, как часто колотится у Эскеля сердце.
Лютик сдвинулся назад — ведьмак с ощутимым сожалением убрал руки, — мазнул носом по оскаленной волчьей морде на медальоне — по-прежнему наблюдавший за ними Геральт, накрыл твердеющий член ладонью, — покрывая торс короткими быстрыми поцелуями, спустился к ямке пупка и поднял глаза на Эскеля. Тот все понял моментально.
Когда ведьмак встал на колени, раздвинув для устойчивости ноги, его тяжелый, полностью налитой член закачался у Лютика прямо перед носом. Он облизнул губы, чувствуя, как рот наполняется слюной, и с удовольствием отметил, что Эскель бессознательно повторил это движение.
Лютик приник губами к головке, облизывая и посасывая ее, словно это был переспевший плод, от малейшего прикосновения истекающий сладким густым соком. Вобрал в рот, подразнивая уздечку быстрыми прикосновениями языка, отпустил, слизывая проступившую прозрачную каплю смазки. Эскель втянул в рот нижнюю губу, рваные линии шрамов на подбородке натянулись, руки сжались в кулаки. Лютик неторопливо провел языком по члену от все еще тяжелой мошонки до уздечки, вобрал головку в рот и принялся двигать головой, с каждым разом забирая все больше и больше.
Тяжесть и ощущение заполненности оказались именно такими, как Лютик воображал. Уголки губ уже ныли, и челюсть вскоре должна была неизбежно к ним присоединиться, но этот дискомфорт едва ощущался на фоне глухих стонов ведьмака и мягких движений, которыми тот поглаживал кожу головы, зарывшись пальцами в растрепанную шевелюру Лютика.
Эскель придерживал его бережно, не насаживая на себя, не делая попыток вбиваться в рот на полную длину, но внизу живота у Лютика все сладко сжималось от мысли, что он вполне бы мог. Он застонал, насколько позволял заполнивший рот член, ускорил темп, проделывая языком все трюки, которые знал. Хватка в волосах усилилась, но все равно не была жестокой. Другой рукой Эскель погладил его по щеке, обвел пальцами растянутые вокруг собственного ствола горящие губы, размазывая стекающую на подбородок слюну.
На бедра Лютика сзади легли уверенные руки Геральта, и бард глухо замычал, заставляя Эскеля резко втянуть воздух. Ладонь в волосах перебралась на затылок. Геральт неторопливо огладил его бока, коленом заставил раздвинуть ноги шире, а потом Лютик ощутил меж ягодиц горячее мокрое прикосновение, и еще одно, и еще.
Кажется, Лютик всхлипнул. Руки дрожали, но уверенная ладонь Эскеля скользнула ему под челюсть, помогая удерживать голову в нужном положении. И все, что ему было нужно делать — просто держать рот открытым, позволяя ведьмаку самому задавать глубину и темп, и плавиться под уверенными сильными движениями языка, ласкающего самые потаенные уголки его тела.
Геральт так сжимал его ягодицы, что Лютик был уверен — останутся синяки, но, как преданный поклонник отметин, он мог это только приветствовать. Собственный член стоял так, что было больно, и ему казалось, он кончит от малейшего прикосновения. Язык Геральта исчез, оставляя его раскрытым и влажным. Лютик жалобно хныкнул, бедра Эскеля дернулись, головка члена уперлась в горло, но ведьмак тут же взял себя в руки, подавшись назад.
— Тш-ш, соловушка, — тон был утешающим, а голос был напряженным, хриплым и Лютик чувствовал, как жадно подрагивают кончики пальцев у него на горле. И, задери его леший, он тоже этого хотел.
Горячие губы запечатлели на спине между лопаток барда жаркий поцелуй. Кончики длинных волос пощекотали покрытую потом кожу. Знакомые пальцы снова легли на бедра, в расслабленное отверстие мягко пока еще толкнулся член, и Лютик, боясь, что руки не выдержат двойного напора, схватился за бедра Эскеля. Тот застонал, и в этот момент, когда от Лютика вроде бы уже ничего не зависело, когда он ощущал себя игрушкой в их железных руках, он втянул носом полные легкие воздуха и расслабил горло, насаживаясь на Эскеля так, что кончик носа зарылся в завитки коротких жестких волос у того в паху.
Эскель издал короткий надорванный звук. Его рука, придерживавшая челюсть, переместилась на горло барда, ощущая движения собственного члена внутри. Бедра качнулись вперед, и, хотя Лютик был в этом хорош, из глаз все равно невольно брызнули слезы, а горло спазматически дернулось.
— Соловушка… — прохрипел ведьмак.
— Лютик… — в тон ему простонал Геральт, одним плавным движением бедер наполняя барда собой.
Лютик едва мог соображать. Нос хлюпал, легкие начинали гореть, зад пульсировал сладким чувством наполненности и растянутости. Слезы мешались с каплями пота и слюной, челюсть уже не ныла, а болела, но он все равно этого всего безумно хотел. Он всхлипнул. Ведьмаки толкнулись в унисон.
Наверное, вот так и чувствует себя человек, попадая в настоящий водоворот, мелькнула у него на удивление ясная мысль, хотя перед глазами уже плясали темные пятна, а потом член Эскеля дернулся, ведьмак со стоном подался назад, и рот Лютика наполнился вязким и терпким.
Он попробовал сглотнуть, но горло саднило, и отдышаться никак не получалось. Негнущиеся пальцы соскользнули с бедер Эскеля. Тот тяжело осел на совершенно разоренную теперь постель. По его покачивающемуся члену все еще стекали белесые потеки семени.
Руки подогнулись, и Лютик рухнул на локти. Член Геральта внутри него сдвинулся, задевая ту точку, от которой по всему телу искрами вспыхивало наслаждение. Они застонали в унисон. Лютик уронил голову на руки. Все тело горело, член тяжело покачивался, истекая смазкой на сбившиеся пледы. Он кончиками пальцев ног ощущал подступивший оргазм… и никак не мог кончить.
— Пожалуйста, — всхлипнул он, чувствуя, что буквально тонет в водовороте ощущений. Послевкусие семени на языке, горящие губы, саднящие уголки рта, полыхающие щеки и пощипывание на коже там, где остывал, чтобы тут же выступить, пот. Член Геральта, раз за разом задевающий ту самую, правильную точку. Любое из этого могло отправить его за грань, но все вместе, как оказалось, действовало с точностью до наоборот.
Лютик хотелось одновременно кричать, плакать и кончить уже наконец.
— Тш-ш-ш, соловушка, — Эскель поцеловал его в висок, стирая большим пальцем со щеки проступившие-таки слезы.
Лютик не мог этого видеть, не в таком состоянии, но все равно каким-то образом узнал, что ведьмаки переглянулись.
— Сейчас, пташка, сейчас, — проворковал Геральт, и Лютик ощутил, как сильная рука поднырнула под него, обхватила поперек груди и одним плавным движением вздернула в вертикальное положение.
Стояк Геральта проник еще глубже, зубы впились Лютику в плечо, и он ощутил, как поджимаются давно уже пустые яички, содрогается член, и где-то внутри него наконец распрямилась натуго скрученная огненная пружина.
В ушах прибоем гудела кровь, донося до него лишь обрывки знакомых голосов.
— Ох, пташка же ты певчая… — Геральт. Голос очень открытый и беззащитный.
— Пей, потихоньку только, — Эскель. Гладкое стекло у горящих губ, терпкий вкус прохладного вина.
Темнота. Снова волны…
Вот только в прошлый раз не было никаких волн.
Лютик открыл глаза, поморгал. Большое светлое пятно перед ним обрело узнаваемые очертания и оказалось Эскелем. Тот лежал на боку, подперев голову рукой, и улыбался сытой, довольной до невозможности улыбкой, от которой разительно менялся рисунок его шрамов.
Он улыбнулся в ответ — губы защипало — и разом осознал множество вещей: он тоже лежал на боку, сзади к нему прижималось большое пышущее жаром тело. Зад саднило, но это было то приятное ощущение заполненности, которое долго еще сохраняет сладкое послевкусие основательной ебли.
Лютик не сразу сообразил, как заставить мышцы сжаться, и по глухому стону Геральта понял, что догадался правильно — тот по-прежнему был у него внутри.
— М-м-м…
Геральт поцеловал его в плечо, и под его губами расцвела боль, тянущая, сладкая — Лютик не мог вспомнить почему, но точно знал, что такая ему нравилась.
Эскель проделал тоже самое с уголком его губ и, хотя перед глазами у Лютика все снова расплылось, он ощутил бедром напряженную эрекцию.
Внутри что-то дрогнуло. Он не сможет, только не опять. Он и так ощущал себя, словно все кости, сколько бы их ни было внутри, расплавились, превратившись в студень.
— Ш-ш-ш…
Легкие поцелуи на лбу, виске, плечах и спине ощущались будто ожоги. Мышцы бедра, когда Эскель чуть приподнял его, устраивая стояк между ног, заныли так, словно он самолично опробовал Мучильню.
Лютик будто превратился в сплошной обнаженный нерв — весь, от макушки до огрубевшей кожи на пятках. Он больше не мог разобрать, где кончался он сам и начинался кто-то другой, не мог различить, чьи руки его обнимают, чьи пальцы у него в волосах, чей член у него внутри, а чей толкается между бедер — настолько они переплелись, слились руками, губами, и потной кожей, и даже запахами друг друга.
Единственное, в чем Лютик был сейчас полностью уверен — в том, что исходящая от Эскеля аура принятия и любви, которую он на миг ощутил внизу, когда тот глядел на карту «Любовников», теперь распространялась и на него тоже.
Когда Лютик снова открыл глаза, было невозможно сказать, сколько прошло времени.
В камине все так же весело потрескивал огонь, отбрасывая рыжие отсветы на выцветшие гобелены, худо-бедно защищавшие комнату от сквозняков.
Лютик все также лежал на боку, теперь укутанный пледами и мехами. Эскель тоже по-прежнему лежал рядом, подпирая голову рукой, и улыбка его была все такой же блаженно-счастливой. Разве что Геральт теперь крепко спал, уткнувшись лбом Лютику между лопаток, и его тяжелая рука на пояснице поднималась и опускалась в такт с дыханием.
Лютик на пробу выпростал руку из-под покрывал, пошевелил непослушными пальцами и, когда те подчинились, первым делом мазнул по длинному старому шраму, наискось пересекающему выставленную теперь напоказ внутреннюю сторону предплечья Эскеля.
— Наручи носить не пробовал? — Язык еле-еле шевелился во рту, и ведьмак, поднеся к его губам невесть откуда взявшуюся кружку с вином, помог напиться.
— Ты хуже, чем Геральт, соловушка, — Эскель закатил глаза, но было видно, что он еле сдерживает ухмылку.
Лютик фыркнул:
— Ну, с кем поведешься…
Некоторое время лежали в тишине. Эскель так и не убрал кружку, и пальцы Лютика теперь скользили вверх и вниз по старым и новым отметинам на его предплечье. Ведьмак не отводил глаз от его лица, но Лютик привык к тому, что на него смотрят.
Эскель, вдруг подумал он, вероятно, привык к этому тоже.
— Ты такой красивый, — слова вырвались сами собой, но хоть и шли от самого сердца, оно все равно испуганно дернулось в груди.
Лицо Эскеля на миг застыло, меж бровей обозначилась уже знакомая глубокая складка, и прошло несколько очень долгих мгновений, прежде чем она разгладилась, а вместе с ней с черт ведьмака стекла и непроницаемая маска.
— Знаешь, — Эскель втянул в рот и медленно выпустил нижнюю губу, и Лютик усилием воли заставил себя не смотреть на заблестевшие от слюны росчерки шрамов. — Ты первый за долгое-долгое время, кто с самого начала смотрел на меня так, словно это, — он дернул щекой, и изломанные линии шрамов натянулись, — не испортило меня, а даже наоборот.
Лютик потеребил губу.
— Очень далеко на востоке есть один храм. Мудреный культ и еще более мудреное название, — начал он, неспешно подбирая слова. — Так вот, тамошние мастера на Континенте известны в основном тем, что восстанавливают всякое: посуду, статуэтки из стекла, мрамора, да хоть бы и глины. Безо всякой магии вручную собирают каждый осколочек, даже если тот величиной с половинку ногтя мизинца, — Лютик продемонстрировал свой для наглядности.
Эскель слушал, не перебивая.
— Так вот, скрепляют они это все самой почти обычной смесью: клей, лак… и разве что добавляют, — Лютик сделал паузу, — сусальное золото.
Ведьмак удивленно моргнул, меж бровей снова обозначилась складка, но он уже не мог остановиться.
— Я видел одну их работу в королевском дворце в Цинтре. Здоровенное блюдо шириной с мою руку. Вырезано из целого куска королевского синего агата с редким таким рисунком — словно волны накатывают на берег, когда было целым. — Лютик облизнул губы и удержал руку Эскеля, когда тот дернулся было снова наполнить кружку.
— А когда его увидел я, — продолжил он, убедившись, что вновь безраздельно завладел вниманием, — то ко всей этой красоте добавилась паутинка искристых золотых прожилок. Одна из немногих по-настоящему прекрасных вещей, что мне доводилось видеть, а я много всякого повидал.
Эскель молчал, но в его золотых глазах светилось понимание. Лютик снова погладил шрамы на его предплечье.
— Помню, первое и единственное, о чем я мог думать, глядя на эту красоту — какая богатая у нее история и как она была и есть кому-то дорога.
Лютик умолк. Эскель, вряд ли осознавая это, провел кончиком языка по рассекающим губы шрамам. Выражение его лица менялось так стремительно, что даже наметанный глаз барда не мог распознать все оттенки эмоций до конца. Он уже почти начал нервничать, но тут ведьмак улыбнулся.
— Ему пытался объяснить?
Лютик фыркнул больше от облегчения чем от смеха, закатил глаза и с удивительной точностью скопировал интонации Геральта:
— Целое блюдо, склеенное блюдо — мне до лешего, если в нем будет до краев жаркого.
Они дружно фыркнули и тут же застыли потому, что Геральт зашевелился, приподнялся на локтях и смерил их недовольным сонным прищуром.
— Так и знал, что этим кончится, стоит свести вас двоих в постели, — проворчал он. — Ночь на дворе, угомони… — Слова потонули в богатырском зевке.
— Вообще-то уже утро, Волк, — на миг прислушавшись к завываниям ветра снаружи, улыбнулся Эскель.
— Но там все одно метель, — поспешил успокоить Лютик, целуя Геральта в плечо. — Спи себе, спи.
— Уснешь с вами… — Геральт тем не менее перевернулся на живот, подгреб под себя скомканную наподобие подушки шкуру, шумно выдохнул, и через полминуты дыхание его стало выравниваться.
Эскель, подавив зевок, поставил пустую кружку на пол, натянул плед сначала на Лютика, потом на Геральта, и только потом завозился, устраиваясь поудобнее сам.
Веки у барда отяжелели, глаза слипались. Он уже открыл было рот, чтобы пожелать спокойной ночи, как вдруг в голову ему пришла очередная блестящая идея.
— Эскель? — Спросил он одними губами. Тот вопросительно вскинул бровь.
— Маленький шрам у Геральта под левой ягодицей — он откуда?
— Хм-м, — Эскель озадаченно нахмурился, сонно потер исполосованную шрамами щеку, а потом лицо его просветлело. — А, этот. Это когда…
— Придушу, — глухо пообещал Геральт из недр импровизированной подушки.
Эскель закатил глаза и виновато взмахнул рукой.
Лютик, возмущенно сопя, уже вознамерился было мстительно пнуть Геральта пяткой в бедро, но тот легко перехватил его ногу и крепко прижал своей. Эскель с довольным вздохом положил свою сверху, а рукой пригреб их обоих поближе.
Геральт вслепую ткнулся в его костяшки губами, возмущение Лютика испарилось, словно туман на июльском рассвете.
Через минуту все трое крепко спали, не слыша ни стука дверей, ни шума шагов, и других звуков просыпающейся для нового дня полуразрушенной ведьмачьей крепости, затерянной далеко на севере в горах Каэдвена.
