Chapter Text
Изначально всё рождается совершенным, а затем, начав развиваться, движется вместе с тем к своему упадку. Взять, например, яйца насекомых: белые, круглые и математические совершенные — а затем тварей, которые вылупляются из них. (Заодно взять и путь длиной в тысячелетия, который преодолели виды, чтобы научиться создавать чистейший белый пигмент или безупречную сферическую форму). Таков ход жизни: скорлупа должна треснуть — существо должно появиться — совершенство будет уничтожено. Быть может, бог сотворил наш мир таким, чтобы мы были благодарны хоть за то, что кутаемся в лохмотья, что болеем и умираем, и тела наши погребают в пыли, ибо всё непостижимое для человека скверно и живёт в ужасе, который яйцо неспособно постичь. Знало ли яйцо, что придётся ему пожирать всякую гнусь, знало ли, что будет метаться, безобразное, по земле? Элементарные частицы, составляющие моё тело в его обманчивом здравии, — знали ли они, что я буду повинен в разрушении неповторимого чуда, которое любой мог бы лишь надеяться увидеть? И, если применить это всемирное правило к частному случаю: позволь я Многограннику стоять — что случилось бы тогда?
Всё это я говорю себе затем, чтобы жить, несмотря на нечистую совесть.
Как-то раз Бурах спросил Капеллу, какой цвет был у него — у Данковского.
— У него нет цвета, — ответила она. — В мире нет места, которому он был бы обязан своим рождением. Такова его жертва. Можешь ли ты представить его здесь, Старшина? Он был тёмным созданием, очень красивым…
— Могу. В мире должно быть хоть что-то, принадлежащее только ему.
— Айян присмотрит за Омутом. Это будет как поминовение. Я бы и сама этого хотела, а она всё равно так поступит. Но, прошу тебя, не жди, что он когда-нибудь сюда вернётся. Он сам это чувствовал, я знаю. Уезжая, он не сказал никому ни слова. Даже тебе.
— И ты ничего не можешь сделать?
Она печально взглянула на него, как матери смотрят на своих детей, когда забота становится для них чересчур тяжким бременем.
— Я попробую.
Теперь Бурах вспоминал этот разговор. Столичный гость пролил свою кровь на землю степи, на его землю, и сейчас, войдя в полную силу, Бурах почувствовал линии Данковского ещё до того, как нашёл нужную улицу. Несомненно, он жил здесь. Блестящая чернота, живая амальгама — его знаки. Острый металл, очистительное пламя — его линии. Его цветом, должно быть, был чернильный.
Житель столицы, Данковский имел привычку запирать двери, но после всех писем, оставленных без ответа, Бурах не был настроен ждать. Скорее, он был настроен выбить замок и вломиться без спроса (для него было открытием, как много людей постоянно вертится вокруг, если живёшь в таком огромном городе) — но, как оказалось, можно было просто дать взятку престарелой квартирной хозяйке. Это было почти что доброе дело: выглядела она так, будто нуждалась в деньгах. Ключ без каких-либо пометок она нащупала в ящичке не глядя. Ждать от неё спешки не приходилось, но и медлительность её движений, и то, как она подала ему ключ, и то, как воровато скосила на него глаза — всё выглядело так, будто она пыталась оттянуть свою смерть.
— Пыталась я как-то зайти к нему — до чего ж он неприветливый, прости господи! — и могу вам сказать, что брать у него нечего.
— Я его старый друг, — обиделся Бурах.
— А что ж вы за ним шпионите.
— А ему это нравится. Теперь помолчите.
Бурах поднялся по неосвещенной лестнице. Ключ с трудом вошёл в поржавевшую скважину. Бурах оставил небольшую щель, притворяя за собой дверь: ему казалось, она заедает.
Данковский оставил гореть лампу, но фитиль выкрутил так слабо, что свет не пробивался из-под двери и не был заметен из коридора. Старая карга не обманула. Стены были некрашены, если не считать за краску жирный налёт от сигаретного дыма. Из мебели были шкаф и стол. На столе не было ничего, кроме осколка предметного стекла со следами белого порошка, да самовара, недостаточно старого, чтобы сойти за антиквариат, как бы он ни старался. Рядом с самоваром стояла мерная колба с водой, и стояла не первый день — судя по пыльной плёнке на поверхности воды. У окна находилась низкая и узкая кровать, то ли тщательно заправленная, то ли не использовавшаяся по назначению. Само окно больше походило на световой люк: низкий потолок шёл под наклоном, и угол ската был таким, что даже днём обитатель этой конуры не видел ничего, кроме неба.
Бурах обошёл комнату, свыкаясь с ролью незваного гостя. Бакалавр расставил ширмы по всему свободному пространству — может быть, под впечатлением от интерьеров Города-на-Горхоне, — словно пытаясь отгородиться от давящей пустоты остальной квартиры.
На письменном столе царил хаос, для Данковского, несомненно, представлявший безупречно организованную систему. У каждого интеллектуала есть свой собственный стиль наведения беспорядка. Бураху хватило беглого взгляда, чтобы понять: своей писаниной Данковский загонял себя в угол, и весьма резво. Сплошные теории, никаких доказательств нет — и не будет никаких доказательств, потому что нет Танатики. Конечно, Данковский не мог этого не осознавать. Он писал с сильным нажимом, в нескольких местах бумага была продырявлена. Бурах знал этот почерк — так Данковский писал в условиях жестокого давления.
Он вдруг заметил уголок листа, сложенного и подсунутого под микроскоп. Странно: остальные записи были разбросаны по столу или собраны в стопки.
Это оказалось письмо — одно из тех, что он собственноручно отправил не так уж давно.
«Я собираюсь приехать в столицу. Хочу с тобой увидеться. Бурах».
Нахмурившись, он перевернул листок. Почерк Данковского был быстрым и небрежным:
«Артемий,
Мне всё равно, что творится в этой чёртовой дыре. Хочешь рекомендацию профессионала? Если чума вернётся, сожги там всё дотла. С меня хватит. Я ничем не могу помочь».
Ниже была ещё одна строчка, явно дописанная позже:
«Если речь идёт о личной встрече — что ж, хорошо».
Затем следовало чернильное пятно: он хотел добавить что-то ещё, но передумал. Ответа Бурах так и не получил. Данковский, видимо, собирался переписать его набело после того, как успокоится.
До Бураха донёсся тихий звук: дверь за его спиной с щелчком захлопнулась. Он развернулся — и обнаружил, что смотрит прямо в дуло револьвера.
— Неужели тебя не учили, что чужую переписку читать нельзя?
Данковский ничуть не изменился, только подновил свой плащ: на змеиной коже не было ни царапинки. («Спрятался в этой норе, как зверь, чтобы раны зализать», — злорадно подумал Бурах). Его силуэт в свете лампы выглядел тонким, даже изящным, револьвер он держал твёрдо, в глазах плескалась холодная злость.
— Но, признай, адресовано-то оно мне. — Бурах оттолкнул его запястье. — И, ойнон, не играй с оружием. — Он не испугался, но его обеспокоило, как легко Данковский свыкся с револьвером.
Тот убрал револьвер в кобуру.
— Как ты узнал, где я живу?
— Написал в Танатику. Вы со Стахом Рубиным переписывались — я нашёл старый конверт. Уж не знаю, как меня вывело сюда: какая-то добрая душа сдала твой настоящий адрес.
— Танатика сгорела.
— Знаю. Я боялся, как бы ты не сгорел вместе с ней.
— Приказ отдали, когда я был в степях, — сказал Данковский, странно улыбнувшись. — Если бы я был в столице — о да, я бы сгорел вместе с ней.
На это Бурах не нашёлся с ответом, но Данковский ответа и не ждал.
— Я ставлю чайник, могу предложить чаю, если хочешь. — Он опустил на пол сумку и отошёл к самовару. Предметное стекло с остатками порошка он подцепил со стола и рассеянно облизнул.
Бурах проследил за ним взглядом.
— Ты и в столице ходишь вооружённым?
— От случая к случаю.
— Опасный ты человек. Я даже не услышал, как ты вошёл. Ты знал, что ли, что я здесь?
— Дверь была приоткрыта, сложно не заметить. К тому же, я уже был настороже: когда я вернулся, квартирная хозяйка хихикала,— а это верный признак, что кого-то обносят.
— Ну, не могу сказать, что заплатил ей несмешную сумму.
Воцарилось молчание, короткое и напряжённое. Данковский пытался определиться со своим отношением к сложившейся ситуации. Бурах давил в себе желание подтолкнуть его в нужном направлении. Ничего удивительного, так он и представлял их встречу. Не о чём им было говорить, незачем было поддерживать отношения после окончания эпидемии. Они никогда не были друзьями. Не по-настоящему. «Соратники» — вот, пожалуй, было верное слово.
— А что в сумке? — спросил Бурах.
Такого вопроса Данковский не ожидал. Напряжение в нём не исчезло, но несколько ослабло. Он вздохнул и принялся снимать плащ.
— Продукты. Гречка, чай.
Сумка, про которую все забыли, лежала, завалившись набок. Бурах нагнулся, чтобы поставить её ровно, и украдкой глянул поверх плеча на Данковского, который, закатав рукава, направился к письменному столу, словно его тянуло туда магнитом. Он выглядел — что ж, он и впрямь выглядел точно так, как и в степи: краше в гроб кладут. Он недоедал и недосыпал, и если бы он свалился с ног прямо здесь и сейчас, Бурах бы не слишком удивился.
— Так ты живёшь на крупе и отваре из листьев. Даниил Данковский, шеф-повар.
— Видишь ли, самовар шёл вместе с квартирой, так что я могу готовить на конфорке кашу, не отрываясь от работы. — Данковский стянул перчатки и бросил на стол. — Так что каша — моя постоянная еда.
Бурах хохотнул.
— Тебе нужна женщина, ойнон.
Даниил глянул на него:
— О? Так ты теперь в этом дока?
— Я сам женился.
— На ком?
— Она степнячка.
— Вот как? Ты женился на женщине, имени которой не знаешь.
Бурах снова рассмеялся. К его удивлению, это вышло у него непринуждённо.
— Ты прав, я соврал. Но это всего лишь вопрос времени. Когда я родился, мой отец уже был стариком. Я едва успел принять своё наследство. Уклад не хочет, чтобы это повторилось, так что даже маленькая Тая донимает меня с женитьбой.
Данковский помолчал секунду, размышляя.
— Позволь предположить: это имеет какое-то отношение к тому, что ты приехал в столицу.
— Бегу от ответственности, как любой парень, только третий десяток разменявший.
— И всё? Не похоже на тебя.
В его голосе вновь прорезалась настороженность. Бурах пожал плечами. Это на самом деле не было всей правдой, но пусть Данковский верит, во что хочет.
— Где ты остановился? — спросил Данковский.
— Снял комнату на день. Тебя не так-то просто найти, ваши общие со Стахом друзья сказали, что потеряли с тобой связь. Я уж готовился вызнавать у почтальонов и лавочников. Не знал, кого и спрашивать об учёном, возглавлявшем Танатику.
На лице Даниила вновь появилась горькая усмешка.
— Тебе следовало бы спрашивать о чумном докторе. О коновале.
— Кто ты такой, ойнон, знают все. Тебя помнят. Я бы даже сказал, боятся. А вот своей жизни у тебя, кажется, маловато.
— И ты явился, чтобы это исправить? Что ж, можешь оставаться здесь, сколько пожелаешь, мне всё равно. Ты недолго продержишься в столице, если будешь оплачивать комнату.
— Спасибо. Так, пожалуй, и поступлю. — Ясное дело, Бакалавр не хотел выпускать его из поля зрения.
Повисла многозначительная пауза. Взгляд Бакалавра метнулся в сторону самовара, к осколку стекла.
— Хочешь отдохнуть? Я буду негостеприимным хозяином и с твоего позволения вернусь к работе. — Он лишь на долю секунды запнулся, прежде чем произнести слово «работа», но даже крохотная заминка была ему, с его-то красноречием, так несвойственна, что выдавала не хуже, чем крупная дрожь. Бурах заметил, как он сжимает край стола, глядя на бумаги, словно путник — на пустыню, которую предстоит преодолеть пешком.
— Это тебе тут нужен отдых. Иди ляг, Даниил.
Данковский облизнул нижнюю губу:
— Пытаешься командовать?
— Пытаешься от меня отделаться?
— Конечно, нет.
Бурах приблизился к нему.
— У тебя расширены зрачки.
— Здесь темно.
— У тебя неровное сердцебиение.
Данковский перехватил руку, метнувшуюся проверить его пульс.
— Не утруждайся, — сказал ему Бурах. — Я вижу по сонной артерии.
Данковский отпустил его, но не отвёл взгляд.
— Как я уже сказал, — заметил он ледяным тоном, — ты можешь приходить и уходить, когда вздумается.
— Ну что же ты так, ойнон. После всего, что мы с тобой вместе пережили — всё ещё стесняешься принимать при мне кокаин.
Повисло гробовое молчание.
Самовар не нашёл лучшего момента, чтобы закипеть.
— Не суетись, я принесу, — бросил Бурах, но тон его стал чуть мягче.
Если Гаруспик замышлял недоброе, то, конечно, правильно было бы остановить его сразу. Данковский, однако, решил, что в нынешних обстоятельствах разумнее всего сделать вид, что последних минут не было, или, по крайней мере, игнорировать этот разговор сколько возможно и вернуться к прерванной работе. Он слишком устал, чтобы отвлекаться на новую проблему, чтобы заниматься чем-то сверх прежних планов. И он предпочитал решать задачу, к которой, по крайней мере, знал, как подступиться.
Его подташнивало от усталости, и абстиненция была тяжелой, но с ней он умел бороться. Итак, он не мог принять дозу на глазах у этого степного знахаря. Допустим. Но работать он мог. Сегодня он не продвинулся ни на шаг, он весь вечер исправлял глупейшую ошибку — сам во всём виноват, чёрт возьми, как и всегда! — и не мог с лёгкой совестью позволить себе лечь спать. Он и ушёл-то, чтобы освежить голову, уже зная, с какого места продолжит, ему всего лишь надо было записать формулу, которую он помнил наизусть.
Он даже не поднял глаза, когда Бурах вложил чашку в его свободную руку, и не различил слабый химический привкус, пока не сделал глоток.
Его оглушило быстро. Тело обмякло, он уцепился за край столешницы, и Бурах легко подхватил его, приобняв за пояс.
— Мерадорм, — выдохнул он. — Ты, сволочь.
— Неужели тебя не учили, — сказал Бурах, улыбаясь, — что пить то, что не при тебе налито, нельзя?
— Я убью тебя — медленно и мучительно!
Бурах оторвал Данковского от стола и обнял, безо всяких усилий прижав его руки к телу. Скользнув пальцами к брючному ремню, он отстегнул кобуру, позволив револьверу с лязгом упасть на пол.
— Не дёргайся. Он уже действует.
Даниил выругался.
Бурах отволок его к кровати, едва не сбив по пути ширму, и уронил прямо на покрывало. Упёр раскрытую ладонь в его грудь, вжимая в постель собственным весом:
— Да чтоб тебя. Лежи уже спокойно, тебе надо отдохнуть.
Данковский невольно выдохнул, чувствуя, как уходит из его тела напряжённость, как приятно ноет от усталости спина.
— Я убью тебя, — повторил он и затих.
Бурах, прищурившись, смотрел на него. Он отпустил Данковского, только убедившись, что тот не хитрит, и сел на край постели. Вытащил пачку папирос, закурил, не переставая с весельем рассматривать его.
— Убивай на здоровье — часов эдак через шесть.
Данковский издал тихий звук. Он с трудом повёл рукой, коснувшись Бурахова бедра, и снова что-то пробормотал. На его лице играла улыбка, снова эта странная улыбка, но теперь она была слабой, загадочной, почти нежной. Такую улыбку Бурах видел однажды — на лице умирающей Евы Ян.
— Выгляни в окно, Артемий.
— Там ничего нет.
— Восемь тысяч сто шестьдесят.
— Что?
— Восемь тысяч сто шестьдесят умерших. Они присылают мне сводку каждый день. — Его глаза потухли и расфокусировались, но лицо по-прежнему было обращено к окну, к тёмному небу за стеклом.
— Идиот, — выдохнул Бурах. Отвернувшись, он уставился в пол. Он не мог видеть это выражение на лице Даниила. — Ты одной ногой в могиле. Кого тут, по-твоему, нужно спасать?
Бакалавр спал без снов. Он проснулся посреди ночи, ненадолго, и первым, что он ощутил, было тепло лежащего рядом тела. Это не было чем-то неслыханным в столице — двум мужчина делить одну постель — даже теперь, когда квартирный вопрос были практически решён. К тому же, Бураху довелось дважды ночевать в Омуте, чтобы попусту не бегать через заражённые кварталы.
Но сейчас Данковский был остро, болезненно возбуждён, он чувствовал, как его плечо вжимается в спину Бураха, и это отчаянно его распаляло. Естественная физиологическая реакция, побочный эффект наркотика, он знал, это не имело ни малейшего отношения к собственно Бураху… Умом он понимал, что нужно с этим разобраться, и быстро, пока супер-эго вновь не перехватило контроль. Не мешкая, он скользнул рукой в брюки (Бурах снял с него и ремень, и ботинки), и сосредоточился на жарком теле рядом, на воспоминании о том, как Бурах вдавливал его в постель. Разрядившись, он отодвинулся к стене, едва чувствуя стыд, и вновь провалился в медикаментозный сон.