Chapter Text
Тео
в добротных романах на тысячу страниц часто встречается фраза "все началось с того..". и вот я стоял, покачиваясь, в туалете перед зеркалом и пытался вспомнить тот самый момент, когда пресловутое "все" началось для меня. не глобально - после взрыва, тогда-то многое закончилось в каком-то смысле, и не после Вегаса или еще чего-то в том же роде. нет, я стоял, смотрел на новенькую воспаленную татуировку у себя на шее и пытался, blyat', вспомнить, после какой стопки паленой текилы все вчера пошло по пизде. тонкая графичная работа, должен признать. маленький щегол. я набил щегла. меня затошнило.
- Тео, завтрак!
- спасибо, Хоби! - крикнул я и склонился над раковиной. решил поплескать холодной водой на свое приобретение, зашипел от боли. натянул рубашку, воротник не закрывал его даже наполовину. ну что ж за пиздец-то такой.. я защипнул переносицу, вдохнул-выдохнул. дико захотелось окси.
в такие моменты мне остро не хватало Бориса. нашего дикого пьяного племени - он да я. его раздолбайства, и преданности, и отношения к жизни. из нас двоих я был задротом, и иногда казалось, что рядом жизненно необходим такой человек, как он. который не будет делать вселенской проблемы из-за блядского щегла на шее. я прямо видел его усмешку, Поттер, ну ты даешь! а что, ничего так, прикольно. прикольно же. ну чего убиваться? когда он так себя вел, меня это бесило, но сейчас я без этого просто сдыхал. я варился в своих метаниях, рефлексировал, сам себе уже был противен, и некому было меня остановить.
Боже, я так скучал по нему, все время.
думал о нем так часто, каждый день, по тысяче раз в день. быть одному было, как лишиться руки или ноги. в Вегасе времен Котку я катался на старом раздолбанном скейте по пустынным улицам, которые были похожи на песочные декорации из "Звездных войн", все бежевое, бесцветное, безжизненное. в нескольких милях от нас люди веселились, просаживали бабки в казино, трахались в роскошных пентхаузах, а все, что видели мы - сраный песок. ничего у нас не было, никого, только он да я. когда он стал тусить с Котку, я чувствовал себя ужасно одиноким, но тому одиночество до моего нынешнего было очень далеко. я слышал его голос в голове, беги, Поттер, это что за херня, Поттер, надо похмелиться, Поттер, надо пожрать, Поттер, тихо, Поттер, это только я. я замечал его в себе, в новых повадках, привычках. я передергивал плечами - типично русский жест, что угодно, как угодно, pohuj, фаталистичный взгляд на мир - какая разница, что есть на ужин, тащи все, что есть, из жизни живым не выбраться, и мы все умрем, но до этого - будем жить, будешь хлеб с сахаром? я ругался, как он, пил, как он, читал его любимые романы, в которых были украинские морозные ясные ночи с миллионами звезд и несчастные люди, мучимые совестью и своими грехами.
об одном только не думал, о том, что произошло перед тем, как я сел в такси. в моем мозгу я так это и обозвал - "перед такси". я не мог об этом думать. просто не мог. я не забыл, и притвориться, что этого не было, тоже не мог. но вспоминать я себе запретил, думать - значило бы признать, что это произошло. что это не было сном или кокаином, что это был реальный Борис. так что я выстроил крепость, сколотил черный ящик и запер там все, а потом развернулся и ушел. и я перескакивал с этих мыслей дальше, перебрасывал себя вперед по дороге памяти, как бы по-идиотски поэтично это не звучало.
когда я вернулся в Нью-Йорк, то надеялся только на то, что меня шестнадцатилетнего уже не будут запихивать ни в какой приют. было большим облегчением узнать, что я могу остаться у Хоби, и Хоби не против. какой-то части меня было стыдно и неудобно, но это был Тео-до-Метрополитана. новый Тео сказал спасибо, Хоби почти что голосом Бориса, который кое-что знал и научил меня. дают? - бери. Тео-Поттер взял, сразу превратился в Тео-до-Метрополитана и разрыдался. Хоби гладил меня по голове, а потом поджарил тосты.
как-то так получилось, что хоть мы и прожили несколько лет в самом ярком и феерическом городе мира, с меня там будто сошел весь маломальский налет цивилизованности. что и говорить, Борис и я - мы и ели-то не каждый день, и если манеры, привитые мне мамой, я вспомнил быстро, то куда больше времени понадобилось, чтобы хотя бы немного отучиться от моих, наших, Борисовских дикарских привычек. новая нью-йоркская жизнь не была ужасной. я больше не голодал, я был одет, обут, отведен к стоматологу, пострижен, доучился в школе, поступил в колледж. я приспособился, отшлифовал фасад, мимикрировал. возненавидел Нью-Йорк, который потерял для меня все свое очарование. возненавидел однокурсников, polnie pridurki. погоду. людей. Тео-Поттеру снились кошмары, и некому было его разбудить, Тео-Поттер принимал, бухал, курил, штурмовал русский, часами торчал в антикварной мастерской и учился жить со взрослым, которому было не наплевать. проще говоря, учился скрывать, врать и изворачиваться, как обычный подросток, чьи родители впали бы в панику, если бы узнали хоть что-то о досуге своего ребенка. Хоби волновался. а я прилагал все усилия, чтобы не облевать ненароком ванную, не откинуться от наркоты, и даже курил втихаря. без Бориса все эти опасные увлечения перестали быть способом повеселиться и оторваться. я употреблял, чтобы забыться. пару раз сходил к психологу, просто чтоб сделать Хоби приятно, потому что вот уж чего я точно не собирался делать, так это трепаться о том, как прекрасно я разбираюсь, чем окси-приход отличается от викодинового. или говорить о маме. или о Вегасе. или о картине.
да, картина самым материальным образом удерживала меня в здравомыслящем состоянии. она была моей цепью, связью не только с мамой. может быть, это нелогично, но она была вещественным доказательством реальности того нового мира, в котором я очнулся тогда после взрыва. жестокого, убийственно беспощадного мира, где я был сиротой. и мою какую-то искусственную жизнь у Барбуров, и в особенности алко-кислотный Вегас так легко было принять за коматозный, предсмертный или посмертный бред.. за его ненастоящесть. но я помнил, как взял ее дрожащими руками, всю в цементной крошке, и когда мой наркотический таблеточный мозг начинал сомневаться и играть со мной, как в "Начале" Нолана, и я терялся в своем ужасе, в своем экзистенциальном кризисе, я проводил пальцами по свертку и возвращался на землю.
а теперь на моем теле было сигнальное напоминание, Поттер, ты не умеешь пить, я не умею пить, это правда. сколько ночей я не помнил, сколько недель стирались из памяти, терялись в проспиртованной дымке неясными часами между трезвостью и угаром.. что еще я мог забыть? там в Вегасе я помнил нечитаемое выражение лица Бориса, взгляды, которые он бросал на меня украдкой по утрам. иногда оценивающие, будто ему было известно больше, чем мне. иногда болезненные, с неясной тоской на самом дне. уже здесь, в Нью-Йорке ко мне начало что-то возвращаться. размытые моменты, как сцены из полузабытого фильма. вот он я, Тео-Поттер, мокрый, как мышь, в горле криком застрял кошмар, вот Борис, теплый, знакомый запах, руки-плети, сонный шепот на ухо. я успокаиваюсь, засыпаю, уткнувшись носом в его шею. и другие ночи, комната кружится, и "вертолеты" такие жесткие, что только голос и смех Бориса удерживают меня от того, чтоб начать блевать. он прижимается ко мне, руки-плети, шепот на ухо, только в эти ночи я не успокаиваюсь, и он ласкает меня, Боже, и тянет мою ладонь ему в джинсы, там горячо, он горячий, это он стонет или я? я чувствую себя виноватым, я убил маму, мне не должно быть так, я не могу дать имя тому, что мы делаем, но мне так хорошо, это не должно быть так хорошо..
что мы делали с ним? что мы делали друг с другом?
и самый главный вопрос, мог ли я сказать тату-мастеру о картине?
Борис
он стоял в окружении однокурсников и курил. рассеянно, медленными неглубокими затяжками, щурился близоруко, пока кто-то мерял его очки. он хорошо выглядел. в одежде по размеру, начищенных брогах, стриженный и опрятный, он был к месту. богатенькие сынки толкались, гикали, а он улыбался краешком губ и притворялся одним из них. всех, кроме меня, мог одурачить, но я видел едва заметное напряжение, как он раздраженно повел плечом, когда один из этих долбоебов что-то крикнул ему в ухо, как дрогнула рука с сигаретой. он принадлежал этому миру и одновременно был так далек от него, от этой пустоголовой легковесности. они жизни не видели, а он уже потерял все, что имел. они травкой баловались и колеса крутили, а он перепробовал столько наркоты и столько водки выжрал, что на весь этот сраный колледж хватило бы. они были уверены, что раскусили его, молчуна и ботана, а он спер шедевр мирового искусства в тринадцать. Поттер был непрост, ох как непрост. он мог улыбаться мило и застенчиво и так, что думалось - я тебя разгадал, Поттер, я тебя понял, но потом он вытаскивал картину или садился в такси, и становилось ясно - он не тот, кем казался.
Поттер был искренним в своей уязвимости, в своей тоске, и было что-то душераздирающее в том, каким сломленным он позволял себе быть со мной, ведь мы были похожи с ним больше, чем он с этими детишками. мы знали, что такое вопить по ночам от ужаса, что такое быть сиротами и при мертвых родителях, и при живых, что такое быть ненужными. быть нужными только друг другу.
мягкий сломленный Поттер был бесстрашным. он был за любой движ, еще никто так безоглядно не велся на мои авантюры, и я не обманывался, я знал, что навстречу приключениям его толкает желание умереть. Поттер был упрямым, и как не парадоксально, его страхи делали его смелым, он сел в то такси и уехал, потому что уж чего-чего, а потерь он больше не боялся. он уже потерял все. кроме меня, у тебя есть я, сказал я ему тогда, перед такси, и этого было недостаточно. меня было недостаточно. он укатил в неизвестность, и ему хватило яиц.
он был крепче там, где раньше я думал, он был слабаком, и это удивляло меня, и в животе появлялось щекотное азартное чувство предвкушения, стремления узнать его главный секрет, узнать его. снять слой за слоем, копнуть до самого нутра, как матрешки вскрывать.
я жил в России, Украине, Швеции, Австралии, Индонезии, Новой Гвинее, Канаде, в хуевой куче мест, и попадались иногда люди, которые относились ко мне по-доброму, помогали, учили, кормили, но ни один не разделил со мной всю свою жизнь, себя самого, так полно, так сразу, так безусловно, как это сделал Поттер. а я-то еще думал, американцы черствые люди, никто никогда не поймет тебя, Боря, твою загадочную русскую душу, ты сам-то ее не понимаешь, куда уж американцу.. я научился не привязываться, я умел отпускать, я усвоил эти уроки и смирился с ними, с тем, что жизнь поимеет всех, но потом судьба подкинула меня к нему, и я забыл, что ничего нельзя удержать.. когда мы были почти братьями-близнецами, пили несвежее теплое пиво, ели картонную картошку фри, валились вповалку на его постель, носили его-мои трусы-футболки, воровали, закидывались, и когда мы не были братьями, когда мы шарили руками у нас между ног, и душная невадская ночь глушила наши вздохи и всхлипы, тогда я впервые взбунтовался. взбрыкнул, показал большой американский фак всем тем сраным урокам. я был беспечен, я звал его в Калифорнию, я больше не хотел отпускать, я хотел забрать его себе. я был жадным - да, я внедрился повсюду, впился в него, как пиявка, проник в его жизнь. все должно было быть моим, его мысли, его сердце, его тело, все мне, потому что у меня никогда ничего не было. но то, что было, я отдал ему, все, что было моим, мной - истории, бухло, наркоту, смех и ворованные батончики нестле. научил материться, пить водку, справляться с похмельем, отгонял его кошмары, делал ему хорошо и себе тоже, отдал половину своего маленького чернильного сердца. но он оставил меня все равно.
какой-то уебок приобнял его, взъерошил ему волосы. я тебе сейчас руку сломаю, пиздуй отсюда.. я обжегся, закурил. никто не имел права трогать его, виснуть на нем, мнить себе, что хоть немного приблизился к нему. сердце вытворяло со мной что-то непонятное, что-то, чему было только одно название. ревность. я распознал ее, и меня потом прошибло, откуда только взялось.. губы его изогнулись в улыбке, на щеках появились ямочки, он наклонил голову, прячя глаза за русыми прядями, а я не мог перестать смотреть. он вырос, почти ушла эта недокормленная угловатость, подростковая нескладность. он все еще был худым, сутулился, но появилась в нем какая-то юношеская тонкая тетива, я не знал, как облечь это в слова, я просто увидел что-то, почувствовал это в нем, пусть и издалека. он был красивым, малыш Поттер. и больше не принадлежал мне. так-то, Боря, было ваше - стало наше, уж тебе ли не знать, что ничто не остается прежним, ничто, никто.. тошнота подкатила к горлу, я вдавил кулак под дых, зажмурился до ярких болезненных вспышек. тебе тут не место, сказал я себе, ты ему не нужен, ты все сделаешь только хуже.
и этот момент надо было пережить. секунду за секундой я просто дышал. потом развернулся и пошел прочь.
Тео
когда я вышел из колледжа, шел дождь. не мелкая морось, а полноценный осенний ливень, от которого враз портится обувь. феерия. я вздохнул. в общем-то, это было вполне закономерное продолжение дерьмового похмельного утра с его открытиями, дерьмового дня с идиотизмом профессора философии, и вот теперь точно такой же дерьмовый вечер. ничего удивительного, что зонта у меня с собой не было. я покурил под колоннадой портика, оттягивая неизбежное, запахнул плотнее пальто, поднял воротник и сбежал по ступенькам. через пару кварталов в ботинках хлюпало, и я почти ничего не видел сквозь заляпанные очки, скакал вслепую. вдруг кто-то дернул меня в сторону, в узкий переулок, приложил о фонарный столб.
- что?.. - я ударился головой, сощурился, пытаясь различить черты человека передо мной.
- торопишься, Декер? - это был чувак со старшего курса, Тони, кажется, его звали, тот еще ублюдок. весь прошлый семестр меня третировал и в этом тоже не расслаблялся. дерьмо, в сознании включилась аварийка, пора сваливать, Поттер, пошел. - боишься свои ботиночки пидорские намочить?
блять.
- Тони.. - за его спиной было еще двое, блять.
- захлопнись! - кто-то из них мне двинул, голову мотнуло, скула вспыхнула болью, я подскользнулся, упал на колени.
- хорошо смотришься, Декер! - Тони пнул меня мыском ботинка поддых. - часто стоишь на коленях?
я ударил первым.
- пошел ты..
им это не понравилось.
нос. губа. снова нос. бровь. ребра справа. пах. ребра. ухо. пах. спина. почки.
- ..эй!
метнулась чья-то размытая фигура, я сморгнул набежавшую кровь или воду, дернул ближайшего к себе мудака за полу пальто, зарядил со всей дури по колену, он взвыл, повалился на меня, забарахтался в луже.
- еще хочешь? - голос был его, я узнал мгновенно. но этого не могло быть, это сотрясение, Тео, это оно. - nahuj poshli! сейчас!
кто-то стоял надо мной, высокий, в темном бомбере, на ногах берцы, в руке арматура. Тони и его дружки что-то огрызались еще, я не слушал, я лежал затылком на мокром асфальте, силясь разглядеть хоть что-то в темноте и потоках воды, голова кружилась. ко мне наклонились. бледное лицо, брови-галки, демонические глаза.
- Борис?..
- привет, Поттер.