Chapter Text
Часть первая, в которой у юноши не получается умереть, а эр упивается
– Поставь бокал!
Ричард пьёт залпом. Лицо Ворона плывёт, как будто вытягивается в длину. Ричард успевает схватить кувшин и опрокинуть его над раскрытым ртом, жадно глотает отраву, давясь и захлёбываясь. Но Ворон уже здесь, уже рядом, бьёт наотмашь, в ушах звенит, а кувшин летит через всю комнату, расплёскивая яд. Ворон ругается на кэналлийском, хватает Ричарда, который не может сопротивляться, беспомощного толкает к вбежавшему Хуану, что-то приказывает.
Ричарда начинает трясти, как в лихорадке, по коже бегают иголки то ли озноба, то ли жара. Так быстро?.. Ну ладно, всё правильно. Ему хотят разжать челюсти, засунуть что-то в рот. Ричард мотает головой, пытаясь избавиться от злых твёрдых пальцев.
– Не проглотишь, засунем в другое место, – свирепо шипит Хуан. Снова кэналлийская ругань. Откуда здесь столько народу?.. Ричард вырывается изо всех сил, кто-то падает, бранится, его бьют в висок – плохо бьют, даже в глазах не темнеет, на горле смыкаются грубые ладони. Вот и всё, теперь не вырваться. Он успевает от души кого-то пнуть, с удовольствием слышит возмущённый крик. Боль прорезает желудок и лёгкие, мышцы сводит длинной мучительной судорогой. А потом сознание оставляет Ричарда.
В себя он приходит от того, что его выворачивает в подставленный таз. Руки связаны за спиной, на ногах тоже верёвки – толком не дёрнуться. Под животом что-то твёрдое – то ли сундук, то ли низкий стол. На спине кто-то сидит – Хуан, наверное. Мерзавец!..
А нет, не он. Подходит, наклоняется, говорит в самое ухо:
– Соберано хочет, чтобы ты выжил.
Ричард предпочёл бы умереть, но когда судьба спрашивала его мнения?..
Кэналлийцы лечат его – по крайней мере, они это так называют.
Напоить жертву водой до тошноты и кормить рвотным камнем, пока не начнёт рвать желчью, и поить снова: какими-то отварами и подсоленной водой – это, по их словам, лечение.
Одежду срезали заранее – возможно, к лучшему, кожа горит от каждого прикосновения.
После двух доз рвотного камня в Ричарда заливают новое зелье, в котором можно угадать шадди, спиртное и что-то ещё – оно хуже противоядия, но теперь кэналлийцы не хотят, чтобы его вырвало.
– Это поможет, – бормочет Хуан почти сочувственно. – Соберано же помогло.
Ричард пытается не издавать звуков, не отвечает, даже когда спрашивают, в сознании ли он. Ричард хочет умереть молча.
– Не хочешь говорить – сам виноват, – произносит откуда-то взявшийся Алва, и Ричард понимает, что успел захмелеть. Алва приказывает что-то на кэналлийском и как будто уходит. Ричарду хочется так думать, потому что кэналлийцы подвергают его унизительной пытке.
Остатками разума он сознаёт, что это только продолжение "лечения", но гордость бьётся в агонии. Ричард рычит и брыкается, изо всех сил пытаясь не позволить засунуть себе в зад трубку клистира. Чтобы удержать ослабленного хмельным зельем "больного", требуется семь человек. Ричард мог бы собой гордиться, но кто-то накидывает ему на шею верёвочную петлю, он задыхается, в глазах темнеет. Он почти согласен на забытьё, но ему не позволяют лишиться чувств. Новая кэналлийская брань, новая встряска – и унизительное ощущение заливаемой внутрь воды.
– Это просто промывание, – вместо обращения Хуан ругается, – ничего такого.
Ричард прекращает сопротивляться, только окончательно убедившись, что это совершенно бесполезно.
– Теперь надо выпить. – Его переворачивают на спину, подносят к губам кружку. – Противоядие. Пейте, иначе придётся…
Ричарда мутит.
– Пожалуйста, Ричард, – произносит вдруг непонятно откуда взявшийся Алва. Ричард понимает, что бредит. Больно, в кишках бурлит залитая в них вода. Стыдно, Создатель, как же стыдно, он же сейчас!..
– Мне нужно. – От натужных попыток совладать с собственным телом и от стыда к лицу приливает кровь.
– Сначала выпей, – произносит едва различимая в темноте тень.
– Плохо дело, соберано, – бормочет Хуан почему-то на талиг.
– Пей! – орёт Алва.
Ричард пьёт. В мозгах немного проясняется.
Ему позволяют облегчиться по-человечески, но моют уже как совсем беспомощного. С телом и впрямь что-то не в порядке: лёгкие словно склеиваются, приходится заставлять себя дышать, чувствительность то пропадает, то возвращается с такой силой, что Ричарду кажется, будто с него содрали всю кожу. Про жар и озноб и говорить нечего.
Хуан ругается, снова поит Ричарда горькой смесью, от которой кружится голова, но как будто становится легче дышать.
– Потерпите ещё раз, дор Рикардо, – пробует он просить, а не приказывать. – Соберано скоро вернётся.
Значит, Алвы нет… Затуманенный взгляд мечется по комнате, освещённой только четырьмя факелами: голые каменные стены, что-то вроде канала с проточной водой – выходит, пыточная рядом с купальней; замершие в напряжённом ожидании тёмные фигуры. Жаль, не сосчитать.
– Пусть выйдут… лишние, – с омерзением произносит Ричард.
Сил сопротивляться нет, умереть ему не дадут, остаётся только перешагнуть через унижение как через неизбежное.
Хуан остаётся.
– Я бы вас убил, – говорит он равнодушно. – Но соберано нужно, чтобы вы жили, поэтому вы будете жить.
– Убей, – предлагает Ричард, жмурясь от невыносимого, запредельного стыда. Каким жалким и уязвимым может быть человеческое тело!.. Как легко им управлять!.. И, Чужой, почему здесь так жарко, ведь только что было холодно?.. – Соврёшь, что я отобрал кинжал. Или ударился головой… Это ведь несложно. – Он и сам знает, как просто прикончить человека. Алва научил.
– Нельзя, – отвечает Хуан. – Я отвернусь, но лучше не пытайтесь ничего сделать.
Да что Ричард может сделать, когда в кишках бурлит, требуя выхода, разбавленное водой зелье?!
Облегчаясь над ведром, он снова закрывает глаза. Хуан не видит, но вонь и омерзительные звуки сообщают о происходящем достаточно.
Если бы не касера – или что Алва подмешал в противоядие, – Ричард бы не выдержал, заплакал бы от позора.
Силы резко оставляют его, он начинает заваливаться назад, ужас окатывает душу ледяной волной, заставляет качнуться вперёд.
Хуан подхватывает его, не даёт упасть, снова моет, бормоча на кэналлийском то ли заговоры, то ли проклятия. Ричард различает слова "Создатель", "Леворукий", "четыре" и "кошки", но не представляет, о чём к ним взывает Хуан.
Ричард надеется, что его оставят в покое хотя бы ненадолго. Разрешат поспать. Он кажется самому себе выпотрошенной рыбой с пустым промытым нутром и слипшимися лёгкими.
Возвращаются другие кэналлийцы, зачем-то окатывают его водой, поят – да сколько можно?! – всё той же водой, ждут, постоянно проверяя, не заснул ли он.
– Нельзя спать, дор Рикардо, – говорит кто-то. Не Хуан. Ричард не может узнать голос. – Совсем нельзя. Проснётесь калекой или сумасшедшим. Или не проснётесь вообще.
Ричарда передёргивает. Можно ли остаться собой после подобного издевательства?..
Тормошат, поят шадди со спиртным, пока не начинает мутить. Ричард уже не соображает, сколько здесь людей: только что был один Хуан, а теперь трое и Хуана среди них нет, потом двое, потом снова один. Ричард не знает, сколько времени это продолжается. Его постоянно окатывают водой или обтирают влажным полотенцем, заставляют вставать или садиться, водят туда-сюда – он едва переставляет ноги. Иногда ему больно, но он сдерживается и не кричит. Иногда почти хорошо, но как только он пытается закрыть глаза, его начинают трясти, бьют по щекам и опять-таки обливают холодной водой. Сколько можно?.. Но сил нет даже на возмущение.
Приходит Алва, живой и здоровый. Как будто дурацкая затея с отравлением могла закончиться его смертью.
Ричард стоит. Ноги привязаны к кольцам в полу, связанные руки вытянуты к потолку. Верёвка крепится к чему-то, что он не может увидеть в неверном свете факелов.
– Как вы себя чувствуете, юноша?..
Ричард молчит.
Алва оказывается совсем рядом, обнимает – и Ричарда начинает колотить.
– Очень хорошо. Озноб, лихорадка и жар?
У Ричарда стучат зубы, щёки обжигает стыдный румянец, а от близости чужого тела – Святой Алан, почему именно этого?! – в паху начинает разгораться желание. Узкая сильная ладонь ложится на наливающийся кровью член, гладит.
– Прелестно, – мурлычет Алва, словно он в самом деле чему-то рад. – Противоядие действует, но яд вас ещё не покинул. – Дыхание обжигает ухо и скулу. Ударить бы его затылком, но всё тело, кроме члена, будто неживое. Шея тоже. Ричард пытается собраться, подтянуться на руках. – Не надо, – беспощадно и ласково предупреждает Алва. – Сейчас ты ничего не сможешь.
Глухое рычание вырывается из горла Ричарда, а бёдра дёргаются в инстинктивной погоне за удовольствием.
– Вот именно, – сухо говорит Алва. – Мы с вами выпили одно и то же зелье и сейчас оба ядовиты для кого бы то ни было – кроме нас самих. Вам проще, ваш выбор действий крайне ограничен.
– Проще?! – не выдерживает Ричард.
– Проще, – подтверждает Алва. – Я должен решить, пользоваться вашим состоянием или нет, что вам говорить, о чём умолчать. Вы выбираете между откровенностью и молчанием – враньё я распознаю – и между удовольствием и пыткой.
– С вами нет разницы, – злобно цедит Ричард. Кожа подводит его, больше не защищает саднящее мясо и обнажённые нервы от жадных болезненных прикосновений Ворона, который и не думает прекращать унизительную ласку.
– Вы уверены? – Он отстраняется, и Ричард, не сдержавшись, всхлипывает от боли в потяжелевшей мошонке. Невыносимое ноющее напряжение растекается от затылка вдоль позвоночника, копится в паху и ниже, принуждает дёргать ногами. – Дальше будет только хуже, – предупреждает Ворон.
Ричард хрипло дышит, стискивая зубы, чтобы не стучали. Как же хочется… Хоть чего-нибудь. Чего угодно – боли, удовольствия, забытья, смерти. Зато желание уснуть куда-то пропадает.
Алва обходит его, останавливается напротив, складывает руки на груди. Разглядывает с каким-то извращённым удовлетворением, будто видит именно то, что ему хочется.
– Лучше всего было бы подождать, пока вы не начнёте умолять. Но я назначил встречу некоторым господам, а после собираюсь навестить вашего дорогого "эра Августа". – Он делает паузу, чтобы насладиться ужасом, который Ричард неспособен скрыть. – Меня может не случиться рядом в самый неподходящий момент, и с вашими страданиями придётся разбираться Хуану… Или кому-нибудь ещё.
– О чём вы? – не выдерживает Ричард. Кожу покалывает как будто от холода и жара одновременно, хочется пить.
– О похоти. Сами по себе ни яд, ни противоядие, ни шадди с касерой и саккотой не являются возбуждающими средствами, но вместе, да ещё и в таких количествах, в каких вы их приняли, они уже должны были начать сводить вас с ума. – Алва хмыкает, меряет Ричарда насмешливым взглядом. – Вы ещё способны меня ненавидеть, но через час или два будете готовы заниматься чем угодно в чьей угодно компании, только бы это приносило какие-нибудь осязаемые ощущения. Сложно объяснить, но вы ведь уже чувствуете.
Ричард молча сглатывает горькую слюну. Какая-то сила и впрямь выкручивает все мышцы, требует движений, прикосновений – чего угодно.
– Именно об этом я и говорю. – Тонкие губы кривятся в порочной усмешке.
– Вы… – Ричард пытается подчинить тело ненависти, выжигающей разум. – Вы тоже…
– Совсем не в таких количествах. – В это трудно поверить, синий взгляд становится почти ласковым, Ричарду хочется вопить от ужаса и умолять непонятно о чём. Проклятие!.. Неужели он и в самом деле сойдёт с ума?.. – Но я готов оказать вам небольшую услугу, – самодовольно щурится Алва, – даже мне ведомо милосердие.
– Засуньте его себе!.. – заставляет себя выкрикнуть Ричард. Лучше сойти с ума, чем добровольно согласиться на такую мерзость!.. – Я пытался вас убить, почему бы вам просто меня не прикончить?!
– Вам удалось меня впечатлить, юноша. – Алва смотрит как будто с уважением. – В таком состоянии…
Ричарда трясёт. Непослушное тело, только что звеневшее от напряжения, обмякает, ноги подгибаются. Ричард прикусывает губу, чтобы не закричать от наполняющей тело болезненной истомы.
– Какое восхитительное упрямство. – Алва оказывается совсем рядом, прижимает ладонь к пылающей скуле. Ричард невольно всхлипывает.
– Можешь попросить меня о чём-нибудь, – сухо говорит Алва.
– Пить, – отвечает Ричард. Блаженство растекается по изнемогающему телу, хочется прикосновений, движений, ласки. Ричард принуждает себя замереть и не поддаваться.
– Мне придётся отойти. – Алва тоже хочет чего-то, иначе не смотрел бы так жадно и дышал ровнее.
Ричард закрывает глаза, чтобы не смотреть на него.
Прикосновение прекращается, становится ещё хуже – тень удовольствия превращается в страдание, из-под сомкнутых век сами собой текут слёзы. Ричард пытается утереть их о плечо.
– Пей. – К губам прижимается край кубка. Не просто вода – сильно разбавленное вино. – Пока я здесь, ты не заснёшь.
– Почему нельзя спать? – спрашивает Ричард, выпив всё до капли. Голова начинает наполняться приятной тёплой тяжестью.
– Яд затрудняет дыхание. – Алва бросает кубок на пол, ладони ложатся на грудь Ричарда, которого пронизывает дрожь удовольствия. – Если ты уснёшь, то уже не проснёшься.
– Вы тоже?
– Я – другое дело. – Пахнущие вином и шадди губы касаются щеки Ричарда, язык подбирает очередную слезинку. – Какое дивное извращение – упиваться слезами страдающей невинности. У тебя что-нибудь болит?
Ричард прислушивается к своему телу и глухо стонет, потому что на самом деле у него ничего не болит, но ему до боли, до смертной муки хочется телесной любви.
– Очень хорошо, что ты меня ненавидишь. – Алва продолжает трогать языком его мокрое лицо. – Когда закончится совместное действие яда и противоядия, пропадёт и неестественное возбуждение. А естественным образом ты меня хотеть не можешь. Верно ведь? – Хриплый смешок щекочет кожу, дразнит, обещает удовольствие… – Ладно, поговорим позже. – Алва сминает губы Ричарда жестоким поцелуем, проталкивает язык внутрь.
Ричард не может даже кусаться. Тело отвечает на ласку, кожа вспыхивает удовольствием под беспощадными умелыми руками. Ричард заставляет себя молчать, не поддаётся желанию – он хочет остаться самим собой.
– Я уже понял, что по своей воле вы ни за что бы на это не согласились, герцог Окделл, – с неожиданным почтением произносит Алва. – Но сейчас вы можете только подчиниться.
– Никогда. – Слово превращается в беспомощный стон.
– Волшебно. – Алва проводит языком по подставленной шее. Ричард мычит, пытаясь удержать новые стоны, но вскрикивает, когда Алва сжимает его соски.
Мука смешивается с удовольствием, ощущения бессовестной плоти оказываются сильнее стыда и гордости. Когда Алва начинает ласкать член, Ричард стонет в голос.
– Продолжай в том же духе, – шепчет Алва.
– Ненавижу, – отвечает Ричард. – Вас. – Каждое слово требует усилий.
– Я знаю. – Слышно, что Алва улыбается.
Он мстит Ричарду, доводя до полного безрассудства, заставляя захлёбываться стонами. Хорошо, что Ричард не может говорить – иначе в самом деле начал бы умолять о продолжении. Плохо, что тело совершенно его не слушается, отзывается на каждое прикосновение, изгибается, подставляя Алве всё, что только можно подставить.
Когда он засовывает в измученное промываниями отверстие сразу два пальца, Ричард всхлипывает, но даже не пытается отстраниться. Он просто не может. Ему нужно почувствовать что-нибудь, нужно почувствовать больше.
– Нравится? – издевательски спрашивает Алва.
"Я тебя убью, – думает Ричард беспомощно. – Я тебя убью". А вслух стонет, насаживаясь на пальцы.
– Хочешь больше? – Алва прижимается к нему сзади, сильный, горячий, способный подарить запредельное наслаждение или обречь на вечные муки. Для Ричарда он сейчас могущественнее Создателя.
– Ненавижу вас, – удаётся ему выдохнуть.
– Окделл, – с нежностью произносит Алва. – Твёрд и незыблем. – Он бессовестно насмехается над Ричардом: пальцы свободно двигаются в податливом нутре, ослабевшие колени дрожат. – Поза не самая удобная, но, раз ты ещё способен ненавидеть, я не стану тебя развязывать.
Ричард уже едва помнит, что такое "ненависть" вообще, но цепляется за слово, как за последнюю надежду. Разум тонет в запретном, отвратительном наслаждении, плоть трепещет, подчиняясь ласкам врага.
Когда Алва перестаёт его касаться, Ричард вздрагивает всем телом. Становится жутко – вдруг всё?.. Вдруг ему придётся терпеть в одиночестве?.. Он уже не помнит, почему стонать нельзя, но молчит, только дыхание вырывается изо рта с мучительным хрипом.
– Спокойней, – говорит Алва и рассеянно гладит Ричарда по спине и заду. – Знаешь, таким ты выглядишь по-настоящему привлекательно.
"Заткнись и сделай что-нибудь", – Ричард приходит в себя достаточно, чтобы вспомнить, что такое "ненависть". С ужасающей ясностью он сознаёт, что Ворон сейчас овладеет им в самом мерзком и пошлом смысле, что герцог Окделл вот-вот превратится в отвратительного "дружка мужчины", "гайифскую усладу", не мужчину и не женщину.
– Нет, – произносит Ричард. – Нет.
– Попроси меня. – Алва хватает его за бёдра, вжимается горячим и отчего-то скользким членом между напряжённых ягодиц.
– Будьте вы прокляты, – говорит Ричард и протяжно стонет, потому что тело требует продолжения, для тела важны только мука и удовольствие.
– Какой же ты хороший. – Алва тоже не в себе, иначе ни за что не сказал бы этого.
Ричард вскрикивает, когда в растянутое отверстие втискивается головка, бёдра сами собой дёргаются назад, вспыхивает и тут же гаснет короткая боль, изгнанная наслаждением, которое захлёстывает сразу и целиком. Душа и разум больше не имеют значения. Животное, когда-то называвшееся Ричардом Окделлом, похотливо и униженно отдаётся другому, которое называется Рокэ Алвой, но ни имена, ни титулы сейчас не важны. Есть только два куска плоти, только звериное удовольствие совокупления. Даже хлюпающие звуки и чужое рычание сейчас кажутся восхитительными. Плоть получает то, что ей нужно.
– Невообразимо, – произносит Алва. Ричард запоминает, не осмысливая.
Запредельное, невыносимое удовольствие прошивает тело алмазной иглой, Ричард кричит в голос и всё-таки начинает просить:
– Ещё, пожалуйста.
– Да сколько угодно, – хрипло смеётся Алва.
Он разрезает верёвки на ногах Ричарда, помогает приподняться, чтобы снять с крюка ту, которой связаны руки. Запястья болят, кожа кое-где уже содрана, но когда жаркие ладони проходятся от них к плечам, Ричард всхлипывает жалко и сладко.
Алва позволяет ему опуститься на четвереньки и опереться локтями на сундук, двигается неглубоко и плавно – дразнит Ричарда, дожидаясь новых просьб. Ричард только рвано дышит, жмурится. От унижения хочется перестать быть самим собой, хотя он уже не помнит, почему должен быть унижен.
– Всё хорошо, хорошо. – Алва гладит его по напряжённой спине, по бокам. Наклоняется, обнимает, ласкает возбуждённый член.
– Хорошо, – измученно соглашается Ричард. Почему так плохо, если так хорошо?
Сладострастие отбирает у них несколько часов. Откуда-то появляется шадди с касерой. Алва говорит, что саккоты в нём нет, но Ричарду придётся дать немного, чтобы он не спал.
– Вы уйдёте? – Ричард понимает, что с Алвой он спать не будет.
– Я же предупреждал.
Ричард горько вздыхает, заранее переживая ужас и муку одиночества.
– Я скажу Хуану, чтобы разговаривал с тобой. Если ты начнёшь себя забывать, он тебя ударит. Понял?
– Понял, – отвечает Ричард. – Сейчас нужно помнить?
– Нет, – говорит Алва. – Сейчас не нужно.
И Ричард позволяет себе забыться, раствориться в удовольствии, которое наконец перестаёт быть унизительным. Алва бормочет какие-то глупости, они цепляются за память, как колючки за одежду, но даже сейчас Ричард понимает, что предпочёл бы их не помнить.
– Ненавижу вас, – говорит он, когда его подхватывает очередная волна плотского восторга. – Никогда не прощу.
– Ради этого стоило повозиться, – счастливо смеётся Алва. – Может, ещё и убить меня попробуешь?
– Обязательно, – обещает Ричард.
– Хорошо, – соглашается Алва. – Только ты уж постарайся.
Он вставляет так резко и так глубоко, что у Ричарда темнеет в глазах, а из груди рвётся мучительный и восторженный вопль:
– Ещё!
Наслаждение оглушает, и в этот раз Алва ласкает его, пока не добивается настоящей разрядки, отрезвляющей и оттого ужасной.
– Мне пора, – говорит он равнодушно. – Попробуйте не свихнуться за время моего отсутствия. Умереть у вас уже вряд ли получится.
Ричарду хочется именно этого. Умереть. Взгляд мечется по полутёмному помещению в поисках какого-нибудь орудия. Мысль озаряет истерзанное сознание: он же лежит на полу, на спине. Губы вздрагивают в предательской усмешке, и Алва успевает схватить его за волосы раньше, чем он бьётся затылком о камень.
– Хуан!
Верный слуга тут как тут – готов спасать жертву господина. От ярости Ричард едва дышит, но ему не позволяют задохнуться. Он знает, что кэналлийцев больше, но всё равно сопротивляется, щедро раздавая пинки и удары локтями, до крови кусает мелькнувшую перед носом руку. Он уже не помнит, зачем сражается – чтобы выжить или чтобы умереть. Всё, что он хочет, – освободиться от чужих неправильных рук. Прежнее возбуждение напоминает о себе, но мгновенно пропадает, смытое волнами бешенства и отвращения.
Его опять душат до помутнения сознания, вздёргивают на ноги и привязывают, как был. Принуждают запрокинуть голову и заливают в рот новые порции зелий. Подступает и пропадает дурнота, накатывают апатия и слабость.
– Не спать! – кричит Хуан.
Ричарда снова обливают водой.
– Дайте вымыться, – требует он.
Кошки с две. Слуги Алвы моют его сами, переговариваясь на кэналлийском то весело, то напряжённо. Ричард для них – что-то вроде дикого животного или коня-убийцы, опасное развлечение господина. "Твари", – в бешенстве думает Ричард. Он специально будит в себе злобу и ненависть, специально бьётся в путах, хоть и понимает, что не сможет ударить. Он знает – как только он расслабится, вернётся возбуждение, а демонстрировать его слугам Ворона абсолютно недопустимо.
Мысль о том, что сам-то Ворон уже всё и видел, и трогал, и всем попользовался, доводит Ричарда до белого каления. Нечто в его взгляде заставляет кэналлийца отшатнуться, и по его движению становится ясно – это не слуга. Ворон спустил на оруженосца своих стрелков-бандитов.
– Оставьте меня, – требует Ричард.
– Соберано приказал не оставлять ни на мгновение, – говорит Хуан.
Разрубленный Змей, почему от одного только слова – не имени даже, а титула – где-то под сердцем становится тепло и больно?!
Ричард опускает голову – и на неё тут же выливают очередное ведро ледяной воды.
– Холодно? – спрашивает Хуан.
– Холодно. – У Ричарда даже зубы стучат.
– Выкарабкаешься, – с отвращением говорит Хуан.
– Ну и убирайтесь к Чужому, – огрызается Ричард.
– Не велено, – равнодушно откликается Хуан, словно уходит от выпада в драке.
Проходит несколько часов. Ричард не знает сколько.
Как только он начинает засыпать, его обливают водой, потом поят шадди. Когда он говорит, что ему нужно справить нужду, кэналлийцы недоверчиво переглядываются, придвигают пустое ведро, но опустить руки не позволяют. Никто не отворачивается, ведро потом уносят.
– Будешь брыкаться, обольём из него тебя, – зубоскалит темнолицый бандит.
Хуан говорит ему что-то на кэналлийском, и бандит делает шаг назад. Хуан зло повторяет пару слов из своей тирады.
– Извините, – говорит бандит. – Дурацкая шутка.
Ричард смотрит на стену напротив себя. Ему безразличны кэналлийцы, их болтовня, их шутки, их мысли. Ричард хочет спать. Увидеть Алву ещё раз и уснуть навсегда – это было бы идеально.
Первое желание сбывается. Кэналлийцы сбегают, словно испуганные, Хуан задерживается – видимо, для доклада.
Алва что-то говорит, он очень доволен. Ричард разбирает "хорошо" и "убил". Кого убил Алва?.. Ричарду кажется, он чувствует запах крови.
– Как ты? – спрашивает Алва, когда за Хуаном закрывается дверь.
– Спать хочу. И есть, – равнодушно отвечает Ричард. Он дошёл до той степени отупения, за которой от гордости остаётся только упрямство.
– Галлюцинации?
– Предпочту, чтобы вы мне привиделись, – огрызается Ричард. Злость ещё способна подогреть застывший сонный мозг.
– Какая прелесть. Уверен в этом? – Алва проводит горячей твёрдой ладонью по животу Ричарда, задерживает над лобком, поглаживает немедленно отозвавшийся член.
– Оставьте меня в покое! – Ричард почти кричит. – Зачем?!
– Значит, яд ещё действует, – сухо говорит Алва и выходит, оставив Ричарда злым и возбуждённым.
"Хоть каким, – думает Ричард и закрывает глаза. – Яд действует, значит, я усну, умру, и всё закончится".
Алва дёргает его за волосы:
– Что это вы придумали, юноша?.. Две бессонные ночи так вас вымотали?
– Отправляйтесь к Чужому, – предлагает Ричард.
– Только вместе с вами, – улыбается Алва, и Ричард с вялой обречённостью понимает, что может никогда отсюда не выбраться. Может быть, ему позволят поспать. Может быть, не заморят до смерти. Но он полностью во власти Алвы, которому никто не помешает пытать и унижать оруженосца. Предателя. – Судя по постоянству, с которым он мне отказывает, нам обоим придётся ждать ещё долго.
Ричард хмурится, не понимая, что имеет в виду Алва. Он вообще плохо понимает, зачем тот болтает.
– Мы ждём Хуана с новой порцией противоядия, – поясняет Алва, угадав его мысли, – и ведём светскую беседу. Вы совсем мне не помогаете.
– Что… Где вы были?
– А я-то думал, вопросы буду задавать я. – Алве весело, и Ричарду заранее становится муторно от новостей, которые вот-вот на него обрушатся. – Что ж, удовлетворю ваше любопытство, раз не могу удовлетворить ничего другого. – Острый взгляд проезжается по бёдрам Ричарда, который пытается отвернуться, но Алва шагает к нему, хватает за подбородок и заставляет смотреть на себя. – Я убил четверых знакомых вам дворян и угостил вином вашего "эра Августа".
Тяжёлый липкий страх опутывает Ричарда, всасывает, словно трясина.
– Кого? – спрашивает он непослушными губами.
– Кого я убил?.. Графа Людвига Килеана-ур-Ломбаха, графа Ги Ариго, графа Иорама Энтрага, графа Штефана-Фердинанда Гирке-ур-Приддхен-ур-Габенхафта.
– За что? – удивляется Ричард.
– Они сами виноваты, – пожимает плечами Алва, отпустив ноющий подбородок. – Пока вы тут вчера бредили и пытались то умереть, то выжить, то покалечить моих людей, – Ричарду вдруг становится стыдно: кэналлийцы не виноваты, что служат мерзавцу, в конце концов даже тот бандит извинился, – эти достойные Люди Чести старательно нарывались на ссору. Как Штанцлер описал вам действие яда?
Ричард захлопывает открывшийся было рот.
– Не бойтесь, ваш дорогой "эр Август", – как же Алва его ненавидит, на это страшно смотреть даже отупевшему Ричарду, – уже удрал. Вы ничем ему не навредите, если расскажете правду.
– Вы лжёте. Ур-Ломбах и братья королевы ничего не знали… Зачем вы?..
– Они знали, Дикон, – неожиданно тепло произносит Алва. Он что, сочувствует отравителю?.. – Иначе ушли бы от разговора, выбрали другие условия дуэли или заболели. Они рассчитывали, что я умру сегодняшней ночью, во сне.
– Вы не спали. – Губы немеют, воздух уходит из лёгких, как будто не задевая горло, в глазах темнеет.
– Не спи. – Алва запускает пальцы в спутанные волосы Ричарда, ощутимо дёргает. – Тебе тоже нельзя спать.
Ричард отвечает ему взглядом, полным ненависти. По крайней мере, он хочет надеяться, что это похоже на ненависть, а не на растерянность, страх и сожаление.
– Что касается ночи – мы ведь неплохо провели время. Ты, кажется, не против продолжения.
– Перестаньте. – Ричард слишком измучен, чтобы злиться.
– Не перестану, – отвечает Алва. Горячее дыхание вдруг обжигает щёку и ухо. – Если умрёшь, никогда не сможешь отомстить. А я так и буду жить и творить зло. Так что насчёт яда?.. Её величество сказала мне правду?
– Кто?! – Ричард дёргается.
– Королева. – Алва смеётся ему в лицо, но это горький смех. – Когда я спросил у неё, зачем понадобился этот пошлый спектакль, свидетелем которого ты стал, она рассказала мне о готовящемся отравлении.
Беззвучное "не может быть" замирает на губах, и Алва сцеловывает его неторопливо и нежно. Тело Ричарда реагирует мгновенно. Желание вспыхивает, как пожар. Алва прижимается бедром к вставшему члену, и Ричард не отстраняется – не может.
– Итак, как должен был действовать яд, от которого мы с тобой уже не умерли?
Ричард едва помнит разговор с эром Августом.
– Кошмары. На следующий день лихорадка. Следующей ночью – смерть. – Самое главное как-то удержалось в сознании.
– На это они и рассчитывали.
– Что с её величеством? – Голос подводит Ричарда, он едва слышно сипит. Сердце пропускает удар, он словно стоит на краю бездны – бездонной, безжалостной, ослепительно синей.
– Полагаю, она скорбит, – сухо отвечает Рокэ. – Вы всё ещё беспокоитесь за неё?
– Список. – От страха мысли идут рябью, как озеро под сильным ветром. – Дорак всех убьёт.
– Давайте-ка отсюда поподробнее… О, вот и ваше питьё. Подождите. – Он возвращается с полным кубком. Ричард послушно пьёт, ему как будто становится лучше, даже затёкшие мышцы ноют меньше. – Расскажете всё – я не стану допрашивать королеву.
– Чудовище, – шепчет Ричард.
– Вы неоригинальны. Я жду.
Ричард понимает, что начав говорить, уже не остановится.
– Она ничего не знает, – говорит он.
– Вполне возможно. Со Штанцлером мне не удалось толком побеседовать, остаётесь вы. Нет, если хотите, я могу отправить вас в Багерлее. Там с вами будут беседовать обстоятельнее, а в таком состоянии, как сейчас, вы не сможете долго запираться.
С болезненной отчётливостью Ричард понимает, что это пустая угроза, насквозь фальшивая светская любезность.
– Вы слишком много сил потратили на то, чтобы меня спасти. Вы не станете.
– Ты неплохо меня изучил, – кивает Алва. – Итак?
Ричард пытается собраться с мыслями. Алва совсем ему не помогает: распутывает слипшиеся волосы, оглаживает то лицо и шею, то грудь и живот, пальцами прослеживая очертания напрягающихся мышц. Стыдный жар, захвативший бёдра, никуда не торопится. Возбуждение, вчера бывшее лихорадочным, сейчас кажется спокойным, каким-то медленным.
– Я могу долго тебя дразнить, – предупреждает Алва. – Рано или поздно ты заговоришь.
– Я знаю. Я пытаюсь соображать! – огрызается Ричард.
Губы его мучителя раздвигаются в улыбке, к которой невозможно не потянуться.
– Нет-нет, вы отвлекаетесь. – Противореча собственным словам, Алва отвечает на несмелый поцелуй, и Ричард чувствует, что его позорное, нездоровое желание – взаимно.
– Осенью умрут Люди Чести, – произносит он, едва сознавая, что именно говорит. – Дорак убьёт Катарину Леони Ариго-Оллар, графа Августа Штанцлера, барона Альфреда Заля и его сына Северина, – странно, что Ричарду пришли на ум именно они. – Я не помню точный порядок.
– Говори, – просит Алва, продолжая поглаживать его лицо кончиками пальцев.
Ричард говорит всё быстрее и быстрее, давится словами, лезущими из горла, словно какие-то мерзкие насекомые. В груди вместо сердца – ком пульсирующей боли, вместо ломоты в мышцах – оцепенение отчаяния. "Да я же просто жалуюсь, – понимает Ричард, резко замолчав. – Жалуюсь Ворону на Дорака".
– Значит, я не просил за королеву? – поднимает бровь Алва. – И об этом известно кансилльеру?
– А вы просили?
– Я вообще не разговаривал с Дораком о его планах… Ты так хотел её спасти?
До Ричарда медленно начинает доходить. Сцена в будуаре, разговор в аббатстве, Катари знала об отравлении заранее. Зачем Катари предупредила Ворона?.. Теперь всё станет ещё хуже.
– Не засыпай, – зовёт Алва. – Ещё нельзя.
– Она… всё знала, но предупредила вас?..
– Возможно, – в улыбке Алвы горечи больше, чем в противоядии, которым он поил Ричарда, – она не знала, что по словам Штанцлера ей отводилась роль первой жертвы.
– Она в безопасности? – Надежда мучительнее отчаяния. Ричарду нечем дышать, а сердце как будто не хочет качать обленившуюся отравленную кровь.
– Какой же ты идиот! – неожиданно злобно кричит Алва прямо ему в лицо. – Они подставили тебя, безмозглый мальчишка! Неужели ты не понимаешь?! Если бы Штанцлер хотел, чтобы мы сдохли, он бы дал тебе яд получше! Он хотел сбросить тебя и этих неудачников, как лишние карты! Он знал, что на меня отрава не подействует! О чём ты вообще думаешь?!
Ричард моргает. В самом деле глупо.
– О её величестве.
Алва закатывает глаза.
– Она втянула тебя в это. Грозило ей что-то или нет, неважно. – Алва бранится по-кэналлийски.
– Нет, важно, – слабо возражает Ричард.
Эр Август согласился им пожертвовать – это понятно и нормально. Но её величество предупредила… Когда Ричард ещё ничего не знал.
– Всё планировали заранее.
– Надо же, тебе удалось сохранить толику рассудка. – Сарказм в голосе Алвы опасней любого яда.
Ричард неуверенно спрашивает:
– Её величество сказала вам, что я принесу яд?
– Да. – Алва держит себя в руках, но Ричард угадывает его злобу.
– Почему вы меня не остановили?
– Хотел узнать, что ты сделаешь.
Ричард отворачивается, он не может смотреть в глаза человеку, которого пытался убить, с которым пытался умереть, который спас его и унизил так, что лучше бы убил.
– Убейте меня, – просит он в очередной раз. – Никто ведь не узнает…
– Все и так уже считают, что я с тобой расправился. Но ты нужен мне живым.
Алва прижимается всем телом, и Ричард глухо стонет: желание никуда не пропало, душевные страдания не мешают возбудиться.
– Зачем? – беспомощно всхлипывает Ричард.
– Чтобы мучить, – смеётся Алва, обжигая дыханием шею, – издеваться и развращать, чтобы сломать и подчинить.
Ричард понимает, что Алва на всё это способен.
– Ты же именно этого от меня ждёшь?
– Я ничего от вас не жду, – звучит неожиданно твёрдо, хотя у Ричарда дрожат колени, он почти висит на руках, верёвка впивается в ссаженные запястья, плечи вот-вот вывернутся из суставов. – Никогда не ждал.
– На что ты рассчитывал, когда пил яд? – спрашивает Алва.
– Умереть, – говорит Ричард, глядя в ненавистное лицо, которое из-за зелий кажется прекрасным и нужным.
– Когда я тебя отпущу, попытаешься покончить с собой? – Алва смотрит в упор, будто ответ ему небезразличен.
– Не ваше дело, – зло скалится Ричард. Он не верит, что Алва его отпустит.
В волосы зарываются жёсткие пальцы, дёргают, заставляя держать голову прямо. В рот впиваются твёрдые губы, язык пытается протолкнуться внутрь. Ричард сжимает челюсти, чувствует прикосновение зубов.
"Можешь меня сломать и убить, – думает Ричард, – но я никогда тебе не подчинюсь".
Упрямства хватает ненадолго. Ослабевшее тело становится податливым и жадным, никакая ярость не может погасить обжигающее душу унизительное желание.
Руки, скользящие по измученной, ждущей ласки коже, прихватывающие её наглые губы заставляют вздрагивать. Ричард старается не издавать звуков, но всё равно резко вздыхает, а когда Алва отстраняется, разочарованно стонет.
– Кажется, с развращением всё в порядке. – Алва подносит к губам Ричарда очередной кубок. – Пей.
– Что это? – Ричард пытается рассмотреть его лицо.
– Всё ещё противоядие. Без шадди пока обойдёшься.
Ричард обойдётся без чего угодно, кроме прикосновений Рокэ Алвы, но говорить об этом не нужно. Ричард послушно пьёт и уже не сопротивляется, когда Алва целует его. Сразу после зелья поцелуй кажется пьянящим и сладким, так хорошо не было даже с Марианной.
– Что вы туда добавили? – бормочет Ричард, у него кружится голова.
– А я надеялся, всё уже закончилось. – Алва бранится по-кэналлийски, заливает в Ричарда ещё один кубок противоядия, пьёт сам.
Сознание плывёт так, что Ричард забывает, где верх, а где низ, перестаёт чувствовать боль в руках.
– Нет! – Алва дёргает его за волосы, больно прикусывает кожу на шее. – Ещё рано засыпать, подожди.
Ричард вяло всхлипывает.
Чужие руки лихорадочно шарят по его телу, словно Алва не знает, что бы ещё сделать. Щипает за внутреннюю сторону бедра, заставляя Ричарда ойкнуть и напрячься. Гладит между ног, выразительно задевая мошонку.
– Будешь засыпать – будет больно.
Ричард тяжело дышит. Боль не так страшна, как унизительная чувствительность. Тело отзывается на каждое прикосновение, хочется ещё и больше, хочется продолжения вчерашнего. Стоит Алве коснуться его ягодиц, Ричард прогибается, словно кошка в течке. Мужчина не должен вести себя так, Алва лишил его права называться мужчиной, Ричард Окделл уже перестал существовать; мерзкое животное, готовое отдаваться и униженно молить о ласке, не имеет с ним ничего общего.
Алва в очередной раз встряхивает свою жертву, прерывая ласку, и спрашивает:
– Как тебя зовут?
Животное не может ответить. У животного нет имени.
Уцелевший осколок настоящего сознания Ричарда заливает страх. Вот что хуже смерти. Потерять самого себя.
Алва опрокидывает на него ведро ледяной воды. Откуда оно тут взялось?! Ричард что, терял сознание?..
Он слышит шаги, грохот вёдер, плеск: кэналлийцы приносят новые из купальни. Про запас, вероятно. Пытка будет долгой.
– Меня начал искать кардинал, – говорит Алва, и Ричард понимает, что сейчас останется один на один с мучительными желаниями. – Вижу, ты помнишь, кто такой кардинал. А своё имя?
– Ричард, герцог Окделл. – Бешеная ненависть, постыдное желание и смертное отчаяние рвут душу на куски, но это определённо душа Ричарда Окделла. – Вы герцог Алва, и я вас ненавижу.
– Я знаю, – радостно ухмыляется Алва.
Он снова целует и ласкает Ричарда, сбрасывает колет, а потом и промокшую рубашку. Кожа прижимается к коже, Ричард, неспособный сопротивляться удовольствию, издаёт беспомощные, умоляющие звуки, но хотя бы не просит.
– Даже не знаю, каким ты мне больше нравишься, – мурлычет Алва, словно огромный кот над растерзанной для забавы мышью, – страдающим, взбешённым или довольным.
Ричард не отвечает. Он сам не знает, что хуже. Он предпочёл бы вообще не нравиться Алве. По крайней мере, ему хочется так считать.
Алва целует его шею, потом грудь, приседает и начинает вылизывать живот. Подбородок задевает уже влажную головку, но Алве это как будто не внушает отвращения.
"Он же развлекается с мужчинами", – напоминает себе Ричард, но сам в это не верит. Вряд ли Кэналлийский Ворон стал бы развлекаться так. Невозможно вообразить подобную степень извращённости.
Когда язык слизывает каплю смазки с кончика, а губы обхватывают головку, Ричард вскрикивает от неожиданного удовольствия. Он одновременно не верит в реальность происходящего и переживает острое, почти мучительное наслаждение.
Язык скользит по стволу, губы двигаются вверх и вниз, каждый раз захватывая чуть больше сладко ноющей плоти. Головка погружается во влажное и горячее, и Ричард думает, что не испытает такого ни с одной женщиной. Так, как с Алвой, ему вообще ни с кем не может быть – и жутко, и мерзко, и запредельно восхитительно.
– Нет, – заставляет себя выдохнуть Ричард. – Не надо.
– Не нравится? – удивлённо спрашивает Алва, глядя снизу вверх, и похабно проводит языком по губам. – Позволь тебе не поверить. – Он напоказ, зная, что Ричард смотрит, облизывает член.
– Это унизительно, – находятся наконец слова, – для вас. Я не хочу.
– С чего ты взял? – Алва поглаживает его бёдра, обхватывает ладонью член.
– Это мерзко, это… противоестественно. – Ричард дрожит от удовольствия, отвращения и усталости.
– Ты слишком хорошо соображаешь. – Алва выпрямляется, теперь его лицо так близко, так близко губы, которыми он только что… Ричард никогда не забудет этого зрелища – и никогда не решит, мерзкое оно или прекрасное. – И при этом хочешь так, что без верёвок не держался бы на ногах. – Он напряжён и в чём-то подозревает Ричарда. Трогает скулу кончиками пальцев – осторожно, словно ждёт укуса.
Ричард крупно вздрагивает – одного прикосновения оказывается достаточно, чтобы он забыл обо всём на свете.
– Перестаньте, – просит он. – Так ещё хуже.
– Вот именно, – ухмыляется Алва и целует Ричарда, который сначала дёргается прочь, но потом сдаётся. Алва всё равно сделает с ним всё, что захочет, можно только забыться и стерпеть.
Но терпения Алве мало. Ему нужно, чтобы предатель извивался под ним, насаживаясь сначала на пальцы, а потом на член. Нужны похотливые стоны и взаимные объятия. Ричард не помнит, когда они успели лечь; не знает, откуда в пыточной взялось одеяло. Он длинно стонет и жмурится от удовольствия, которое доставляет двигающийся внутри член. Ричард старается не смотреть на Алву – тот слишком красив, слишком увлечён, слишком доволен. Он хочет повернуться лицом вниз, но Алва не разрешает. Алва хочет смотреть на Ричарда.
Иногда он останавливается, чтобы продлить удовольствие, и ласкает Ричарда рукой, а когда всё-таки кончает, снова наклоняется над членом и обхватывает его губами. Через считанные секунды Ричард выгибается в экстазе и ненадолго забывает, что такое унижение и достоинство, предательство и верность. Остаётся только наслаждение – жгучее, ослепительное, наполняющее и тело, и разум, отпечатывающееся на самой душе.
– Совершенно не чувствую себя униженным, – равнодушно сообщает Алва, вытирает губы и отстраняется. Поправляет штаны и уходит, не оглядываясь.
Ричард остаётся лежать на полу со связанными руками и обрывками пут на ногах. Он закрывает глаза, но уснуть не успевает: вернувшиеся кэналлийцы опрокидывают на него очередное ведро воды.
– Если не будете дурить, я вас развяжу и перебинтую, – говорит Хуан.
– Я хочу вымыться по-человечески и одеться, – гневно заявляет Ричард. Ещё немного, и он захочет снова. Алва ушёл, нужно чем-нибудь себя занять, чтобы не сходить с ума. Или всё-таки сойти?.. Ричарду кажется – если он выторгует себе несколько минут покоя, его разум просто погаснет, как догоревшая свеча. Тело, может быть, продолжит жить, ходить, может быть – драться и разговаривать, но Ричарда уже не будет.
– Не спать! – орёт кто-то из темноты. Антонио, наверное.
– Одеваться соберано не разрешал, – говорит Хуан. – Вымыться можно.
– Я не буду "дурить", – с презрением отвечает Ричард.
На запястьях – широкие красные браслеты содранной кожи, на щиколотках – разомкнутые неровные ссадины. Откуда-то царапины на локтях, коленях, спине, на шее наливается темнотой огромный бесформенный синяк, мелкие кровоподтёки покрывают всё туловище, руки и бёдра. Губы кажутся припухшими, запавшие глаза – огромными. Ричард похож на аллегорию кающегося распутника, только вот в распутстве каяться должен не он. Алва опоил его и использовал, это мерзко и жутко, но в этом нет вины Ричарда.
Ричард знает, что заслужил смерть, но не насилие. Он прикусывает губу, отворачивается от своего отражения. Хуан маячит в углу грозной тенью: как будто совсем не приглядываясь, что именно делает пленник, следит, чтобы тот не навредил себе.
– Спать нельзя.
Ричард и сам помнит. Чистому даже умереть хочется меньше.
Он скорее угадывает, чем слышит доносящиеся откуда-то сверху звуки музыки, и душа завязывается в узел из ненависти и позорной звенящей тоски. Алва ушёл, чтобы поиграть на гитаре. Хуан приседает, как зверь перед прыжком.
– Кто там? – Ричард указывает вверх.
– Кардинал. Не ходите, хуже будет.
– Куда уж хуже, – пожимает плечами Ричард.
– Дора, – без выражения роняет Хуан. – Каторжники – кавалеры не переборчивые.
Ричард леденеет от страха.
– Заодно посмотрели бы, сколько из них окочурится и как быстро. Только соберано решил по-другому. – Хуан явно разочарован. – Вернитесь в допросную, – добавляет он равнодушно. – Посидите с Антонио, а мне нужно наверх.
Хуан и Антонио перевязывают руки и ноги Ричарда, кто-то приносит стул.
Локти связывают за спинкой, голени приматывают к ножкам, но не очень крепко. Пленник слишком слаб и не может ни бежать, ни сопротивляться. Чтобы Ричард не попытался упасть на пол, стул прижимают двумя сундуками, в которых что-то гнусно позвякивает.
– Холодно, – говорит Антонио. – Можно сюда жаровню?
– Нет, – отвечает Хуан. – Вы уснёте от тепла.
Антонио глухо ругается, Хуан уходит.
Ричарда неудержимо клонит в сон. Антонио дёргает его за волосы, обливает водой, встряхивает за ноющие плечи – ничего не помогает. Тогда он пинает дверь и требует шадди.
Без саккоты шадди не действует, а саккоту без Алвы ему не дадут.
– Может, мне уже можно поспать? – одурело спрашивает Ричард.
– Нет, пока соберано не разрешит. Говорите.
– О чём?
– Да о чём угодно, – отвечает Антонио. – Чтоб я знал, что вы не спите. И вы чтобы не спали.
Почему-то на ум приходит вызубренная в Лаик глава из учебника по землеописанию. Антонио слушает как будто с интересом, начинает задавать вопросы, Ричард вспоминает, как Алва хвалил его знания, когда они были в Саграннах, становится больно и тоскливо. Теперь уже ничего не будет. Алва в лучшем случае добьёт его из милости, в худшем – Ричарду придётся справиться самому.
– Ну вы прям как ментор! – как будто искренне восхищается Антонио.
Слышать это неожиданно приятно, и Ричард начинает говорить про господина Шабли, который в самом деле ментор, смутно вспоминает эпизод с бюстом Иссерциала. Ричард едва сдерживается, чтобы не рассказать. Антонио просит говорить ещё, Ричард начинает пересказывать трагедии Дидериха, цитирует то, что помнит наизусть. Не имеет значения, что именно он говорит, но Антонио всё равно внимательно слушает. Когда Ричард начинает запинаться и сбиваться, осторожно встряхивает, поит остывшим шадди.
– Завтра и поспите, и поедите по-человечески.
– Почему мне не дают одеться? – Ричард сам удивляется внятности своей речи. Пять минут назад он едва мямлил.
– Соберано говорил, – Антонио задумывается, наверное, переводит с кэналлийского, – кожа будет гореть. Чем больше прикосновений, тем сильнее раздражение, свихнуться можно… Что там дальше было с этой монахиней?..
И Ричард продолжает рассказывать, пока у него опять не начинает заплетаться язык.
Кто-то входит в купальню, направляется к двери в пыточную. Почему Ричард слышит доносящиеся оттуда звуки только теперь?.. Голова словно шерстью набита, он почти ничего не видит, но всё-таки услышал. Лязгает замок, открывается дверь, Ричард вдыхает запах вина и прикусывает губу – не хватало ещё улыбаться оттого, что пришёл Алва.
Антонио подскакивает со своего табурета, Алва приказывает ему на кэналлийском – уйти, наверное.
Приседает на корточки, опирается на обнажённые бёдра Ричарда: пьяный, горячий, плавный.
– Хочешь спать?
– Спать, есть и одеться, – говорит Ричард.
– Рано, – говорит Алва. – Что-нибудь ещё? – Заглядывает в лицо снизу вверх, ухмыляется.
Ричард снова кусает губу. Хочет, конечно, но пока может контролировать желание, не признается.
Злые узкие ладони проезжаются по бёдрам, задевают путы, сжимаются на талии. Ричард судорожно вздыхает: тело вспоминает, как Алва держал его почти так же, когда имел.
– Зачем? – спрашивает Ричард.
– Что именно?
– Вы меня изнасиловали. – Странно, но слова не встают комом в горле, а стыд не заставляет кровь прилить к лицу. Ричард слишком измучен, чтобы стыдиться или горевать?.. Он не уверен.
– Ты предпочёл бы кого-нибудь другого? – знакомо выгибает бровь Алва.
И тогда Ричарда начинает трясти.
– Или мне надо было смотреть, как ты сходишь с ума?.. В прямом смысле лишаешься рассудка, – спокойно продолжает Алва. – Или пожертвовать кем-нибудь ненужным, чтобы посмотреть, как быстро совокупление с тобой перестанет быть смертельным, потом – опасным, а потом ещё и проверять, когда прекратится действие яда?.. – Он ненадолго замолкает, почти ласково гладит Ричарда по боку, левой рукой опираясь на колени. Кожа под ней просто горит, Антонио сказал правду. – Я достаточно тебе отвратителен, чтобы ты не мог возбудиться случайно. Раз ты реагируешь, значит, яд ещё опасен.
Ричард безнадёжно вздыхает. Алва уже сказал, что не убьёт его.
О будущем думать страшно, о настоящем – тошно. Не думать бы вообще!.. "А ведь это так легко, – понимает Ричард. – Согласиться. Поддаться Алве, и он сделает всё, чтобы я забыл самого себя".
– Вы… На вас яд тоже ещё действует?
– Некоторым образом. – Красивые губы изгибаются в невыносимо непристойной ухмылке. – Хочешь этим воспользоваться?
Ричард закрывает глаза.
Он сдаётся.
На этот раз всё как будто человечнее и отчасти осознаннее, но от этого ещё хуже. Ричард уже не жертва, а соучастник своего позора. Он позволяет Алве ласкать себя, обнимает его сам – не потому, что не может иначе, а потому, что ему очень хочется. Раньше горела вся кожа, сейчас жажда прикосновений тянет душу вон через ладони и губы. Ричард всё время пытается поцеловать Алву, тот сначала отворачивается, шепчет что-то непонятное, но потом догадывается, что разговаривать бесполезно.
Сперва они добираются до забытого Антонио табурета, потом – до кушетки в купальне.
Ричард не помнит переходов, только бешеное удовольствие совокупления, на котором неясно отпечатываются обстоятельства, помнит, как его стоны отражаются от поверхности воды, как тонкие пальцы сплетаются с его, неожиданно сильными, как узкие ладони прижимают его руки к жёсткой обивке.
Потом они оказываются в бассейне, прохладная вода немного остужает разгорячённую кожу, но ненадолго. Алва не разрешает Ричарду спать, постоянно его трогает, позволяет трогать себя, но запрещает тонуть. Засовывает в Ричарда пальцы и почему-то смеётся.
Ричард уже ничего не соображает.
Каким-то непостижимым образом они попадают в спальню Ричарда. Не могли же они в самом деле пройти весь дом нагишом?.. Ричард не помнит даже, чтобы они вытирались. Рассудка едва хватает на то, чтобы понимать – всё из-за зелий и недостатка сна.
Когда на кровати два человека, она кажется узкой до неудобства, но Ричарда всё устраивает. Алва уходит, возвращается, будит его, меняет повязки на запястьях и щиколотках, дует на зудящие ссадины, нежно трогает губами подживающие края. Ричард тихо постанывает, послушно пьёт из поднесённого кубка: опять касера и шадди, и касеры заметно больше.
– Я же усну, – бормочет Ричард.
– Только попробуй, – смеётся Алва.
Они опять занимаются любовью. По-другому не назовёшь: Ричард слишком безумен, чтобы сопротивляться желаниям тела, а оно хочет спать, есть и сношаться. Алва нежен и ласков настолько, что это кажется сном, но когда он резко прихватывает затвердевший сосок зубами, боль вполне реальна. Экстаз тоже самый настоящий. Ричарда подбрасывает на постели, Алва вжимается в него, горячий, сильный, необходимый.
– Сейчас, – выдыхает он сквозь зубы. – Подожди.
– Продолжайте, – полубессознательно предлагает Ричард. – Я… Мне хорошо.
Лучше бы ему не слышать и не запоминать бред, который несёт одурманенный страстью Алва. Но бессердечная, непредсказуемая память собирает трепещущие кэналлийские слова, будто рассыпавшийся жемчуг, заталкивает в самую душу с той же непристойной силой, с какой Алва вталкивает своё желание в податливое, почти бесчувственное тело Ричарда. Который делает вид, что ничего не понимает – он ведь только угадывает знакомые корни, шёпот Алвы может значить что угодно.
Но потом Алва выдыхает:
– Дикон.
И Ричард закрывает глаза, прикидывается спящим.
Он едва помнит, из-за чего всё началось. Спросить его об отравлении – он не поймёт и удивится.
– Дикон, – беспощадно повторяет Алва и касается губ Ричарда своими, крадёт дыхание и кусок сердца. То, что осталось, бьётся в груди, истекая кровью и отчаянием.
У Ричарда нет выбора, он соглашается и на это, а потом Алва наконец разрешает ему заснуть.
Пахнет травами, где-то стрекочут кузнечики и всхрапывают лошади, но звуки пропадают, близится опасность.
– Эр Рокэ?.. – вскидывается Ричард и понимает, что он не в Варасте, а дома – точнее, в особняке Ворона, в Олларии.
– Как ты? – Алва проводит руками по усталым векам.
– Хорошо, – неуверенно отвечает Ричард. Он в своей комнате. Ставни закрыты, дверь наверняка заперта… Или нет – Алва же здесь.
– Сейчас проверим, – недобро и невесело ухмыляется он.
"Пытка не закончилась", – понимает Ричард. Ему уже не страшно. Стыдно и мерзко от своих же слабости и извращённости, но они не имеют ничего общего со страхом.
Узкая горячая ладонь опускается на обнажённую грудь, сдвигает одеяло, лаская кожу. В паху привычно теплеет, щёки заливает румянец. Ричард прикусывает губу, чтобы не застонать.
– Это спросонья. – Он отворачивается, чтобы не смотреть на Алву.
– Спросонья ты хлопал глазами, как сова, вытащенная из дупла.
Ричард молчит и тяжело дышит. Оттолкнуть руку Алвы?.. Ричарду никогда с ним не справиться, всё кончится насилием.
– Попробуй отказаться. – Ладонь обхватывает вставший член, двигается вверх-вниз.
– Перестаньте, – шёпотом просит Ричард. – Я не… – Он беспомощно охает, подаваясь бёдрами вверх, всхлипывает от обиды на бестолковое тело.
– Ты не хочешь, но тебе нравится, – спокойно говорит Алва.
– Да. – Ричард резко вздыхает.
– Плохо дело. – Алва ласкает его как будто рассеянно, как будто ему всегда нравилось трогать Ричарда. – Яд тебя не убил, но породил болезнь. Я читал об этом, но не думал, что это возможно.
– Объясните, – просит Ричард. Если сосредоточиться на словах, извиваться от желания не так страшно.
– Просто так объяснять скучно. – Алва сбрасывает расстёгнутый колет на пол, наклоняется над Ричардом, который не знает, хочет он продолжения – или чтобы ничего такого никогда не происходило. – Помоги мне раздеться, пока я говорю.
Он в самом деле рассказывает: что Ричард теперь отравлен на всю жизнь и всегда будет резко отзываться на любую ласку, даже от самого отвратительного человека в мире; что противоядие нужно пить хотя бы раз в неделю. Диктует рецепт, прерываясь на короткие злые поцелуи. Ричард отвечает, на время забыв о позоре и гордости. "Это в последний раз, – думает он. – Больше этого не будет. Ворон пришёл попрощаться".
– Запомнил? – спрашивает Алва.
– Нет, – признаётся Ричард.
– Придётся повторить.
Алва повторяет ещё раз и ещё. Он успевает раздеться – от Ричарда не так много помощи: у него дрожат руки и он слишком сильно хочет. Одеяло сбивается в сторону, и когда Алва ложится на Ричарда, прижимая к кровати, накрывая собой, между ними нет ничего, кроме горячего воздуха, да и его недостаточно.
– Я запишу, – говорит Алва. – По отдельности ингредиенты довольно безобидны, и их несложно купить.
– Вы собираетесь меня выгнать, – говорит Ричард.
– Мне нужно убрать тебя отсюда, – отвечает Алва.
– Навсегда? – Создатель, почему так обидно и страшно?.. Ещё вчера Ричард мечтал о том, чтобы никогда больше не видеть этого человека, а сейчас ему почти больно думать о разлуке.
– Надеюсь, что да, – врёт Алва. – Ты не рад?
– Рад, – врёт Ричард в ответ, запрокидывает голову и стонет, когда Алва начинает целовать подставленную шею. – Надеюсь никогда вас больше не встретить. – Дыхание сбивается, слова подскакивают, спотыкаясь, но попадают в цель. На чувствительной коже смыкаются зубы.
– Должен кое о чём вас предупредить, герцог Окделл, – светски мурлычет Алва. – Если вы ляжете в постель с другим мужчиной, и он не умрёт, я его убью.
– В голову бы не пришло. – Ричарда передёргивает. – Я бы и с вами не стал! – На самом деле он уже не совсем в этом уверен, но не признается даже под пыткой.
– Я знаю, но на всякий случай предупреждаю. – Теперь Алва вылизывает место укуса, и Ричарду становится всё сложнее сдерживать стоны. – Не рекомендую вам в ближайший год заводить потомство и избегать постоянных любовных связей.
– Я… ядовитый?
– Не могу сказать точно, но стоит учитывать такую возможность. – Алва сдвигается ниже, трогает губами ключицу. – Впрочем, можете проверить на ком-нибудь, кого не жалко.
Опять Ричард чувствует себя так, словно у него нет кожи, словно облегчение может принести только ласка.
– Тогда почему вы?..
– Потому что я принимал этот яд в юности, в малых дозах. Вряд ли бы меня прикончила даже двойная порция, что уж говорить о таких мелочах, как совокупление с другим отравленным. – Алва опирается на руки, давая Ричарду немного свободы, с удовольствием смотрит на красное от стыда и возбуждения лицо. – Пожалейте своих любовниц, Ричард, им и так будет с вами непросто.
– О чём вы?! – возмущённо спрашивает Ричард.
– С таким, гм, стенобитным орудием следует действовать исключительно деликатно. – Собственный "таран" Алвы проезжается по животу Ричарда – и не настолько он меньше, чтобы обращать на это внимание!..
Стыдная мысль обжигает сознание, Ричард безуспешно гонит её прочь.
– О, я догадываюсь, о чём вы думаете, – похабно ухмыляется Алва. – Можете помечтать об этом на досуге. Заодно проверите, не прошло ли действие яда.
– Когда пройдёт, я перестану вас хотеть? – Ричарда самого удивляет, как у него получилось спросить об этом, не запнувшись и не смутившись. Наверное, он уже перешёл предел, за которым заканчивается любое смущение.
– Можете повоображать своего друга Штанцлера, – предлагает Алва, и Ричарда передёргивает. Нет, он всё ещё верит, что эр Август хотел как лучше, но это совсем другое!.. – Неплохо, хотя бы он вас не вдохновляет. Когда перестану вдохновлять я, можете развратничать сколько угодно. С женщинами.
– Почему вам не всё равно? – Какой же глупый вопрос, но Ричард не мог не спросить.
– Хочу быть единственным. Вас устроит такой ответ?
Ричард ничего не говорит.
– Не хочу, чтобы кто-то другой получил то же, что я, – неожиданно терпеливо объясняет Алва.
Ему что, понравилось?! Ричард понимает, что таращится на него круглыми глазами.
– Знаю, что всё дело в яде и зельях, но вы были изумительно чувствительны. Да и сейчас. – Достаточно лёгкого, почти невинного прикосновения, чтобы Ричард закусил губу. – Не сдерживайся. – Пальцы мягко сжимают сосок, и Ричард длинно выдыхает. – Вот об этом я и говорю.
– Ненавижу вас, – шепчет Ричард.
– И от этого всё ещё лучше, правда? – хищно ухмыляется Алва. – Если бы ты меня любил, тебе пришлось бы признать, что тебе просто нравится заниматься со мной любовью. Человеку Чести – с отродьем предателя и убийцей.
– Замолчите! – вырывается у Ричарда. Ему больно. Потому что ему на самом деле нравится.
– Тебе повезло, что я не могу оставить тебя при себе. Когда ты страдаешь и наслаждаешься одновременно, ты прекрасен, как самая непристойная из трагедий. Иссерциал был бы счастлив.
"Ненавижу вас!" – думает Ричард, задыхаясь от отчаяния и возбуждения.
– Можешь вслух. – Алва как будто слышит его мысли. – Но я буду тебе мешать. – Он целует его, демонстрируя, как именно.
Между бёдер втискивается твёрдое колено, и Ричард раздвигает ноги: получив желаемое, Алва оставит его в покое.
Может быть, наконец-то убьёт.
На этот раз в памяти отпечатывается всё: желанное, но всё равно неожиданное вторжение в податливую плоть; непристойные звуки совокупления; жаркое, отдающее вином дыхание Алвы; жёсткие горячие губы, покрывающие поцелуями лицо и шею Ричарда; его собственные действия, бестолковые и беспомощные, беззащитные стоны. Алву они как будто вдохновляют, он двигается размашисто, но плавно – так, что Ричард тонет в накатывающих волнах удовольствия, сладко и похабно ноет на одной ноте, кусает губы в попытке замолчать, прекратить это, но Алва говорит:
– Не молчи, пожалуйста, Дикон.
Без "пожалуйста" было бы проще. Без имени – тоже. Ричард рад бы забыть самого себя, но Алва не позволяет. За какими-то кошками ему нужно, чтобы Ричард, наслаждаясь, осознавал всю гнусность происходящего.
Деваться некуда – Ричард млеет от удовольствия и страдает от стыда. Алве всё очень нравится. И когда Ричард, потеряв остатки достоинства, начинает просить – "ещё", "сильнее" и "пожалуйста, можно мне кончить, я больше не могу", Алва выполняет всё.
Всплеск наслаждения почти пугает Ричарда: его подбрасывает на кровати, непослушное тело насквозь пропитано похотливым животным восторгом, горло сводит мучительным стоном. Всё!.. Возбуждение отшвыривает Ричарда, как дохлую крысу, Алва делается не нужным, а противным, его член внутри приносит не удовольствие, а неудобство и стыд.
– Отпустило? – насмешливо спрашивает Алва, продолжая двигаться, прижимая Ричарда к кровати.
– Да. Пустите, – требует Ричард.
– Полминуты. – Алве нужно, ох, как ему нужно кончить. Но почему именно так?..
Ричард терпит, пытается расслабиться, отвернуться, спрятать болезненную гримасу, прикусывает губу, жмурится, потому что на самом деле всё не так уж и плохо – Алва ослепительно красив, сейчас особенно. Он явно на пределе возбуждения: мутный взгляд, оскаленные зубы, сквозь которые вырывается хриплое, рычащее дыхание.
– Ещё чуть-чуть, – прерывисто шепчет он почти умоляюще.
Горькое торжество кривит губы Ричарда в усмешке: безупречный убийца и воин потерял власть над собой – и из-за чего!.. Точнее – из-за кого. Растянутое тело вяло протестует против резких толчков, и Ричард пытается сообразить, как бы побыстрее закончить. Напрягает мышцы, плотно охватывая собой член Алвы, проводит пальцами вдоль позвоночника, стараясь задеть кожу короткими ногтями. Нехитрой ласки оказывается достаточно: издав приглушённый стон, Алва запрокидывает голову, пару раз дёргает бёдрами с такой бешеной силой, что Ричард едва не вскрикивает, крупно вздрагивает и замирает. Весь, кроме члена, который пульсирует внутри. Можно расслабиться, но Ричард держит, пока всё не заканчивается.
– Ты должен мне одну жизнь и одно унижение. – Алва распахивает глаза и смотрит в упор. – И не умрёшь, пока не вернёшь.
Ричард молчит, нахальная ухмылка куда-то делась, приоткрытые губы вот-вот задрожат.
– Ты выпил, нарушив мой приказ. Послушался бы – ничего бы этого не было. – Ворон зол, но даже не пытается отстраниться.
– Если я не послушаюсь на этот раз, то просто умру, – ворчит Ричард.
– Откуда ты знаешь? – вкрадчиво спрашивает Алва, и в синих глазах пляшут весёлые искры. Жуткие.
– Зачем? – спрашивает Ричард. – Зачем нужно, чтобы я жил?
– Есть множество причин, – пожимает плечами Алва и наконец отстраняется. Садится на край кровати спиной к Ричарду. – Но главную озвучил ты сам. Я потратил слишком много сил на то, чтобы не дать тебе умереть. Ты, конечно, неблагодарный…
– Перестаньте, – грубо перебивает Ричард. – Я… ничего с собой не сделаю. – Он сам не верит в то, что говорит. Даже клятва оруженосца казалась менее невыполнимой. Он садится рядом с Алвой, и тот вдруг резко поворачивает к нему лицо, намертво цепляет взгляд своим и договаривает:
– Неблагодарный мальчишка. И вот что, от клятвы оруженосца я тебя не освобождаю. Ты по-прежнему мой оруженосец.
– Вы хотите что-то приказать?
– Живи. Помнишь, за что я пил?
– Ненавижу вас.
– И для этого тоже. – Алва улыбается весело и отчаянно, а потом целует Ричарда, пока хватает дыхания.
Быстро одевшись, Алва выходит. Ричард едва успевает привести себя в порядок. Коротко постучавшись, входит Антонио.
– Едем, дор Рикардо. Соберано сказал – вас уже ищут. Найти не должны.
Ричард равнодушно пожимает плечами. Оружия здесь нет, собирать нечего. Предатель не возьмёт в руки орден Талигойской Розы, а больше Ричарду здесь ничего не принадлежит.