Work Text:
(Текст ниже является переизданием воспоминаний доктора Джона Х. Уотсона, прежде от Медицинского Подразделения Армии Её Величества.)
(Дополнительные заметки от Джима Мориарти, криминального консультанта.)
В течение написания данных мемуаров, цель которых сохранить и, быть может, оправдать наши вынужденные действия, моё перо часто останавливалось, опасаясь предать тех, кто поддержал нас в пути, невинные души, которые не ведали, что помогают в нашем деле. Даже теперь записать эти слова — опрометчивый поступок, который может повлечь губительные последствия, и я не хочу на своих руках ещё больше человеческой крови. С другой стороны, воспоминания того времени зыбки и противоречивые повествования скрывают правду. Мой долг сделать точный отчет действий мистера Шерлока Холмса, и моих тоже.
Наша первая попытка создать заклинание провалилась. В жилах принца текла королевская кровь, но она была разбавлена человеческой, и он не смог помочь нам достичь цели. У того приключения были и другие, более вредоносные последствия. Мы были вынуждены оставить теплую компанию «Актеров Стрэнда», бежать и прятаться в гнусных трущобах, муравейниках, забитых гадких комнатушек вместе с множеством несчастных, которые оказались в огромном отстойнике Лондона. Погрязшие и сгнившие в мерзости Бетнал Грин дома валились друг на друга, как пьянь, только-только удерживая друг друга от падения в канаву. Здесь мы нашли опасную свободу — в этих тёмных притонах, где редко ступала нога полицейских.
Шли месяцы, мы с трудом сохраняли ясность мыслей, и я привык к неуклюжести движений моего друга, его постаревшим чертам. Без зеркала я не знаю, с какой маской я сам встречал внешний мир. Однажды утром тревожную дрёму прервал топот сапогов и стук дубинок.
— Ищут паренька, отдубасил леди на Баундари-стрит, — пробормотал беззубый обитатель притона и скрылся в поисках нового убежища.
Отряд молодых констеблей ворвался внутрь. За ними инспектор Лестрейд, с горящими глазами и самоуверенностью поставщика запатентованных лекарств. Он изучал наши лохмотья и грязные лица с весёлым презрением.
— Это всё, на что вы способны? Эти ребята уже давно немолоды, — он издал короткий безрадостный смешок. — Давайте поживее. Это дело первой важности, раз королевское убийство раскрыто. К сожалению, не моя заслуга — Грегсон нашёл этого норвежца и заставил его признаться. Не беспокойтесь, он пожалел, что когда-либо заходил в театр, и он, да и доктор тоже. По крайней мере, должно быть, это был доктор. Выстрелил себе в лицо, знаете ли, когда заслышал, что Скотленд-Ярд на пороге. Немало подозреваемых желают смерти даже до начала Допроса. Запомните это, парни.
Лестрейд грубо рассмеялся и увел констеблей прочь.
Холмс по-старчески скрючил свою высокую фигуру и не распрямился, пока последнее эхо сапогов не затихло и мы не остались одни.
— Лестрейд ушел в эту опасную игру с головой, но его актерство еле годится даже для бездарнейшего варьете.
— Кого же арестовал инспектор Грегсон? — спросил я.
— Грегсон не впервые закрывает дело арестом первого подвернувшегося иностранца. Ведь такие не могут пожаловаться после допросов. В прошлом... — Холмс замолчал, его лицо скривилось от боли в попытке вспомнить. — Пора заканчивать работу.
При мысли о предстоящем холодная дрожь пробежала по моему телу.
— Я готов, — сказал я. Столько воспоминаний потеряны или погребены, но я никогда не забуду ту темную комнату в Шордич, уверенность в моих руках, несмотря на удушающие ядовитые пары.
Словно услышав мои мысли, Холмс ответил:
— Успех изменит всё, Уотсон, и не изменит ничего.
***
Я почти не участвую в этой истории, заметил Джим. Надеюсь, ты тут не клонишь к какой-нибудь морали. Чем замечательны сказки, это тем, что в них часто погибают без особой причины.
***
Мы уехали далеко от Лондона, в деревушку, где резкий ветер с моря постоянно напоминал о нашей задаче.
— Мой друг — художник, — говорил я, — он недавно вернулся из длительной поездки по Новому Свету и жаждет возобновить знакомство с красотами Альбиона. А я — писатель.
Любопытство местных жителей по поводу незнакомцев постепенно угасало. Мы продолжали притворяться людьми искусства. Местная газетка даже напечатала одно из моих стихотворений: причудливую фантазию о том как наша великая и ужасная Королева благословила нашу землю пунктуальной железнодорожной системой.
Часть преданий гласила, что они вышли из моря, другие уверяли, что они пришли из ничего, что они всегда были с нами, всегда озаряли человечество своей непостижимой любовью и участием. Я с усилием стряхивал мороку, змеящиеся вокруг и спутывающие сознание щупальца, которые переписывали на свой лад мою хрупкую реальность. Семь лет, шептал я себе.
Холмс писал каждый день, наносил деликатные и точные мазки кистью по тонкому пергаменту. Даже одна ошибка, случайная капля краски, и всё потеряно.
— Красиво, — сказал я, — но время...
— Быстрее работать невозможно, — ответил он. — Плетение этих заклинаний рассчитано на года, на множество циклов луны.
Оба мы замолчали. У нас не было в запасе столько времени. Мы уже пережили остальных, кто начали вместе с нами этот путь.
— Время само в себе волшебство, особенно когда речь идет об искусстве. В моей семье... — Холмс не смог продолжить. Я тоже почувствовал это — покрывший мысли туман — миазму, которая накрывала всякий раз при попытке вспомнить время до их прибытия. До Завоевания.
Нет никакого «до», говорила она. Мы здесь, в воздухе, в море, в звёздах.
Холмса пригласили показать свои картины на выставке в местной галерее, и он согласился. «Отказ от такой чести вызовет подозрения», — сказал он. Но мне показалось, что ему льстило признание, и он хотел увидеть свое имя, даже поддельное, на стене галереи. Он отложил на неделю настоящую работу и написал несколько пейзажей, пышные холмы, ведущие вниз к далёкому морю, живописные развалины замков в розовом лунном свете.
Мы прибыли в галерею заранее, и хозяйка возбуждённо приветствовала нас. На её маленьком добром лице цвел здоровый румянец, присущий жителям сельской местности и редкий в художественных кругах Лондона.
— К нам пожаловал критик от «Звезды», мистер Хоуп, — сказала она.
Холмс вежливо улыбнулся, но кровь в наших жилах застыла при виде высокого бледного мужчины. Он шёл к нам, не разглядывая картины на стенах. Всем видом он показывал удовлетворение гадюки, наконец нашедшей свою теплокровную жертву.
Он благодушно приветствовал нас:
— Мистер Хоуп и доктор...
— Простите, вы перепутали, я не доктор, — сказал я.
— Значит, я ошибся, — ответил он не допускающим ошибок тоном.
Он представился — настоящим именем, а не тем, что дал хозяйке галереи. Пока он говорил, я почувствовал снова, ещё сильнее, столкновение противоречивых версий реальности, их борьбу в моем сознании.
— Не продолжим ли в более уединенном месте? — спросил он, глядя моему другу в глаза.
— Не вижу нужды в дальнейшем обсуждении. Всё, что я мог бы сказать, вы уже перебрали в уме, — ответил Холмс.
Я сунул руку в карман, но конечно же мой револьвер остался в кабинете. Я не ожидал, что в галерее картин понадобится оружие.
— Пожалуй, к лучшему, что сегодня ваше оружие осталось дома, — сказал профессор Мориарти. — Мой друг сейчас держит вас под прицелом винтовки. Вы его не видите, но уверяю вас, вы в пределах досягаемости, и он не промахнется.
Он снова повернулся к Холмсу:
— Пока вы тихо живете далеко от города, не вижу надобности объявлять о вашем присутствии здесь всему миру. Тем более это будет немного неловко для моих работодателей, так как вы уже были арестованы и похоронены.
Профессор поднял руку как сигнал невидимому сообщнику, а не в прощальном жесте. Мы молча смотрели, пока он поговорил с хозяйкой галереи и вышел на улицу.
— Профессор самый умный и логичный человек, какого я когда-либо встречал, — сказал Холмс. — Он читал мои работы, делал собственные наблюдения, и он знает, что такой мир, каким мы его видим, не складывается. Для наших правителей мы не лучше скота — зачем бы они благословляли нас чудесами цивилизации? Поезда, телеграф, полные света города — все это изобретения человечества. Время остановилось семь лет назад... — он повторил еще раз, громче, борясь с туманящей мысли миазмой: — Прошло семь лет.
— Семь лет, — согласился я.
— Семь лет с тех пор, как нас захватили. Семь лет, не семьсот.
Его слова сорвали завесу с моего разума. Вот правда, которая могла изменить всё, а возможно — не изменить ничего.
— Мы должны действовать быстро, Уотсон. Время на их стороне, не на нашей.
Холмс писал неистово, с прямой спиной, держа перед внутренним взором образы, которые помнил только он: символы и странные письмена. Он обнаружил их в те дни, когда наша великая и ужасная Королева ещё не успела превратить своих подданных в пассивное стадо. Он писал часами, пока кисть его не начала опускаться от усталости, и я заставил его передохнуть и прикрыть глаза.
***
Вы хоть одно преступление раскрываете в этой истории? Нет? Какая скукотища. Забавно, не правда ли? Скучнее, чем когда вы раскрываете преступления — это когда вы их не раскрываете.
***
Мы с Холмсом вернулись в Лондон в своем привычном виде. Какое облегчение после месяцев в лохмотьях, а потом месяцев в богемном наряде наконец надеть приличный пиджак.
Повозка довезла нас до Клуба «Диоген», заброшенного здания в Пэлл-Мэлл. Лондон испещрен такими местами — годами пустующими домами по престижным адресам, связанными с забытыми трагедиями, брошенными из суеверного страха. Наши шаги отдавались эхом в молчаливых коридорах. Пыль поблескивала в слабом солнечном свете.
— Вы встречались когда-нибудь с моим братом? — спросил Холмс.
Я попытался вспомнить, но, как многое до Завоевания, память об этом была утеряна.
— Воспоминания о брате помогли мне вернуть многие другие воспоминания, — сказал Холмс. — После нашего поражения они забирали членов правительства одним за другим. Некоторые, как мой брат, так и не вернулись. Я знаю, что это произошло, однако это кажется менее реальным, чем фальшивые версии его смерти в моей юности, или версии, где он не существовал вовсе. Семь лет.
— Семь лет, не семьсот, — сказал я.
Мы повторяли эти слова каждый день, каждый раз, когда воспоминания начинали исчезать. Я вырос в другом Лондоне, в иначе окрашенном городе, где проливались неожиданные летние дожди, и жёлтый месяц луны любовался своим близнецом в реке. Там по воскресеньям мальчишки-школьники пели гимны, считая минуты до заветного часа, когда они станут свободны и смогут делать что им вздумается под ярким безоблачным небом. Перед тем, как умереть, я хочу увидеть этот Лондон снова — хочу пройти через толпу живых и просто... людей, пока не дойду до зелёных краёв и уединения.
Инспектор Лестрейд ждал нас в библиотеке. Он мерил шагами комнату, снимал книжки с полок и бросал, даже не взглянув на них.
— Готово? — спросил он, слишком нетерпеливый, чтобы тратить время на приветствия.
— Мой дорогой инспектор, вам бы не помешал стаканчик-другой успокоить нервы. Если даже Уотсон заметил вашу бледность и дрожь в руках, во дворце вы и минуты не продержитесь. Вот там на полке запас бутылок и стаканов припрятан на тот случай, когда членам клуба не хотелось обращаться к прислуге.
Лестрейд отворил защелку, и дверца шкафчика скрипнула. Он закашлялся от пыли, но отыскал там бренди и несколько рюмок. Руки тряслись, пока он разливал напиток.
— Во времена моего брата в этой комнате не терпели ни малейшего шума. Петли этого шкафчика двигались беззвучно, а этот кашель положил бы конец вашему членству, — Холмс улыбнулся, и я задумался — какой Лондон хотел отыскать он?
— Ваш брат, он такой здоровенный, да? Кажется, я встречал его как-то, — внезапно сказал Лестрейд. Бренди взбодрил его.
— Заклинание, — Холмс вытащил пергамент, что занимал его днями и ночами, и аккуратно развернул его на столе. Возможно, это было оптической иллюзией, но мне показалось, что символы на бумаге двигались, дышали.
— Уотсон, нож.
Я достал тонкий кинжал, который я купил на рынке в Пешаваре и которым никогда ранее не пользовался. В нашей с Холмсом работе я предпочитал более профессиональные инструменты.
Лестрейд взял кинжал в руки и прикоснулся кончиком пальца к лезвию. Яркая капля крови выступила на коже.
— Тот, кто продал мне кинжал, назвал его голодным, — объяснил я, пока Лестрейд с укоризненным видом сосал кончик пальца.
— Вам ясно, что вы должны сделать? — спросил Холмс.
— Когда я зайду в тронный зал, надо взять эту бумагу и непременно показать ЕЙ. Затем надо ранить ЕЁ в любое место, куда смогу достать, так, чтобы моя и ЕЁ кровь попали на лист. Тогда бумага вспыхнет или взорвется.
— Что-то в этом роде, — сказал Холмс.
— Дальше в неразберихе я сбегаю, — недовольно сказал Лестрейд.
— Последует путаница. Миазма, крадущая наши воспоминания, исчезнет. Всё переменится.
— А возможно, не изменится ничего, — добавил я.
— У ножа некая символическая ценность, но если вам позволят внести пистолет, и вам удобнее, можете использовать его, — сказал Холмс.
Лестрейд пожал плечами и завернул кинжал в носовой платок.
В тот момент мы все услышали, как тихо скрипнула дверь, не смазанная семь лет. Я забрал кинжал у Лестрейда и спрятал в карман.
Профессор Мориарти, некогда театральный продюсер и художественный критик, вошел в комнату. Он двигался ненатурально резко, а глаза его победоносно блестели.
— Вы окружены. Не вашими людьми, инспектор. Ваши сейчас на Допросе, чтобы удостовериться, насколько они хорошо осведомлены о действиях своего начальника. Думаю, вам стоит к ним присоединиться.
Трое мужчин в незнакомой мне форме вошли и окружили инспектора Лестрейда. Тот выглядел настолько ошеломленным, что почти не отреагировал, когда его заковали в наручники.
Мориарти подошел ближе.
— Они и с вами хотят поговорить, но я надеялся немного побеседовать перед вашим Допросом. Вы неимоверно интересны, и в иных обстоятельствах... — он подобрал и внимательно осмотрел пергамент.
— Суеверная чушь, — пренебрежительно сказал он и сунул бумагу в карман. — Несмотря на это, я считаю, что ваш Допрос должна вести сама Великая.
***
Глаза Джима сияли знакомым победоносным блеском.
— Думаю, стоит остановиться тут, на моменте моей победы, — сказал он.
***
По дороге во дворец Холмс и Мориарти не говорили о событиях, что свели их вместе в тот день. Напротив, они начали дискуссию настолько заумную, что я не смогу передать её здесь. Давно я не наблюдал Холмса таким увлеченным, и даже профессор наконец стал походить на теплокровное существо.
Компаньон Мориарти молча держал Холмса под прицелом. Лицо его показалось мне смутно знакомым, и я вспомнил слова Холмса, что тот служил в Афганистане. Многое о том времени я забыл, но быть может наши пути пересекались в той далёкой стране.
Мне стало немного тошно, когда экипаж въехал в ворота дворца. Дворец явно не был создан для человеческих обитателей: стены сходились под разными углами, ни единого окна на громоздком фасаде. Здание одновременно обескураживало и ободряло, заставляло верить в тех, кого оно представляло. Семь лет, не семьсот, шептал я себе и заметил, как движутся губы моего друга, сначала беззвучно, потом он обратился к нашему стражу:
— Профессор, вы же понимаете, что ваши исследования в начале карьеры совершенно не сходятся с работой после Завоевания? Потому вы оставили свой академический пост и уехали в Лондон.
— Почему я оставил университет? Многие профессора уходят по той же причине: слишком много студентов, — губы профессора шевельнулись, почти складываясь в подобие улыбки.
Нас встретил отряд в тех же необычных формах. Они заговорили с профессором тихим почтительным тоном. Мы не могли расслышать его слов, но солдаты поглядывали на нас с ужасом в глазах. Затем они окружили нас и отвели к Её Величеству. Угрюмый друг профессора так и продолжал целиться в Холмса.
Королева, необъятная во тьме, шевельнулась, и я почувствовал чужое присутствие — скребущее по краям мыслей, требующее впустить его. Я вскрикнул и увидел, что Холмс стоит неподвижно, еле дыша. Я попытался поймать его взгляд, но он пристально смотрел на профессора, а тот глядел на него так, что мне стало не по себе. Наконец профессор Мориарти отвел глаза и обратился к Королеве:
— В моих руках подписанное признание этих предателей, все имена и адреса.
Он развернул покрытый краской пергамент, который конфисковал у нас. Подошёл к Королеве и остановился.
Жужжание звучало всё громче, и казалось, что голова моя расколется на части от Её ярости за людское предательство. Одна из массивных конечностей Королевы изогнулась в сторону профессора, словно подзывая его ближе.
Профессор шагнул вперед, кивнул своему другу и упал в объятия Королевы. Раздался выстрел. Пуля прорвалась сквозь тело профессора и пронзила Её Величество, смешивая чистую королевскую кровь с человеческой, линии на пергаменте заискрились и зажглись. Тьма раскололась, изменилась, усугубилась гневными воплями Королевы, но впервые за семь лет мой разум прояснился.
***
Джим протянул руку и погладил Шерлока по щеке.
— Обожаю твою веру в моё мужество, — сказал он. — Благодарю тебя за попытку меня спасти. Тебе это никогда не удастся: я падаю, ты поднимаешься, — но благодарю тебя. Ты боялся, что ничего не изменится, но мы оба знаем, что изменилось всё. Всё изменилось, и вот мы здесь.