Work Text:
Айрис больше не девочка, с которой он спал в одной постели. Дик думал об этом в Олларии. Дик думал об этом, когда заказывал для нее подарок — и представлял, как протянет его, завернутый в отрез мягкой темно-зеленой ткани.
Айрис положила сверток на постель.
В ее комнатах не было ни банкетки, ни пуфа — только постель, застеленная выцветшим покрывалом. Сквозь приоткрытые шторы был виден кусочек бледного солнца. Дик закрыл за собой дверь и сделал шаг вперед.
— Посмотри, — сказал он тихо, — Посмотри, что я тебе привез.
Айрис села. Задержала пальцы на темно-зеленой ткани и медленно откинула край. Дик впился взглядом в ее лицо: щеки Айрис вспыхнули, она нахмурилась, открыла и закрыла рот и расправила у себя на коленях нижнюю рубашку — белый шелк, белое кружево.
Айрис повернулась к Дику. Взгляд у нее был ищущий. Подарок — чулки, рубашка, корсет, коробка с модными туфлями — лежал на постели. Темно-зеленая ткань, служившая оберткой, соскользнула на пол, но Айрис не обратила на это внимания.
— Дик... — Ее голос дрогнул. — Я не смогу это носить. Чулки в момент испачкаются или порвутся, а здесь их никто не отстирает и не починит, и если кто-то увидит...
Дик шагнул к ней, как будто не до конца понимая, что делает, и Айрис поднялась навстречу, так и не выпустив из рук рубашку.
— Такие вещи не чинят и не стирают. — Так, наверное, мог бы говорить эр Рокэ или кто-то очень на него похожий, но Дик договорил все равно: — Их надевают и выбрасывают.
Айрис вздрогнула. Ее пальцы — бледные, покрытые мелкими трещинками, — сжались на тонкой ткани, как будто она боялась, что у нее отнимут подарок, и Дик подумал: а ведь матушка действительно может...
— Матушка нам не простит, — сказала Айрис, опуская взгляд.
— Мы ей не расскажем.
Дик накрыл ее ладони своими и осторожно сжал. Теперь они так отличались — она, бледная до прозрачности, с обветренными руками, не знающими ни перстней, ни оружия, и он, загоревший, привыкший к шпаге и штыку, с тремя тяжелыми кольцами — двумя на правой руке и одним на левой.
— Спрячь их пока где-нибудь. — Дик слабо улыбнулся. — Возьмешь с собой в столицу.
Облако белой ткани обрушилось на пол. Через мгновение Айрис обняла его, и он обнял ее в ответ — обхватил обеими руками, прижал к себе и почувствовал, как она дрожит: такая маленькая, такая родная. Он хотел утешить ее, хотел расплакаться, хотел держать ее в объятиях, пока не вспомнит, как дышать, — но Айрис выскользнула из его рук и наклонилась за рубашкой. Густые светлые волосы стекли по плечу, обнажая белую шею.
Он хотел — он хотел сгрести эти волосы ладонью и увидеть, как потемнеют синие — такие синие — глаза.
Айрис выпрямилась, и он вспомнил: глаза у нее такие же серые, как у него.
— Отвернись, — сказала она.
Она уже распускала шнуровку, и Дик отвернулся, чувствуя укол глухой и темной злобы. Ее платье шнуровалось спереди, как у простолюдинки. Ткань соскользнула на пол; Дик слышал шорох, и стук сброшенных туфель, и вздохи Айрис — и удивленный, и восторженный, и третий, похожий на всхлип.
— Не поворачивайся, — сказала Айрис сердито, и он не повернулся.
Нет, он представил: узкие бедра, и ямочки на пояснице, и шелк, льнущий к коже.
Нет, он представил: вот Айрис становится босыми ногами на скомканное платье, вот наклоняется, рассматривая расцарапанные колени, вот медленно, аккуратно раскатывает по ноге чулок — ткань под ее пальцами мягкая и чистая, и наверху, у самого края, она нащупает вышитый белой ниткой узор.
— Дик, — сказала Айрис со смешливой укоризной, — ты дурак.
Они засмеялись почти одновременно, и Дик все еще смеялся, когда Айрис надела новые туфли и сделала маленький шаг к нему — он услышал, как каблуки звякнули по каменному полу.
— Можно? — спросил он.
— Поворачивайся.
В движениях Айрис скользила неуверенность. В том, как она тронула волосы, как провела ладонью по бедру, расправляя несуществующую складку, как оступилась, едва не потеряв расшитую туфельку, — и все же она стояла перед ним, тонкая девичья фигура в облаке белого шелка и зеленых лент, такая красивая, что у Дика в груди сделалось тесно.
Голову Айрис венчало золотое сияние — холодное утреннее солнце путалось в ее светлых локонах. Дик смотрел на нее. Он смотрел на нее, почти обнаженную — нет, лучше, чем обнаженную: окутанную тонкой тканью, как пеленой тумана, — и чувствовал...
Айрис улыбнулась, и Дик зажмурился, чувствуя, что его тянет ко дну.
С закрытыми глазами он видел ее так же ясно, как с открытыми. Прозрачный пушок на шее, зеленая лента, прилипшая к коже, — образ Айрис как будто отпечатался на внутренней стороне век, точно как — как кожа, еще не утратившая южный загар, и растрепанные золотые волосы, и свой серый плащ на чужих плечах.
— Нравлюсь? — спросила Айрис.
— Примерь корсет, — сказал Дик, глядя в сторону.
Он чувствовал улыбку Айрис кожей — так, будто она по-прежнему была в его объятиях и ее губы прижимались к его плечу в подобии поцелуя.
— Тебе придется мне помочь, — сказала Айрис.
Она повернулась к нему спиной. Под тканью рубашки проступали контуры ее фигуры, тонкой и по-мальчишечьи узкобедрой — от природы или оттого, что матушка извела ее постами? Дик выдохнул и медленно разжал кулаки.
Айрис не понадобилось даже распускать шнуровку. Корсет, расшитый шелковой нитью, — корсет, расшитый цветущим чертополохом, — заставил ее выпрямиться. Широкие лямки прижали к коже белую ткань рубашки и несколько непослушных прядей. Крупные темно-розовые цветы — оба в окружении игл — легли на ее лопатки. Талию будто бы обхватили жесткие плети. Шелковые ленты — свободные концы шнуровки — скользнули вдоль ягодиц, и у Дика на мгновение перехватило дыхание.
Не думать. Не помнить.
— Дик? — позвала Айрис, и он, вздрогнув, сделал шаг к ней.
Светлый локон, прижатый к плечу лямкой корсета, был соломенно сухим. Дик сжал его между пальцами и потянул в сторону, освобождая. Кожа Айрис, случайно задетая, покрылась мурашками, и Айрис — Айрис наклонила голову, обнажая шею.
Дик сглотнул. Во рту у него сделалось сухо. Он снова вспомнил — он снова вспомнил растрепанные золотые волосы, и капли воды на покрытой мурашками коже, и еще улыбку — слабую, но такую нахальную.
Айрис совсем не такая. Нельзя — и не нужно — сравнивать.
Дик посмотрел на темно-зеленую ленту, стянувшую ворот рубашки, и потянулся к шнуровке корсета. Шелк скользил в пальцах неровно, грозя зацепиться за сухую мозоль, и Дик не знал, хороший это признак или дурной. Шнуровка заканчивалась над бедрами — Дик скользнул пальцами вдоль позвоночника Айрис, пытаясь подцепить свободные концы, и Айрис вздрогнула от его прикосновения.
Дик сглотнул. Во рту сделалось горько.
— Еще немного, — попросила Айрис.
Корсет сошелся на ней почти встык. Дик затянул внизу крепкий узел, стараясь не задеть ни ткани, ни кожи, и отступил на полшага. Он не хотел... нет, он хотел, чтобы Айрис обернулась. Хотел увидеть вышитые стебли, и бьющееся над верхним краем корсета кружево, и грудь, приподнятую жесткой вставкой, хотел обнять ее за талию, ставшую будто бы вдвое уже, хотел взглянуть в лицо — и вместо серых глаз увидеть темно-синие.
Айрис обернулась — и вместо того, чтобы взглянуть ей в лицо, Дик посмотрел на белые волны кружева и темно-зеленый узел, легший в ложбинку между грудей. Кожа Айрис была бледной и тонкой. Голова у Дика кружилась, пальцы подрагивали, и казалось — ему казалось, что он вернулся в Варасту: в ночь, полную и напряженного ожидания, и запахов — пороха, конского пота, влажной земли.
От Айрис пахло Надором и шелком.
Она отступила. Она закружилась, звеня каблуками вышитых туфель, и белые волны ткани плеснули о ее ноги. Мелькнули чулки, такие же белые, как рубашка, и край длинной зеленой ленты — кажется, развязавшейся.
— Айрис, — сказал он.
Она остановилась. Край зеленой ленты опустился на пол, и Айрис сердито дернула ногой, едва не потеряла туфельку, и посмотрела на Дика — так, как смотрела в детстве, когда отец был жив и им еще позволялись детские шалости.
— Ну что ты смотришь, — сказала она. Губы тронула тень улыбки. — Помоги.
— Чем?
— Я теперь не завяжу ее сама. — Айрис фыркнула и повторила: — Помоги мне.
Дик посмотрел на нее: светлые кудри, облако белого шелка, зеленые плети чертополоха, оплетшие Айрис от бедер до груди, несколько крупных, окруженных шипами цветов — и зеленые ленты.
Это была Айрис — его сестра, его леди.
Это была Айрис — и Дик опустился перед ней на колени.