Work Text:
Свидание, как же.
Бутчер опять притащил его в один из тех дрянных пабов, в которые только зашел – а уже хочется помыться. Под ногами задорно хрустели то ли знаменитые местные чесночные гренки, нести которыми начинало еще за пару кварталов, то ли битое стекло, а столешницы крепких столов были отвратительно липкими. Поставишь на такой стол стакан – а потом его не оторвать. По этой причине, наверное, владельцы и раскошелились на бирдекели, но и те, судя по степени потертости и разлохмаченным краям, не менялись со дня открытия сего славного заведения. На справедливый вопрос «какого хрена, Бутчер?» он уверенно ответил: «здесь пиво вкусное, и я знаю бармена». В переводе с бутчеровского на разговорный английский – «здесь пиво дешевое, и я шпилил бармена». Лучше просто и быть не может.
Бутчеровский – это дикая мешанина грязного кокни и американского сленга, в которой непечатный вариант именования женского полового органа является универсальным синонимом ко всему, а также основой словообразования. Например, с утра Бутчер назвал Хьюи тупой пиздой и пинком выгнал из кровати, но к вечеру он уже дослужился до звания забавного мелкого пиздюка и удостоился «романтического» свидания. И если к самому лексикону еще можно было как-то привыкнуть, то к тому, что практически ничего из того, что говорил Бутчер, никогда не являлось правдой на сто процентов – вряд ли. Единственное, что можно было назвать романтическим в этой встрече, так это то, что в кои-то веки Хьюи не был перемазан с головы до ног кровавой кашей.
И вот теперь, когда Бутчер, поднабравшись, снова принялся распинаться про то, как он страстно ненавидит суперов и как именно он хотел бы расправиться с каждым из Семерки, уделяя особое внимание деталям и нюансам планируемого членовредительства, Хьюи уже не слушал, а молча диву давался, что он забыл в этом отвратительном месте, с этим грубым мужланом в идиотской гавайской рубашке с пальмами. Мог бы, например, пойти в боулинг с Энни.
У Бутчера колючая борода и огромные лапищи, от которых потом по всему телу живописные синяки всех цветов радуги. А вот Энни – милая, у нее мягкие волосы и чистая нежная кожа. Она не станет грубо лапать его зад, и целоваться с ней приятно. У нее вообще не было ничего общего с Бутчером, ну разве что за исключением того, что они оба могли с легкостью пришить Хьюи на месте в считанные секунды, даже не вспотев. Может, ввязываясь в отношения, если это можно было вообще так назвать, с самыми опасными в мире людьми, Хьюи сублимировал свои суицидальные наклонности. Вот прав был папа, ему точно не помешал бы визит к терапевту, но теперь уже было слишком поздно. Он вляпался по самое не горюй, оставалось только расслабиться и попытаться получить удовольствие. Но вот расслабиться-то как раз и не выходило.
Когда Билли наконец отпустил словесный понос, он молча уставился в одну точку где-то за левым плечом Хьюи и принялся самозабвенно ковыряться в носу. Хьюи в который раз про себя отметил, какие у Билли огромные ноздри для такого смешного маленького носа. Переносицу Бутчера украшала багровая ссадина, покрытая запекшейся корочкой. Зная его, при случае он обязательно специально сковырнет ее, и ранка снова начнет кровоточить. Если забыть на секунду (хотя забывать о таких вещах, конечно, не стоит), что Билли глубоко за сорок, и он – повернутый на мести психопат, убийца и виртуозный манипулятор, большую часть времени он ведет себя как невоспитанный и крайне агрессивный ребенок.
В то же самое время, как все дети и психопаты, Бутчер умел быть пугающе очаровательным. Комплименты, которыми он осыпал чересчур заботливую официантку, то и дело подбегавшую спросить, не нужно ли еще чего, вызывали нежный румянец на дряблых щеках этой видавшей виды красотки и заставляли Хьюи скрипеть зубами. В какой-то момент он понял, что был так напряжен и зол, что даже не смог как следует напиться безвкусным водянистым пивом, что здесь подавали.
Больно хлопнув Хьюи по коленке под столом, Бутчер направился отлить, о чем и заявил во всеуслышание, и смачно рыгнул, видимо, чтобы поставить точку в предложении. Хьюи схватился за телефон и бросился проверять входящие сообщения. Отец робко интересовался, где его носит, а Энни, используя больше емоджи, чем реального текста, игриво спрашивала о планах на ночь и сообщала, что соскучилась. Французик хотел знать, насколько грязно ругается Бутчер в постели. До жути хотелось написать Энни что-то вроде «забери меня отсюда, мне очень страшно» и отправить адрес жуткого паба. Отца же хотелось молить о прощении за то, что не слушал его мудрых советов и вырос таким дебилом. Французика руки чесались отправить в пешее эротическое, используя при этом лучшие перлы Билли. В итоге Хьюи взял себя в руки и принял единственное показавшееся ему верным решение – трусливо слинять и отправиться домой спать. Открыто послать Бутчера, каким мудаком бы тот не был, ему никогда не хватило бы смелости. Он бросил на стол две мятых двадцатки, все-таки ценник оказался приличным, и направился к выходу, где был перехвачен мужчиной из своих кошмаров. Тот озадаченно нахмурил брови. «Эй, куда намылился?»
«Я…эээ... дела у меня», – неуверенно проблеял Хьюи и попробовал просочиться к выходу. Бутчер, косая сажень в плечах, заслонил дверь своим мощным телом. Понимая абсолютную бесполезность любых попыток, Хьюи все же попробовал отмазаться еще раз: «Отец уже все полицейские участки и морги обзвонил. Надо показаться дома ради приличия».
«Ага. Сдается мне, ты пиздишь как Троцкий. Я думал, у нас свиданка, распинаюсь тут, лучшую рубашку вот надел, а ты решил меня кинуть. Небось навострил лыжи вставить своей звездной девочке в ее сияющую пи...»
«А это как?»
«Что как?»
«Пиздеть как Троцкий – это типа хорошо пиздеть, убедительно, или наоборот – очень плохо, и тебя из–за этого убьют ледорубом?».
На минуту у Бутчера на лице такое глубокое замешательство, что даже залюбоваться можно, но момент волшебства не мог длиться долго – смутить Билли в принципе было довольно сложно. Он подошел чуть ближе, ткнул Хьюи пальцем в грудь и изрек угрожающим тоном: «Как бы хорошо ты ни пиздел, я вижу тебя насквозь, мелкий ты говнюк, и это единственное, что должно иметь для тебя значение».
От Бутчера разило привычной смесью курева, бухла и подозрительно дорогого парфюма, от которой у Хьюи всегда что-то замыкало в голове; хотелось бежать как можно дальше, но колени при этом предательски слабели. Впрочем, каким бы не было расстояние между ними, это в любом случае было слишком близко. Хьюи тяжело сглотнул.
«П-послушай, я тоже думал, что это свидание. Просто ты всю дорогу трындишь про Хоумлендера с Черным Нуаром, и у меня возникло подозрение, что ты не против замутить суперский тройничок с этими двумя».
«Ты совсем ебнулся? А о чем мне трындеть? О твоих прекрасных глазах, из-за которых я совсем бля потерял покой, или твоей чудесной тощей заднице, что в конец лишила меня сна?»
Бутчер выглядел почти обиженным, и это было… странно. От этой странности у Хьюи внутри все как-то перевернулось и завибрировало, и участился пульс. «Пойдем отсюда», – наконец выдавил он из себя, когда понял, что пялится неприлично долго.
«До общежития суперов тебя проводить, что ли?» – криво усмехнулся Билли.
«Не, давай к тебе».
***
Лучшая рубашка Билли Бутчера довольно быстро оказалась на полу, хотя, по субъективному мнению Хьюи, ей было место на помойке.
Бутчер и вполовину не был так пьян, каким казался в пабе. Целовался он грубо, словно бросался в атаку, а рот Хьюи был его заклятым врагом. Он кусался, а потом зализывал нанесенные им же самим раны. Его напор сминал любое сопротивление со стороны Хьюи, которое тот и не думал оказывать, и выбивал все левые мысли из головы. О том, что он никогда не забудет тепло брызг крови на своем лице. О том, что человек, вколачивающий его в пыльный диван своим жарким телом, разбил все робкие надежды Хьюи когда-либо вернуться к нормальному хомячковому образу жизни, который и впрямь был ему когда-то по душе. О том, что этот самый диван в полупустой гостиной в общем-то неплох, но двум шестифутовым мужикам было бы в разы удобнее трахаться на кровати.
Дело ведь даже не в результате, а в самом процессе – Хьюи вдруг отчетливо понял, что Бутчеру хотелось так, чтобы было грязно, неудобно, через силу, и, наверное, он действительно каждый раз ждал, что Хьюи оттолкнет его или вырвется и бросится наутек, и сам давал для этого тысячи поводов каждый день. Может, он подсознательно хотел этого. Может, таким извращенным способом он показывал, что ему было не все равно. Вроде как предоставлял Хьюи свободу выбора: оставить его или остаться, и каждый раз удивлялся, когда тот оставался.
У Хьюи, наверное, совсем снесло крышу, и окончательно отказал инстинкт самосохранения, потому что он тоже кусал в ответ, куда придется, – в шею, плечи, а когда он застонал, точнее, как-то жалобно и слишком громко заскулил, и Билли, смеясь, прикрыл ему рот ладонью – цапнул его за палец. Бутчер сморщился, и на секунду Хьюи стало приятно, что он тоже смог причинить боль.
Инстинкт хищника, а вдруг это заразно и передается половым путем? Хьюи вспоминает, как нажал на кнопку детонатора, и Прозрачного разнесло к херам по стенам тускло освещенного подвала, но большая его часть оказалась на лице и одежде Хьюи. Это ведь случилось до того, как Бутчер смыл с его лица кровь и вдруг хищно впился в его губы, а потом заржал как полоумный, глядя на его опешившее лицо. Значит нет, не передается, это было в нем всегда, и Бутчер опять оказался прав, когда сказал: «Ты такой же, как мы. Ты убийца».
Они лежали на диване, будто слипшись, в поте, сперме и слюне, все еще друг в друге, точнее, Бутчер – в нем, и Хьюи подумал, что кое в чем все-таки ошибался. Уже проваливаясь в сон, он слегка прикусил плечо Билли, а потом поцеловал; кожа у него была гладкая и чуть горькая на вкус. Тот недовольно пробурчал что-то про вредного пиздюка, которому не мешало бы сходить в душ, но Хьюи не сдвинулся с места. Не было у него никакого выбора.