Work Text:
— То есть… Буквально всё, что захочу?
— Всё, что в голову взбредёт, детка. Даже если мы этого еще не пробовали. Особенно если мы этого еще не пробовали. — хрипло шепчет Шура и влажными губами прихватывает мочку уха, — Давай, Кирюш, удиви меня.
Этой ночью ужасно хотелось экспериментов. Ну, конечно, на эксперименты Шура настроен был примерно всегда, просто в один момент понял: в сексе всегда ведет он, вне зависимости от того, сверху находится или снизу. Научил Кира говорить в процессе, разжимать зубы и не сдерживать стонов, первым притащил в постель веревки, игрушки, наручники… Кир порой просил: “Свяжи, как в тот раз, мне понравилось” или “Можно снова завязать тебе глаза” — и тогда Мальвина тихо праздновал победу. Но хотелось большего. Хотелось знать, на что его парень способен, если отдать контроль целиком.
Кирилл не торопится. Легко ведёт руками по позвоночнику, оглаживает плечи, сплетая пальцы, поднимает его руки за голову. Целует то глубоко и жарко, покусывая губы, то совсем невесомо — вниз по ребрам и животу. Между смуглыми бедрами Шуры бледные плечи смотрятся сумасшедше красиво. Кир — хитрец, любит ведь, когда умоляют, доводит ради этого одной только нежностью почти до боли. Майской ночью в спальне тихо так, что даже стонать неохота, и слышно только сбитое дыхание и шорох смятой в кулаках простыни — Шуру вконец размазало, стоило мокрым поцелуям перейти ниже.
Об экспериментах он больше не думает. Сложно вообще размышлять о чём-то более сложном, чем пожалуйста перестань и умоляю продолжай, когда Кир прикусывает нежную кожу в паху и, подхватив за бока, тянет вниз по простыням. От того, насколько легко он удерживает в руках крепкое тело Шуры — наемника, далеко не тростинки — всегда ведет.
Кир нависает на локте над лежащим Шурой, медленно возвращаясь губами к губам. Правая рука с нажимом скользит вверх до ключиц и останавливается. Глядя в глаза, он слегка обхватывает шею. Ого. В груди сжимается — довольно необычно для человека, на котором с незавидной регулярностью применяют удушающий захват.
— Удивил, — тихо выдыхает Шура в чужой рот, притираясь ближе. Прохладная волна, пробежавшая по спине, казалось, только распаляла и без того обостренные ощущения.
Не давая себе привыкнуть, он вовлекает Кира в поцелуй и накрывает пальцами коротко выбритый затылок. Пару раз нетерпеливо подаётся бедрами вверх — кошмарно хочется большего и поскорее. Хватка на шее чуть сжимается, заставляет Шуру рвано вздохнуть. Участившийся пульс начинает отдаваться в висках. Кир давит совсем легко, даже не пытаясь реально придушить, но воздуха постепенно становится все меньше. К тягучему возбуждению будто бы начал примешиваться испуг, пробила неясная дрожь. Он не понимал, что вообще чувствует.
— Шур, все хорошо? — тревожный голос прозвучал глухо, будто из-под воды.
И надо ответить, сказать хоть что-нибудь, но хватило сил только вцепиться в чужое предплечье в попытках убрать давно разжавшуюся ладонь. Лица Кира он уже не видит: перед глазами ночные сумерки сгустились в непроглядный мрак. Раз за разом вдыхает, с трудом глотая воздух — и как будто без толку. Второй рукой касается шеи — ничего, кроме липкой от пота собственной кожи, а давящее чувство не исчезло, охватило кольцом. Ошейником. Короткие ногти царапали кадык в попытке избавиться от мерзкого ощущения — бесполезно.
Страшно, пиздецки страшно и беспомощно. В голове — туман, родной голос тревожно зовет где-то совсем рядом, и от этого только хуже. Звуки будто обращаются в предсмертный вскрик, ещё один, ещё и ещё. Пальцы опять до боли сжимаются на ледяных прутьях решетки. Вопли вокруг бесконечно повторяются, сливаются в единый мерзкий шум. Одновременно жарко и холодно. Темнота вокруг липкая, густая. Слева ударами грома раздаются знакомые пять выстрелов. В мозгу оформляется единственная ясная мысль: “И я сейчас сдохну”.
“Блядь, я сейчас умру”.
Шуру резко встряхивают за плечи, заставляя и без того бешеное сердце сбиться в очередной раз. Он делает единственное, на что способен взведённый организм: защищается. Слепо бьет вперед.
Слабо сжатый кулак прилетает Киру в челюсть. Шура недоумевающе смотрит на то, как чужая голова — боже, он только что вмазал Киру — отлетает назад. Зрение все еще кошмарно размытое, но даже так прекрасно видно гримасу боли на его лице. Шура открывает рот, пытаясь вымолвить хоть слово, — надо извиниться, блять, он ударил любимого человека, — но из пересохшего рта вырываются только хриплые вздохи. В голове все еще каша, взгляд подернут мутной поволокой, и всё вокруг похоже не на реальность, а на долбанутый фильм, снятый на заляпанную камеру. Фильм, в котором решительно ни-ху-я не понятно.
— Саша, — у Кира неожиданно стальной голос, блестящие от влаги глаза смотрят прямо на него, — Саша, разожми руку. Пожалуйста. Разожми. Руку.
Только сейчас до Шуры доходит, что его левая рука железной хваткой держит Кирово предплечье. С трудом он разгибает затекшие пальцы и отстранённо разглядывает собственные ладони в попытках вернуться в реальность. Из-за крупной дрожи хрен что увидишь, но даже так заметна запекшаяся кровь на подушечках пальцев правой — расцарапанное горло наконец начинает саднить, — и поломанный о чужую кожу ноготь на левом мизинце. Трясти начинает сильнее.
— Саша. Смотри на меня, — он с трудом поднимает взгляд обратно. Тон чуть смягчился, но металлические нотки никуда не делись. — Глубоко вдохни.
Это до обидного тяжело сделать, но Шура вроде как справляется. Кир все еще смотрит прямо в глаза и молча дышит вместе с ним. На родном лице нет ни слез, ни упрека. Мраморной статуей он сидит напротив, больше не прикасается. Боится.
— Понимаешь, где находишься? — вымученный кивок, — Пять предметов называть не надо? — ещё один, — Хорошо.
Кир шумно выдыхает. Продолжает тише, почти нежно:
— Сейчас я отойду и принесу воды. Подождёшь? Отлично. Дыши. Сейчас вернусь.
Встает с кровати и босо шлёпает к выходу из комнаты, попутно натягивая футболку. Движения медленные и осторожные, за жалкие пять шагов до двери он успевает несколько раз оглянуться на Шуру. Тот глубоко дышит — хоть что-то, сука, правильно может сделать, — и уже ясно понимает, что происходит. Слишком ясно. Где он? В постели, где только что вместо секса словил паничку. Пять предметов, которые он видит? Потолок, стена, смятая простынь, синяя рубашка на полу и кулак, которым Мальвина минуту назад въехал в челюсть своему парню, пока тот пытался его успокоить. Лучше бы, блять, не видел.
Закутавшись в плед, он позорно сбегает на балкон на негнущихся ногах.
Пластиковый стул мерзко скрипит под Шуриным весом, пока тот безуспешно чиркает колесиком зажигалки. Злобно глядя на вылетающие через раз искры, он сжимает зубами фильтр, чуть не раскусывая и без того помятую сигарету. Кончик ногтя с облупленным лаком уже в лохмотья. Сука. Отчаявшись, отшвыривает зажигалку к чертям: целился в кусты цветущей сирени во дворе, но силы подвели и здесь - она еле перелетела через перила. Убожество.
На балкон выходит Кир. В одной руке бутылка воды, вторая протягивает Шуре любимое удлиненное худи — ночью все еще прохладно, — плечом прижимает к щеке пакет с брокколи из морозилки. Чтобы посмотреть в лицо, приходится пересиливать себя. Оказывается, что он не хмурится и тем более не злится, взгляд тревожный, как каждый раз, когда Шура просыпается от кошмаров и увиливает от разговора о них. Мальвина только что ударил Кира, а тот молчит. Ну конечно, как можно злиться на буйного больного.
— Прости, — хрипло выдавливает Шура, натягивая верх, — Говорил же не лезть, когда меня кроет.
— Я не мог тупо сидеть и смотреть. Да и получил не сильно, — пиздит как дышит, — Зато сам паниковать перестал, вспомнил хоть, как себя вести. - “с тобой, истеричкой” забыл добавить.
Молчат. Кир поджигает им обоим сигареты, на правом предплечье у него уже начинают проявляться синяки. Будь Шура в настроении, наверное, залип бы в очередной раз на то, как выгодно смотрятся в тёплых огненных отсветах чужие пальцы и скулы. Но сейчас они только подчеркивали тень от морщинки между бровей и легкую дрожь в руках. От своей слабости снова горько и паскудно.
— Совсем хреново в этот раз? — тихо спрашивает Кир между затяжками, — Я хоть чем-то помочь могу?
— Вот только жалости, блядь, не надо!
И Кир, похоже, срывается.
Злится.
— Саша, блять, — начинает таким убийственно-спокойным тоном, что слушать тяжело, да лучше бы наорал, — Пожалуйста, ты заебал, пожалуйста , прекрати путать свою сраную жалость с эмпатией. Жалеть — это смотреть грустненько на побитую собаку, когда мимо нее проходишь, потому что как же так, она такая маленькая и бедненькая.
Объяснять, а не ругаться, Киру явно тяжело: голос уверенный, а тело подводит. В руках сигарета уже не подрагивает, а дёргается. Затягивается - и продолжает:
— Я бы тебя жалел, если бы совсем не знал. Тебе я сочувствую , Саш, о тебе я беспокоюсь, и помочь хочу не потому, что ты сам не справляешься! Я просто хочу, чтобы тебе стало легче, и если я вдруг могу этому поспособствовать, то почему должен сидеть и смотреть?
Кирюш, как же тяжело тебе сейчас в глаза глядеть, ты и не представляешь. Почему ты такой серьёзный и взрослый становишься, когда другим плохо, почему тебе никогда не бывает наплевать? Почему у тебя от равнодушия сердце болит, когда моё от заботы так ноет?
И синяк этот хренов на челюсти — пакет с заморозкой Кир давно отбросил, не помогает ни черта, и теперь просто морщится через слово. И говорит через боль всё равно. И хочется, чтобы его слова не били так точно, чтобы формулировки отдавали его дурацким журфаком и ЕГЭ по литературе, а в голосе не было этой тревожной нежности и печали - за него, Шуру, за его больную голову и поломанные нервы.
Кир взгляд на гематому истолковывает по-своему.
— И на это я правда не обижаюсь, — на лицо не указывает, но оба поняли, — Правда не стоило тебя так дергать. Я не боюсь, что ты домашний боксер под прикрытием или что-то в этом духе, — Шура даже почти смеётся, — Но мне страшно. Потому что я даже представить не могу, насколько ты должен быть не в себе, чтобы поднять на меня руку. И что с тобой тогда сделали, что даже сейчас так сильно кроет.
О “тогда” Шура не говорит. “Тогда” предпочитает даже не вспоминать — оно догоняет само. Регулярно возвращается в кошмарах, заставляет морщиться от оконных решёток, чокеров, сраных шахмат — Шура даже нашумевший “Ход королевы” не посмотрел, просто не смог. И это было настолько тупо, что даже смешно: взрослый мужик, тридцатник скоро, наёмник — две недели как приехал с задания, где далеко не котят гладил. Дёргается от таких мелочей, как пятилетка, потом злобно прожигает взглядом клетчатые поля и стальные прутья, убеждая себя, что никогда больше не словит триггер на ровном месте. И это настолько очевидная слабость, что Кир его даже не спрашивал ни разу напрямую. Регулярно напоминал, что готов помочь и регулярно слышал “Забей, херня” в ответ: Шура четко давал понять, что докапываться бесполезно.
“Херня” жжёт внутри настолько сильно и долго, что уже стала привычной. Присосалась, приросла и ест поедом уже сколько лет. Кажется порой, что однажды сожрёт с концами. Утихает на заданиях, приглушенная адреналиновой волной, уступает место холодному расчёту. Рядом с Киром почти всегда молчит, давая подумать о том, куда его утащить на выходных и под какой фильм они будут целоваться вечером. А потом возвращается, чтобы Шура продолжил её игнорировать, потому что сделать с ней ничего нельзя. И Кир не поможет, как бы ни хотел — только как это донести?
Что смешно — сейчас правда тянет рассказать. Мальвина никогда не питал надежды на то, что разговоры волшебным образом избавят его от многолетних кошмаров, или что Кир, узнав о произошедшем, вдруг найдет способ помочь. Просто хотелось дать понять раз и навсегда: из этого болота не вытащишь. Перестать слышать это детское “Со всем можно справиться”, потому что Шурой и его друзьями двинутый маньяк играл в смертельные шахматы, как ты, блять, с этим хочешь справиться?
Времени на размышления он себе не дал.
— Помнишь, что Разумовский устроил в Венеции, когда сбежал из СИЗО?
Кир чуть не закашливается дымом, глядит ошалело.
— Помню. Но тогда фейков по новостям ходило хрен пойми сколько. Официально мало что сказали: пытался отомстить тому менту, перебил кучу его друзей и сообщников своих тоже. — в потемневших глазах промелькнуло понимание, — Шура, ты…?
— Я там был.
Слова на секунду застревают в горле, а потом почему-то льются рекой.
Рассказывает сначала, как еще молодым-зелёным познакомился с Волковым, да, Кирюш, тот сослуживец, в которого чуть не встрескался, помнишь, тебе говорил? Как брался после службы за любой заказ, потому что приятнее адреналина были только деньги, а страшнее войны не было уже ничего. И за помощь Разумовскому взялся, хотя слышал сто раз, что его поехавшим признали, но были деньги, глупое доверие к Волкову и не менее глупое чувство собственной неуязвимости. Всегда вывозил на хитрости, расчете и удаче — а тут не спасло ни то, ни другое, ни третье.
Как следил за Громом, пока тот по Питеру бегал, вместе с остальными доставил его в Венецию и тут же оказался в клетке сам. И Разумовский сначала долго говорил что-то своим едким торжествующим тоном, стали раздаваться взрывы за решётками напротив, а потом Гром сделал ход — и грохот разорвавшегося ошейника прозвучал за Шуриным плечом. Тогда о плитку влажно шмякнулось безголовое тело, бьющая из артерии кровь залила сапоги и чвякала под подошвой, пока Шура глядел на кусок разбитого позвонка среди уже мертвого мяса на месте шеи. В фильмах люди всегда вспоминали лучшие моменты с умершим, когда видели его гибель, а Мальвина дергал плотный ошейник, почти задыхаясь, и как будто даже начал молиться тому, в чьи иконы всю жизнь хотел плюнуть. Молиться не за полёгшего коллегу или пока живых ребят, а за себя. Вокруг ежеминутно раздавались взрывы, по очереди падали то наемники, то громовские друзья. Те, кто нашёл в себе силы следить за партией, провожали взглядами будущих жертв за секунды до того, как одна фигура съест другую.
— Понимаешь, я ведь в шахматах не разбираюсь ни хрена! — собственный голос к этому моменту казался чужим и далеким, как будто через стену доносился, — Серьёзно, даже не понимал, как фигуры двигаются, знал только, что пешки — типа рядовые, думал, все должны погибнуть, а у Славы, блядь, пешка была, и я за него даже не испугался, ни о ком, кроме себя, не думал. Свою не помню даже, хотя он говорил: я же все равно не ебу, кто как ходит и как выглядит.
И знать не хочу.
Помню только, что Олегов “слон” умел ходить через всё поле, а его съели.
Что ошейник несколько секунд молчал, и тогда показалось, будто у Разумовского есть сердце. Просто показалось, потому что он тут же разрядил в Волка всю обойму.
Больше ничего не помню.
— Кирюш, я ведь даже после этого работу не бросил. Всё той же хуйнёй занимаюсь, ничему больше так и не научился. Может, мне еще в армии последние мозги сапогами выбили, потому что денег уже на десять жизней хватит, а я никак не успокоюсь.
Голос сел окончательно. Сигарета потухла на полпути еще в самом начале рассказа и валялась где-то в складках пледа. Пальцы намертво переплелись с Кировыми — он так и не заметил, в какой момент в него вцепился.
В глазах было так же сухо, как в глотке. Надо же, Шура был уверен, что расплачется. Хоть каплю достоинства он себе оставил.
С удивлением обнаруживает, что может наконец нормально вдохнуть. Все еще трясёт, сердце продолжает нездорово колотиться, но вместо кровавых обрывков из прошлого Шура наконец видит перед собой реальность. В реальности начало по-весеннему рано светлеть небо.
В реальности есть Кир, его горячие руки и глаза на мокром месте.
— Шур, — тихо выдыхает он, крепче сжимая ледяные пальцы, — Я могу тебя обнять?
— Ты теперь на все разрешения спрашивать будешь? Не надо со мной носиться, как со стеклянным.
И обнял сам.
Хотелось добавить: “Извини, Кир, я, наверное, должен был ответить что-то другое”.
Извини, Кир, я люблю твою заботу, но ненавижу чувствовать себя беспомощным слабаком.
Извини, Кир, я люблю твои прикосновения, но я не знал, что могу среагировать на них вот так.
Извини, Кир, я тебе доверил свое тело, свои чувства и мысли, и ни разу не пожалел, а вот свое прошлое, наверное, доверил зря.
Извини, Кирюш, ты мне так дорог, а теперь тебе из-за меня опять больно.
Ничего не сказал.
Молчали так долго, что Шуре показалось, будто ему уже ничего и не ответят. Да и что тут говорить, когда помочь и правда нечем?
Кир в очередной раз глубоко вдыхает и отстраняется. Руки с плеч смещаются на щеки, ласково вынуждают поднять взгляд, встречаясь с все еще влажными серыми глазами напротив.
— Предупреждаю: я могу сейчас ляпнуть глупость, но дослушай до конца, хорошо?
Шура молча кивает, накрыв его ладони своими.
— Я понимаю, что все, что с тобой случилось, никак не исправить. Слушать обо всем этом было пиздецки больно, но я все еще не представляю, насколько тяжело было тебе. Мне жаль, что тебе пришлось пройти через такое, но я рад, что ты смог всё пережить. — Кир переводит дыхание и торопливо продолжает, — И я знаю, что эти слова тебе не помогут, но все еще не верю, что нет способа хоть немного облегчить твои кошмары. Если ты не хочешь его искать — я отстану. Но если есть хоть что-то, чем я могу помочь в такие моменты, то, пожалуйста, не закрывайся от меня, ладно? Хотя бы скажи, чего я точно делать не должен.
Снова на пару секунд останавливается, не отводя глаз, облизывает пересохшие губы. Перехватывает Шурины ладони, лежащие поверх собственных, и сплетает пальцы.
— Я пойму, если ты каждый раз отгоняешь меня из-за того, что одному правда легче. Но если думаешь, что чужая помощь делает тебя слабым, то прекращай это. Саша, я тебя люблю, и мне важно сделать всё, что в моих силах, чтобы ты чувствовал себя лучше. Хорошо?
Поддерживать зрительный контакт впервые настолько тяжело. Шура плохо понял, когда его успело так развезти: перед глазами стояла мутная пелена, зубы сжались до скрипа. Хотел ответить и не смог открыть рот.
Он не находит ничего лучше, чем рывком притянуть Кира за плечи и спрятать лицо в изгибе чужой шеи. Только что ему сказали столько нужных слов, а в голове гудит это дурацкое “люблю”. Люблю , сказанное настолько обыденно и привычно, будто бы оно совсем не первое.
Шуре понадобилось преступно много времени, чтобы осознать пройденную границу между “я его хочу” и “я в него влюблён”, еще больше — на то, чтобы позволить себе хотя бы мысленно сменить “влюблён” на “полюбил”. Вслух он говорил только “ты горячий”, “ты умница”, “я скучаю”, “ты мне нравишься”, “береги себя”. Молчал о чувствах и ждал молчания взамен.
Та любовь, которую Шура знал, калечила и отбирала. Мама сказала пятилетнему Саше “ люблю ” и ушла. Потом в школьных книжках за любовь шли на эшафот, авторы из-за неё вешались. Волков тоже ведь любил, получая свои сраные пять пулевых. Все тридцать лет своей насыщенной жизни Мальвине раз за разом доказывали: любовь - ловушка, крест на спине, строгий ошейник с коротким поводком.
А теперь Кир сказал три забитых слова, даже не ожидая ответа на них, и Шура не почувствовал ожидаемой боли. Не захлопнулся метафорический капкан, не закрылась клетка — их не было. Есть родной человек и чувство, которое не нуждается в жертве и потерях.
Кир был готов ждать, но Шура знает: если не скажет сейчас, потом никогда не решится.
Момент сейчас совсем не романтичный: если бы снимали фильм, то уже взошло бы солнце и пели птички, лицо у Кирилла не было бы припухшим от удара, а Шура бы не вытирал позорно мокрые щеки о его футболку. В некрасивой реальности ему приходится к тому же сипло прокашляться и шмыгнуть носом. Очков уверенности поубавилось.
— Окей, давай попробуем — эй, мужик, вдох-выдох, почему звучишь так жалко, — …что-нибудь с этим сделать.
Всё выходит неловко и по-детски, но довести дело до конца в любом случае нужно. Прохладными ладонями он притягивает Кира ближе и коротко прижимается губами к губам — потому что хоть что-то сейчас должно быть красиво и правильно. Поцелуй выходит соленым — ну и пусть.
— Я тоже тебя люблю, Кирь.
И мне совсем не страшно.