Work Text:
Много лет спустя, перед очередной долгой разлукой, Лионель вспомнил далекие сладкие дни. Дни, когда все только начиналось.
Тогда он не понимал, отчего Росио присылают в Сэ. Альфы рано взрослели, и омеге, ни с кем не повязанному, находиться рядом с ними было небезопасно. Поначалу они с Эмилем гордились, посчитав это жестом высокого доверия.
Потом Лионель, конечно же, догадался: в том и состоял план соберано Алваро. Он желал, чтобы его младший, а вскоре и единственный сын, научился существовать рядом с альфами. Существовать — и управлять ими железной рукой, не вызывая лишних подозрений.
Для хорошего омеги в Росио всегда имелось слишком много жизни и ярости.
Но поначалу Лионель этого не знал. Он смотрел на свежеприбывшего гостя, угловатого, напряженного, словно готового в любой момент ударить, и пытался найти в себе то трепетное, острое чувство, что молодому альфе должно испытывать к омеге. Пытался — и не находил. Росио был обычным юношей, безусловно, красивым, немного хрупким, но не туманной горячей мечтой, и от его запаха сердце вовсе не билось чаще. Пожалуй, Лионель бы не признал в нем омегу, если бы отец не открыл им с Эмилем этот секрет.
Знакомство вышло по-светски заурядным, в романах о великой любви между омегой и альфой такого не писали. Лионель, впрочем, не считал это бездарное бумагомарательство достойным доверия и внимания.
— Отчего его никому не отдали? — спросил Эмиль, забравшись вечером к Лионелю в постель. — Он красивый. И пахнет приятно.
Это было их старой традицией — обсуждать свежие новости вот так, в темноте. Лионелю нравилась близость, нравилось чувствовать тепло и аромат, похожий и одновременно дополняющий его собственный.
— Возможно, он нездоров? Или нрав дурной, — сказав это, Лионель вдруг подумал: ему не понравилось, как Эмиль сказал про приятный запах. Будто бы эти слова отдаляли их друг от друга, разрушали связь, что всегда казалась вечной.
Росио не стоило к ним приезжать.
— Наверное, — Эмиль склонил голову Лионелю на плечо и прибавил тише: — Жалко его.
Лионель думал возразить, что ему вовсе не жаль этого странного никому не нужного омегу, но промолчал. Ссориться не хотелось, и они уснули на обрывке незавершенного разговора.
Наутро Лионель с Эмилем увидели, как отец и Росио фехтуют — и обоим стало ясно, отчего этот омега не просватан ни за одного из свободных альф из семьи Салина, ни за багряноземельского шада. Он дрался отчаянно, но, что еще важнее, талантливо и вдохновенно. Лионель не любил фехтовать и оттого только отчетливее видел, какую радость это доставляет Росио. Очевидно, соберано, слывущий человеком строгим, но справедливым, решил предоставить сыну определенную свободу.
«И отдать тому, кто эту свободу не отберет», — произнес мысленно холодный чужой голос.
Отец обезоружил Росио, и под звон выпавшей из тонкой руки шпаги Лионель подумал: «Наверное, это буду я». Мысль была кислая, как осенние ягоды, и неудобная, как рубашка, которая слишком велика, и приходится подворачивать рукава, чтобы не мешались. Почему не Эмиль, что вовсю улыбался Росио, а тот посматривал на него косо, но с любопытством? Лионель не знал, и глупое предчувствие улетело, растаяло в молочно-розовой весенней дымке сада. Они с Росио едва ли обменялись парой фраз до его отъезда, довольно скорого.
Второй раз Росио приехал новой весной, став уже единственным сыном. Его запах почти не ощущался — очевидно, сказывался прием особых омежьих трав; в движениях появилось больше грации, легкости и покоя. Словно титул наследника стал для Росио не бременем, а крыльями. Он поцеловал руку матери, сердечно поприветствовал отца и удостоил близнецов вежливым кивком.
«И отдать тому, кто эту свободу не отберет», — припомнились Лионелю прежние мысли. Ему вдруг захотелось почувствовать, как это — забрать у другого право распоряжаться собой. Это не было страстным желанием, нет, просто любопытством сродни тому, что толкает обрывать крылья насекомым.
Росио, конечно, не был насекомым. Разве что бабочкой.
— Его супруг получит Кэналлоа, — шепнул Эмиль.
Лежать в одной постели им теперь было тесно — не из-за роста и не из-за запаха, что вдруг стал казаться обоюдно резким, а словно бы из-за всего и сразу, сказанного и несказанного. Оттого они сидели рядом, привалившись к высокой спинке кровати. Вроде бы все еще вместе, но уже почти порозь.
— У него не будет супруга, — ответил Лионель, с недоумением услышав в своем голосе раздражение. — Соберано воспитал его как наследника. Никто даже не будет знать, что он омега.
Эмиль пожал плечами: он не хотел ни власти над Кэналлоа, ни Росио. Лионель тоже не хотел, но внутри зудело и кололо иголками беспокойство. Как будто он упускал нечто ценное, по праву принадлежащее лишь ему одному.
В тот приезд Росио почти все время проводил в обществе матери и отца, и только под самый конец, когда гость уже седлал коня, Лионель вдруг почувствовал… Нет, не запах, а скорее образ весеннего сада, легкого, дымчатого, изменчивого. Сада, что с утра никогда не будет таким, каким показался минувшим вечером. Старые цветы облетят, новые распустятся, и станет отчего-то грустно, и захочется замереть во сне, в кратком миге неизменности.
— Он действительно приятно пахнет, — проговорил Лионель, и счастье, что его услышал лишь стоящий рядом Эмиль.
— Все омеги приятно пахнут, — сказал он тоном умудренного годами старика и рассмеялся.
«Нет, — подумал Лионель, не питавший особенной склонности к омежьим приторным, вязким, похожим на капкан запахам. — Не все».
Росио приезжал не слишком часто, и все их встречи, когда бы они ни случались, казались Лионелю ненастоящими, подернутыми бело-розовой дымкой. Он не знал, чувствовал ли Росио нечто подобное, и не спросил, даже когда получил такое право. Лионель пытался угадать по взглядам и улыбкам, по тому, с каким удовольствием Росио побеждал его в тренировочных сражениях, однако все догадки терялись в пышном, как облака, мареве весеннего сада.
Наверное, если бы Росио не пил своих трав, Лионель совсем бы заблудился в этом саду и сделал нечто дурное. А может, Эмиль успел бы прежде него, и простить это брату… вышло бы, потому что Эмиля нельзя было не простить.
Но сложилось так, что первый ход остался за Росио.
В ту позднюю зрелую весну Росио было восемнадцать, а самому Лионелю почти исполнилось пятнадцать. Он ощущал себя слишком юным, ничего не успевающим и уже все упустившим. Вопреки обыкновению, Лионель допускал непочтительность в беседах с родителями, неловко отвечал учителям, ссорился с Эмилем, таким же взвинченным, из-за давно забытых пустяков, и никак не мог найти себе места. Все было как-то криво, не так, неправильно.
С приездом Росио стало еще тяжелее.
Весна, настоящая цветущая весна, переплеталась с той, что вечно носил в себе Росио, и Лионель понимал, что теряет себя-прежнего, ступает в некую неизвестную пустоту, в темноту, и дальше будет иначе, совсем по-другому.
Росио смотрел на него с ухмылкой, будто ожидая чего-то. Они пытались говорить, и выходило неловко, словно на чужом языке. Болтали о незначащем — о прошлых войнах, о Торке, о модных в столице романах, что в равной степени не нравились им обоим. Главное же между ними оставалось несказанным — до поры, пока не дождалось своего часа в весеннем саду.
В тот вечер они сидели под яблоней, усыпанной белыми кружевными цветками, а в темнеющем небе между сизо-лиловых слоистых облаков догорал закат, красный, как кровь.
— Ты когда-нибудь был с омегой? — спросил Росио так спокойно, будто это был самый обычный для двух… не друзей даже, приятелей, вопрос.
— Нет.
Возможно, стоило солгать, но врать сейчас, когда белые от цветов кроны деревьев ласкает алое солнце, казалось неправильным, почти преступным.
Росио пах как этот закат, и в то же время гораздо, гораздо слаще.
— А хочешь?
Лионель облизнул губы. Хотел ли он узнать, как это бывает? Отобрать свободу, пусть и не навсегда? Да. Нет. Лучше бы все было просто, как в безвкусных романах, когда альфу и омегу тянет друг к другу с такой силой, что времени на размышления и на выбор не остается. Когда все случается само собой, легко, без сомнений.
— Я тоже никогда не был с альфой, — протянул Росио, и эти слова, этот колючий взгляд из-под ресниц заставили сердце замереть и почти сразу забиться чаще.
— Пойдем, — Росио поднялся и протянул распахнутую ладонь.
Лионель принял ее, не колеблясь, и это было достаточным ответом. Вести в свою спальню он не стал — слишком напоминало об Эмиле и их забытой привычке забираться друг к другу в постель. Гостевые комнаты подходили куда лучше, они пахли весной и Росио.
Лионель заходил в них, когда Росио уезжал, и ловил, впитывал отблески цветочной дымки.
Наверное, следовало поцеловаться, и Лионель прекрасно знал, как это делается, но Росио вывернулся из его объятий, стоило только двери захлопнуться. Взгляд Росио не туманился от страсти и не обещал блаженства, он резал остро и равнодушно.
— У меня не бывает течек, но иногда я испытываю… некоторые неудобства. Хочу проверить, сможет ли это помочь. Разденешься сам?
Лионель слушал его, не вполне понимая, путаясь в словах, зная лишь одно: омегам не полагается говорить так, особенно с альфами. Руки, однако, сами потянулись к застежкам на одежде. Росио тем временем опустился на кровать, отчего-то не спеша обнажаться.
— Я, знаешь, долго думал, кого предпочесть, — тонкие губы исказила ухмылка. — Тебя или твоего брата? А может, твоего отца? Но я решил, что ты подойдешь лучше всех.
Сердце заколотилось еще чаще, непривычно восторженно, так, что дышать стало больно.
— Почему я? — спросил Лионель.
— Пахнешь слабее. Меня обычно раздражает, как пахнут альфы, ты из всех самый терпимый.
Лионель вздрогнул, будто ему залепили пощечину. То, что его запах был недостаточно сильным, делало его будто бы меньшим альфой. Это задевало, хотя не должно было, настоящего альфу такое не задело бы. Настоящий альфа помнит, что омеги слабее и глупее, и не стоит придавать большого значения их бестолковым замечаниям.
Лионель помнил, однако смотрел на Росио, дерзкого, сильного и храброго — и не верил старым мудростям.
«Он не для меня, — подумал Лионель и почувствовал в этот миг тянущую, душную тоску. Такая приходит, когда смотришь на облетающие с яблонь белые цветы. — Не для меня и ни для кого».
— Раздевайся тоже, — приказал он, но вышло мягче, чем хотелось, почти просяще.
Росио стащил с себя сапоги, затем рубашку, а Лионель все глядел на него, как смотрят на цветущий сад, на кровавый закат, на все прекрасное и недоступное.
«Не для меня».
Росио не стеснялся своей наготы. Бесстыдство, с которым он снял штаны и исподнее, могло бы показаться вызовом, если бы Росио не выглядел при этом настолько спокойным и отрешенным. Он устроился на спине, и Лионелю захотелось, чтобы его волосы не были перевязаны лентой, чтобы они легли на алое покрывало черной волной. Опускать взгляд ниже пояса Лионель отчего-то стыдился.
— Иди ко мне, — сухо сказал Росио. — Раздевайся наконец и иди ко мне.
Он задумчиво, не пытаясь соблазнить, а скорее проверяя свои ощущения, скользнул пальцем по безволосой груди, задев сосок, потом провел по животу и коснулся паха. Лионель все же посмотрел туда, куда прежде робел, и увидел темные волосы, слишком густые для омеги, и мягкий член. Росио явно не возбуждало происходящее. Лионель читал, что так быть не должно, только не у альфы и омеги. У него самого, впрочем, стояло крепко.
Лионель подошел ближе, опустился на край кровати и вдохнул запах весеннего сада, ставший гуще и слаще. Росио тем временем приподнял бедра и коснулся пальцами входа. Выражение напряженной задумчивости на его лице несколько сгладилось.
— Я мокрый, — заметил он ровно, будто делясь некой докучливой деталью. — Не как омега в течке, но все же. Иногда это случается, несмотря на… меры предосторожности, и очень отвлекает. Но, — его взгляд уколол, как острие шпаги, — повязать меня у тебя не выйдет, а метку ставить не смей. Ты понял меня? — опять эта проклятая ухмылка! — Понял, маленький альфа?
Во рту пересохло. Лионель кивнул, он и сам не собирался метить, он просто…
«Просто решил ненадолго забрать чужое», — пришли нужные слова.
— И не надо меня целовать, — прибавил Росио, отвернув лицо.
— И не собирался, — сквозь зубы процедил Лионель. От обиды и раздражения желание отыметь этого омегу, приструнить, проучить стало лишь сильнее. — А ты… Ты не называй меня маленьким!
Росио рассмеялся, и смех этот был звонким, злым и совсем не нежным. Лионель осторожно коснулся пальцами входа и почувствовал влагу; смех превратился в некрасивый нервный всхлип. Теперь глупо было сомневаться в том, что Росио — омега, и если бы не снадобья, которыми тот себя травил, Лионель бы наверняка утратил над собой всякую власть, и это было бы страшно, отвратительно и хорошо, и Росио шагнул бы в эту пропасть следом за ним. Совсем как в пошлых романах.
Но этого не случится, и Лионель сделал то простое, чего от него ждали: не готовя пальцами, толкнулся внутрь, в горячее, мокрое и беззащитное.
Даже у Росио, ядовитого и злого, было что-то беззащитное. Он закусил губу, явно не желая стонать, однако колени развел вполне приглашающе. Лионель замер: ему хотелось продлить этот миг принадлежности, власти над омегой, которого никто прежде явно не пытался приручить. Дымка весеннего сада и запах, обещающий светлое безоблачное счастье, достался одному лишь Лионелю, и это осознание пьянило. Второй раз он вошел глубже, до корня, и Росио все же не смог сдержать вскрик. Ладонь сама потянулась к его волосам и неуклюже оттянула черные блестящие пряди.
Нет, Лионель не потерял головы, и их близость была совсем не восторженно-книжной. Ему нравилось брать, присваивать, чувствовать, как Росио выстанывает проклятия, как он приподнимает бедра, как цепляется за плечи. Он был теперь возбужден, и одно это наполняло торжеством.
Лионель подчинил неуступчивого омегу, пусть и лишь раз, пусть и не навсегда. Наверное, он мог бы рискнуть и попросить у соберано Алваро его руки, поклявшись не претендовать на Кэналлоа, но… Это была бы ложь, Лионель не упустил бы удачную возможность, что сама плыла в руки, и не позволил бы Росио слишком много воли, а в ответ… В ответ его бы никогда не полюбили, и думать об этом было мучительно больно.
Думать об этом, вбиваясь в красивое совершенное тело, было грешно, однако Лионель и не мнил себя праведником.
Росио кончил первым, не прикасаясь к своему члену, и это стало еще одной победой. Лионель заставил себя удержаться на самом краю, чтобы подольше насладиться их близостью, излившись только когда терпеть стало совсем невмоготу.
Вокруг цвела весна, и Лионель был счастлив.
— Это неплохо, — донеслось словно издалека. — Как бокал вина или конная прогулка, но гораздо скучнее войны. Не понимаю, отчего считается, что лучше этой близости нет ничего во всем свете.
Лионелю показалось, будто на него вылили ведро ледяной воды. С трудом разлепив ресницы, он увидел Росио. Тот приподнялся на локтях и равнодушно рассматривал испачканное их семенем покрывало.
— Мне стало легче, — прибавил Росио, не глядя на Лионеля. — Спасибо.
— Да, было неплохо, — сказанное прозвучало жалко, но и смолчать не вышло.
Обтираться собственной рубашкой в гнетущей тишине было неприятно. Лионель больше не чувствовал себя победителем. Скорее уж использованным. Глупым маленьким использованным альфой.
К счастью, Росио в тот раз уехал быстро, увезя с собой весну и призрак счастья. Лионель не рассказал об их близости Эмилю, хотя мог бы, тот бы не стал насмешничать. Эту тайну хотелось похоронить внутри, похоронить навсегда, так глубоко, чтобы больше не вспоминать. Бродя по отцветающему парку, Лионель пообещал себе, что возьмет в супруги самого послушного, самого покладистого и нежного омегу. Он верил в это, пока отбывал положенный срок в Лаик и служил в столице, он трахал только таких, доступных и простых. Без Росио обманывать себя оказалось легко.
Росио служил далеко на севере. До него было не добраться, с него было не спросить. Не прикоснуться.
***
Можно солгать себе, что желание служить в Торке - лишь попытка сбежать подальше из столицы, но правда крылась в другом. Чувство незавершенности не отпускало, омрачало вполне сложившуюся жизнь, и Лионель решил испытать свою волю, посмотреть в синие глаза — и на этот раз выйти настоящим победителем, не соблазниться, не уступить.
Росио пригласил его к себе в первый же вечер после приезда. Комнаты он занимал скромные, не по чину, и как будто старался сделать так, чтобы его пребывание в них оставалось незримым. Немного личных вещей, чистота и порядок, и только запах — все тот же, весенний и юный, выдавал его присутствие. Весна на севере была совсем другой, скромной, но, едва переступив порог, Лионель перенесся в цветущий Сэ.
Росио, кажется, был искренне рад ему. Он расспрашивал о столице, о семье, о планах на будущее, заботливо — слишком заботливо — подливал вина, и сидел удушающе близко. Наверное, нормального альфу такие незатейливые попытки соблазнить купили бы с потрохами, но Лионель уже успел понять и принять: он был каким угодно, только не нормальным.
— Росио, — он заговорил спокойно, даже ухмыляясь, никак не выдавая зудящего нетерпения. — Скажи откровенно, вот это все… Тебе снова… захотелось?
Росио неслышно сглотнул, только кадык дернулся.
— Да, — признал он, не глядя в глаза. — Последнее время… очень.
Лионель поднял бровь.
— И что же, неужели ты никого не нашел здесь, чтобы… удовлетвориться?
Первым ответом стал яростный злой взгляд.
— Я служу с этими людьми, Ли. Думаешь, они станут мне подчиняться, если я раздвину перед одним из них ноги? Если они узнают, кто я на самом деле? Я не могу рисковать всем. И я действительно рад твоему приезду.
Лионель как-то слышал легенду про омегу, что владел особым зовом и заставил желанного альфу прийти к себе издалека. Могло ли это быть правдой? Могла ли существовать та жизнь, в которой Лионель, совсем мальчишка, после первой их близости, подарил бы обручальный браслет и не получил отказа — или все это розоватый дым цветущих деревьев?
— А что, если я не захочу? — Лионель сложил руки крестом. — К тому же ты в нашу последнюю встречу ясно дал понять, что не впечатлен моими способностями.
В глазах Росио отразился страх. Неужели он не рассматривал вариант, в котором ему не уступят? Или боялся рассматривать? Лионель ярко представил, как отказывает Росио, отказывает равнодушно и просто, как пьет его ужас, смакует, точно вино, как вынуждает предложить себя другому… Нет. Эта мысль обожгла. Лионель представил, что застает Росио с другим — под другим — и почувствовал ослепляющую злость.
Росио встал из-за стола и подошел ближе. От него пахло весенней грозой и свежестью.
— Чего ты хочешь взамен? — спросил он, глядя сверху вниз.
«Ты не дашь мне того, что я хочу», — подумал Лионель. Он никогда не подарит Росио обручальный браслет и никогда не назовет своим. Однако временами приходится разумно довольствоваться малым.
Лионель поднялся с массивного стула и грубо толкнул Росио к стене. Тот не сопротивлялся, но на его лице застыло искреннее недоумение.
— Я хочу, Росио, чтобы это был не последний раз, — прошептал Лионель, почти касаясь его влажных губ своими. — Чтобы ты не прибегал ко мне, исключительно когда тебе самому невмоготу. У меня тоже есть желания, и тебе придется их учитывать.
Росио прищурился, показавшись еще более хищным — и красивым.
— Неужели твои желания включают меня?
— Может быть, — в тон ему ответил Лионель. — Ты не худший вариант, пока я не встретил омегу, которого по-настоящему захочу пометить.
Губы Росио дрогнули. Неужели его задело это замечание? Задело, что в нем не видят то, чем он так отчаянно не желал быть? Лионель не знал и понимать не хотел.
— Повернись спиной, — приказал он, и на этот раз приказ действительно удался.
Лионель не спешил. Он стянул с черных волос ленту и намотал их на кулак, заставляя прогнуться в спине; у Росио тряслись колени, он весь дрожал, и хотелось мучить его бесконечно, и еще — чтобы он просил. Но Лионель не смог, не удержался. Весенний сад, неподаренный браслет, несказанные слова, что было и что не сбылось — все это слилось в единое, огромное, сильное, сильнее даже, чем инстинкты, и бороться с собой не выходило.
— Приспусти штаны, — бросил Лионель, и Росио подчинился без возражений.
Его хотелось целовать — в шею, в щеки, в губы, везде, но Лионель разучился быть нежным. Он распустил шнуровку штанов куда спокойнее, чем в прошлый раз, но сначала решил подготовить руками, и… К его удивлению, Росио оказался очень мокрым. Почти как обычный омега.
— Кажется, твои составы и впрямь не работают, — шепнул Лионель, чувствуя право на такую жестокость. — Что будешь делать, когда они совсем перестанут? Попросишь по-дружески себя повязать?
Росио шумно выдохнул. Он был возбужден, Лионель знал это, даже не касаясь.
— А я не стану тебя метить, — проговорил он, засадив член сразу резко и глубоко. — Зачем мне омега, который не знает свое место? Нет, мне такой не нужен.
Наверное, это было слишком жестоко — в весеннем запахе почудилось нечто горькое, больное. Но Лионель решил, что ему плевать — как было плевать Росио тогда, в первый раз. Не нужно ему знать, что Лионель подчинился бы любой его просьбе, всегда, до самого конца.
— Возможно, — он обхватил ладонью бледную шею и сжал, — если ты согласишься родить мне наследников, если все будут знать, что ты мой, я подумаю. Но так, как ты хочешь, не будет. Не будет, слышишь?
Больше Лионель ничего не говорил: он брал Росио торопливо и яростно, не заботясь об удобстве ни для себя, ни для него. Однако до пика они дошли одновременно, как старые, хорошо изучившие друг друга любовники. Пачкая Росио своим семенем, Лионель подумал с ослепительной ясностью: «Я не хочу им управлять, я хочу его, близкого, неизменного».
Он по-прежнему знал, что это самообман, один из многих: Лионель с удовольствием подчинил бы того, кто от него зависим. Лучше бы им с Росио никогда не сближаться, да и кто сумеет добиться неизменности от скоротечной весны? Когда горячка страсти отступила, Лионель осознал, что почти жалеет о сказанном. Он не имел того в виду, он просто был зол и влюблен, и худшего сочетания не существовало.
— Что, вино и лошади лучше? — тихо спросил Лионель, не вполне осознавая, на какой ответ рассчитывает.
Росио молчал. Он стоял, уткнувшись лбом в деревянную стену, и его плечи подрагивали.
— Я никогда не попрошу твою метку, — произнес он неожиданно твердо. — И никогда не отдамся тебе без снадобий. А если они совсем перестанут действовать… Пожалуй, я выберу смерть.
Лионель поморщился от внезапно накатившей сердечной боли. Он ткнулся в затылок, вдохнул запах, успевший стать родным еще тогда, в самый первый раз, и произнес:
— Я настолько тебе противен? То, что я говорил…
— Это слова, знаю. Но… Нет, — Росио мотнул головой, и его волосы защекотали нос. — Ты мне нисколько не противен. Мне с тобой хорошо, а без снадобий… — он усмехнулся. — О, я бы увез тебя в Кэналлоа и месяц не слезал с твоего члена. Но смерть лучше неволи.
Слова прозвучали приговором, и Лионель отстранился. Он чувствовал себя самым счастливым и навеки несчастным, и знал: так теперь будет всегда.
Так было до сих пор, хотя прошли годы.
Снадобья Росио не давали сбоев — очевидно, регулярная близость помогала, а в разлуке держала надежда на новые встречи. Иногда Лионель представлял, как это могло быть — брать Росио в течке, открытого, ничего не соображающего, податливого. Как бы на нем смотрелась метка, как изменился бы его запах после вязки… Но все это были пустые фантазии, и Лионель больше не чувствовал себя по-настоящему несчастным, ведь Росио оставался рядом с ним, как уж умел.
Росио всегда вставал раньше и варил шадди на двоих.
— Знаешь, — проговорил Лионель, отпив горький напиток и откинувшись в кресле, — я все-таки предложу тебе браслет. Если мы оба выживем и этот проклятый мир не рухнет, я предложу тебе браслет и метку.
На лицо Росио набежала тень, но тут же сменилась высокомерной ухмылкой.
— Я тебе откажу, — бросил он, став вдруг болезненно похожим на себя в юности.
Росио подошел ближе, просунул колено между ног Лионеля и вкрадчиво шепнул:
— Я тебе откажу, но ты можешь попытаться.