Work Text:
Джим говорит с ним по громкой связи, голос звенящий, словно струна: доктор Маккой, зайдите ко мне. Доктор Маккой, вот так, поближе. Вынимайте свое сердце, доктор Маккой, я возьму его в свои теплые руки.
Боунс собирается, натягивает на себя белый халат — доктор, Джим же звал доктора, не его самого, — и выходит к капитанскому мостику.
Здесь, под пристальными понимающими взглядами, Джим мрачен и собран, как и полагается капитану, который принимает непростое решение; здесь, под наблюдением сияющего Павла и сосредоточенного Сулу, Джим — не мальчишка из Айовы, оттирающий от блевотины свои брюки, напоминает себе Боунс, здесь Джим — капитан.
Они становятся бок о бок, он чувствует локоть (там, где ребра, рядом с самым блядским сердцем), чувствует взгляд. Только тепла не чувствует — тепло там, на Земле, осталось.
Джим командует им: мы идем в наступление, высаживаем на планету десант. Спок не говорит о шансах, шансы очевидно ничтожно малы, Нийота не говорит о возможных рисках — Споку ничего не угрожает. Скотти не говорит, как трудно будет поднять капитана обратно целым и невредимым — поднимать будет некого.
Они знают это. Они осознают это.
Джим зачем-то зовет его, чтобы отдать этот приказ, чтобы Боунс был рядом; кивает ему, почти счастливый от своей скорой смерти, и идет в сторону транспортного отсека.
Кончается пятый год; для кого-то космос — действительно последний рубеж.
На корабле, Боунс точно это знает, есть только одно теплое место — рядом с Джимом. Там, где касаются его ладони, там, куда ступают его ботинки. Боунс носит свою любовь под сердцем, не снимая ни на секунду; Джим смотрит на него и хлопает по плечу — ну же, дружище, все будет в порядке.
Врет, конечно.
Джим уходит с мостика, и Боунса непреодолимо тянет за ним. Он всегда рядом, невидимой, неслышной тенью. Он спускается по ступенькам капитанского мостика, взгляды команды жгут его лопатки, невысказанные ими слова сочувствия — копошатся, сжирая изнутри.
— Леонард, — просит его Ухура. Он не оборачиваясь кивает ей:
— Спасибо.
Просто спасибо.
В последние несколько лет, запертый в металлической коробке (“не называй ее так, моя девочка”, гладит в ответ на его злые слова Скотти корабль по стальному боку), Леонард чувствует себя идиотом, который прикладывает к кровоточащей ране пластырь и удивляется: почему все еще болит?
Он помнит: перед пятилетней миссией они напиваются в Айове. Рядом с Вайноной Кирк Джим становится совсем другим: протирает до дыр колени на джинсах, пачкается в траве; он смешливый, на вид ему — нет двадцати, и Леонард не чувствует себя старым. Именно там Джоанна звонит ему по видеосвязи впервые за несколько лет, у нее нет двух передних зубов, и Леонард сначала смеется, а потом воет сквозь зубы Кирку в плечо — он ни слова не говорит наутро.
Он помнит: свои пьяные ладони, шею, влажную от пота. Корткий поцелуй, который они договорились забыть.
Это было для него слишком, он хотел оставить хотя бы память, хотел убежать — но Джим буквально поймал его за руку, когда тот почти подписал заявление о переводе на Фаррагут.
«Не смей».
Джим снова поймал его.
Теперь он — ловит Джима, цепляя в коридоре за локоть. Золотая форма капитана искрится в руках Боунса так, что больно глаза.
— Парень, — говорит он устало, — объясни-ка ты мне, почему ты идешь на верную смерть.
— Я капитан, — Джим упирается, вырывает ладонь. Ведет себя как глупый подросток (как и всегда с Леонардом, тот уже почти и не удивлен). — Это моя работа.
— Умирать напрасно? — Боунс ухмыляется уголком рта. Не можешь исправить — посмейся, говорила ему Вайнона, когда Джим уже лег в постель. С Джимом иначе и не работает.
— Не напрасно. — У Джима строгие, поджатые губы. Он ведь пережил отца на целых три года, трижды спас Землю, послужил Федерации на славу. Для него смысл был в этом. Пришел на спор — умирает с честью.
— Не напрасно, хорошо, — устало соглашается, кивает, трет висок. Боже, Джим, ну что же ты, Джим. — Но ты подумал о своих друзьях? О команде?
— Спок будет отличным капитаном.
Голос его едва заметно дрожит, когда Джим говорит это, и Леонард, конечно же, замечает. Он вспоминает, как Спок смеялся, прижимаясь затылком к стене пещеры, как говорил ему, Боунсу: береги Джима. Во что бы то ни стало береги его.
— В этом я не сомневаюсь. И все-таки?
— Я все решил. — Джим прислоняется к прохладной стене лопатками; Энтерпрайз гудит, подбадривая его. Они прислушиваются, секунды текут сквозь пальцы. А потом Леонард говорит:
— Я люблю тебя.
Всего три слова. Честно, как последние карты на стол. Три слова. Так безнадежно, будто он болен раком. Говорит, и опускает свои ладони: смотри, Джим, я сдаюсь.
Вывернутая, выставленная напоказ правда цепляет глаз, Джим не смотрит на него, смотрит в пол; размеренно дышит, а потом сам поворачивает ладони запястьями вверх.
На них — темные следы разложения, смертельные пятна, все его “я зайду позже” на просьбу зайти в медотсек. Зараза, которую еще не научились лечить даже в госпиталях Звездного флота.
Не рак — гораздо страшнее рака.
— Я смертельно болен.
Всего три слова. И еще три:
— Никто не знает.
Тайну в ответ на тайну, Боунс. Все честно. Не можешь забрать мое сердце — возьми хоть это.
Они собираются в транспораторной, у Скотти, которого никто не осуждает за стакан, до краев полный скотчем. Ухура не плачет, но Леонард готов побиться об заклад, что она бы плакала — если бы любила Джима чуть меньше. Они все ему улыбаются.
Все, кроме него самого.
— Удачи, капитан, — говорит ему Чехов, и Сулу зыркает на него — какого черта. Джим улыбается в ответ:
— Она мне понадобится.
Леонард лично застегивает на нем форму до самого горла. В его собственном — ворочается ком, от которого Джим так усердно избавлял его все эти месяцы молчания, месяцы, в которые он говорил “я обязательно приду на обследование позже, Боунс, у нас много работы”.
— Жизнь в Звездном Флоте была похожа на сказку, — говорит Джим, прежде чем надеть шлем. Они все не перестают ему улыбаться, и он добавляет совсем тихо:
— Будь счастлив, Боунс.
Всего три слова. Вот и вся его сказка.
***
Скотти звонит ему как обычно, раз в неделю, чтобы узнать, что он не спился и не покончил с собой. Леонард демонстрирует ему относительный порядок и нулевую заинтересованность происходящим, но все равно выслушивает о том, что из Спока действительно неплохой капитан. Скотти смотрит сочувственно, но Маккой непробиваем. И только под конец, когда натянутые десять минут разговора почти истекают, он говорит:
— Не могу уснуть, когда не слышу, как шумят двигатели.