Chapter Text
эрик картман омега. как бы он ни выëбывался, ни строил из себя сильного и независимого, но все вокруг всё знали.
эрик картман омега, и ничего он с этим не поделает.
ему удавалось это кое-как скрывать ровно до полового созревания. он уверял, что его миловидная внешность в виде больших глаз с длинными ресницами, пухлых, всегда розовых щёк и таких же губ — это просто генетика от его матери, ничего такого. и волосы у него мягкие поэтому же. и рост меньше чуть ли не всех в классе, вовсе не потому что он какой-то там не такой. и спорт ему не даётся, потому что кость большая.
и приторной клубникой от него пахнет тоже просто так.
и в медпункт он сорвался посреди урока в седьмом классе, потому что «голова болит» или ещё что-то такое.
но все знают.
они не то чтобы даже чувствуют, они чуют.
его сладкие феромоны омеги, что готов даже на помойке неделю прожить, лишь бы заглушить свой запах.
сладющий и заглушающий некоторые остальные запах, которого он так стеснялся.
свой запах унижения и поражения с самого его рождения.
его низшую касту в обществе, его бесправность перед остальными.
его, блять, единственную слабость, из всех возможных, которую не исправить никак и ничем.
ёбанная природа, чëрт бы её выебал.
от кайла пахнет пряностями. можно подумать, какой-нибудь ванилью или лёгкой корицей, да?
нет.
имбирь и гвоздика — считаются самыми едко пахнущими из специй. их можно учуять из другой комнаты, другой квартиры, даже другого этажа, если что-то готовить с их использованием, поэтому по кайлу тоже всё было ясно — альфа.
он не был качком, не был даже близко накачанным, хотя тело его выглядело хорошо. спортивно, подтянуто, хоть и виднеются кости рëбер и лодыжки можно обхватить двумя только пальцами рук. он худой и высокий, он не вселяет ужаса или хотя бы желания тут же подчиняться, его часто путают с бетой, хотя запах опять же всё-всё выдает.
эрик картман знает, что кайл брофловски — грëбанная альфа, потому что кайлу стесняться нечего, у него лучшее место в обществе. самое удобное, самое сильное.
самое могущественное, чему картман особенно завидует, а потом и отрицает изо всех сил.
«нет, ка-аел, никто не у твоих ног и никого там не будет, потому что сам ты жалок. тростиночка сбоку, столб ростом, да и мозгишки не работают. хуяльфа ты, вот ты кто!»
и бьёт кайла по рукам, дёргает за кудри, и тысячу миллионов раз говорит какой он уродливый и тупой.
и вонючий.
никто, буквально больше никто не жалуется на запах кайла, потому что феромоны особенно чувствуются только «истинными».
и это лишь очередная капля в море, нет, океан аргументов, почему эрика картмана тянет к ебучему кайлу брофловски.
вы знали, например, что какой-то статистикой, может быть, опросами и сбором мнений, кто-то решили, что клубника отлично сочетается с пряностями? с какими конкретно, правда, не совсем понятно, но…
кайл знает, что они с картманом истинные партнёры. они этого ни разу не обсуждали, не было даже шанса что-то такое упомянуть в одном из тысячи диалогов, что у них происходит за неделю, но
клубника сочетается с пряностями.
клубникой пахнет сильнее, стоит брофловски подойти к автобусной остановке, и, друзья говорят, что она слабеет, стоит им распрощаться.
и ещё есть пара (десятков)(тысяч) нюансов, которые гипотезу кайла подтверждают.
эрик картман парусекундно замирает, стоит кайлу прижать его к стене или полу во время драки.
эрик картман шумно выдыхает и злобно хмурится, стоит кайлу сжать его запястья своими длинными пальцами и зафиксировать руки над головой.
эрик картман вздрагивает, стоит кайлу заглянуть ему за плечо, наклонившись над партой, и в нос снова сильнее обычного ударяет запахом клубники.
эрик картман маскирует свои слабости как может, но язык тела его выдаёт с потрохами. природа сильнее морально волевого, природой ему предписано подчиняться, а морально волевое трескается и рушится раз в месяц, когда картман особенно часто начинает прогуливать или отсиживаться в мед кабинете.
лишь бы не встречаться взглядом, не встречаться запахами с одним конкретным человеком. это унизительно эрик картман ненавидит быть униженным и чувствовать себя подавленным.
эрик картман, похоже, отрицает, что только от кайла у него может поплыть перед глазами, только кайл заставляет его руки (и ноги) дрожать от слишком долгого прикосновения, только у кайла голос такой, что бегут мурашки и не подчиняться становится сложно. невероятно сложно, особенно в те самые раз в месяц.
раз в месяц, когда он запирается в ванной и по несколько часов скулит себе в руку.
раз в месяц, когда кровать насквозь пропитана тошнотворной клубникой и ежедневным пóтом.
раз в месяц, когда ему разреветься хочется от того, насколько ему не хватает ëбанных пряностей.
и раз в месяц, когда хочется на клочки порвать своё тело и особенно голову, потому что образ из головы не выходит.
он не будет так унижаться. никогда в жизни.
эрик картман снова толкает кайла брофловски посреди кабинета, идя мимо него к своей парте. он толстый и тяжёлый, зато низкий и слабый, так что одноклассник лишь легонько покачивается, даже и не думая спотыкаться или, тем более, падать. фыркает и игнорирует. мало ли что там эрик себе снова надумал, не его дело разбираться с его установками в башке, пока он сам их не признает.
но слышится очередное «как же ты меня задрал, жид», и кайл снова раздражается.
кайл говорит стэну, что будь у них другая физиология, другой мир и другие правила, он бы всё равно не смог игнорировать картмана. он сам его выводит, и если не кайл, то кто ему тогда сможет противостоять? ты, марш? тебе лень, да. кенни? ему похуй с высокой колокольни, так что вариант остаётся один.
— заткнись, картман!
пара людей на них оборачиваются. кайл и картман срутся не раз в месяц, даже не раз в неделю, иногда даже не один раз в день, и все уже, честно, могли привыкнуть к ним и забить, но нет. чуть ли не вся школа ставит ставки и спорит на деньги, когда же они прекратят ломать эту комедию и нормально человечески по-...
кхм.
ну, все итак поняли. все ставки итак поставлены, оттого и интерес, хоть и скрытый, чтобы не испортить этим свою атмосферу.
— оо, и что ты сделаешь? — эрик огрызается, не смотря даже на кайла. знает, что тот его не проигнорирует. ни в жизни.
— а ты хочешь, чтобы я что-то сделал? я сильнее тебя, ты ничего не можешь.
— да ты ахуел! я всё могу!
— докажи, языком трепать ты мастер, все знают.
— а вот и докажу!
и эрик срывается с места, вцепляясь в плечи кайла. кайл держит его руки, пока чужие ногти неприятно царапают кожу. и как у него это только получается, если вместо того чтобы их стричь, он их либо сгрызает, либо криво сдирает? непонятно.
а эрик толкает кайла назад, и из-за неожиданности он правда отступает. у картмана силы немного, зато уверенности в себе дохуя и больше, как и рвения превзойти в чëм-нибудь кайла. кайла надо побеждать, это его призвание. цель в жизни.
кайла эрик доëбывает особенно часто в одни и те же раз месяца, когда становится в сто раз раздражительнее и в тысячу злее, по (не)понятной причине, на кайла. на него и только на него (кайл догадывается почему, остальные только гадают).
кайл ходит на баскетбол со средней школы. кайл ходил на какую-то борьбу ближе к началке, поэтому и сил, и умений у него достаточно.
кайл хватает эрика за плечо, выворачивает ему руку, беря его запястья одними только пальцами и прижимает грудью к ближайшей парте.
— мудак, блять, ахуел?! — визжит картман, дëргаясь в моменте, но тут же чувствуя как жар приливает к щекам, к всему лицу, ко всей голове, а затем и ко всему телу, когда кайл нависает над ним, удерживая чужие руки за спиной, а одним коленом прижимаясь между ног картмана, дабы не брыкался.
— ты слабее, — кайл наклоняется к уху картмана, прижимаясь к нему со спины уже всем телом, — и ты нихуя не умеешь.
эрик картман злобно дышит, лежа щекой на парте, и всё сильнее краснея от напряжения. дёргает руками, но их только сильнее сжимают на запястьях, а вторая рука кайла становится в стороне от его плеча, чтобы точно закрыть все пути к отступлению.
унижение, какое же унижение, думает эрик картман, стоя почти что раком посреди кабинета с десятками глаз на них двоих.
а ещё с тянущим низом живота и душащим смешением сильных запахов: мерзкой клубники и злоебучих пряностей. слышат ли их ещё кто-нибудь? или только кайл чувствует, как сильно картман сжимается под ним и старается не задрожать.
— пусти, кайл, — совсем жалобно просит картман. он жалкий, он снова проиграл и он готов поспорить, что если простоит еще минуту с прижимающимся к его заднице кайлом, то придётся бежать в туалет уже чтобы менять нижнее бельё. насквозь, блять, промокшее и пропитанное его позором.
кайл разжимает пальцы. выпрямляется, выдыхает, будто после транса, будто что-то случилось, что-то… запретное. запрещённое, не дозволенное раннее, оттого и голова идёт кругом.
эрик картман хватает свои вещи со стола и пулей вылетает из кабинета, больше на уроках сегодня не показываясь.
кайл думает ну всё. хватит этих злоëбанных «а когда» и «а что если», и отпрашивается после следующего урока домой, говоря, что матери плохо и ей помочь чем-то надо, на самом деле намереваясь помочь кое-кому другому.
кайл, картман и все остальные были равными ровно до шестого класса, когда проявления физиологии типа их тел проявлялись разве что только внешне, и то не сильно чётко. кайл ничего не знал о картмане в седьмом классе, когда у всех всё только начиналось. кайл начал догадываться в восьмом, в девятом уверился, в десятом решил хватит. всей хуйни и всех недоговорок, так жить просто невозможно.
кайл идёт к эрику картману уверенным шагом, намереваясь положить конец тому цирку, который картман устраивал из месяца в месяц и ебал башку не только кайлу, но и всем их окружающим. кайл идёт уверенным шагом, с желанием поставить, блять, все точки над и, над е и хоть над всем остальным алфавитом, лишь бы не пришлось больше жить так.
у кайла нет течки. у кайла шалят гормоны от запаха чужого физиологического процесса, и это невыносимо. если омегам чуть «усмиряющие» таблетки придумали, то альфы справлялись совсем в одиночку. точнее, ну как, альфам было по умолчанию положено, что у них все условия и все удобства: им только найти свою омегу и не выходить из дома с ней в течение недели раз в тридцать дней. ну, когда-то им можно было взять себе совсем любую омегу. раньше, на уроках истории рассказывали, их вовсе за людей не считали — так только, игрушка для самоудовлетворения. с тех времён осталось только правило про истинных партнёров, потому что иначе плохо. не из-за общества, не из-за каких-то установок, из-за физиологии. потому что тело требует определëнного и не успокаивается пока не дадут. потому что голова идёт кругом, когда твоя омега не с тобой, как с партнёром. и потому что, блять, просто психологически больно от этого. у них все удобства по самой судьбе, зачем противиться?
кайл не верит в судьбу. кайл хотел бы не верить, что на истинных партнёров можно и правда забить, только вот эрик картман пахнет своей приторной клубникой и заглушает не то что все остальные феромоны, он заглушает глаза и проникает в мозг, оставаясь там изо дня в день, из недели в неделю, из чёртовых месяца в месяц, и всё никак не признает, что бегает от кайла, только из-за своей слабости.
в эрике картмане сила, с которой он сопротивляется самому себе каждый день. в нём сила, с которой он ещё сильнее сопротивляется каждый день кайлу.
у эрика картмана температура, когда он открывает кайлу входную дверь и не успевает её тотчас же захлопнуть, потому что кайл знал, что так будет, потому тут же поставил ногу в проём, поморщился от того как её всё таки прижали дверью, а затем с лёгкостью вырвал её из рук картмана и распахнул настежь.
— картман, давай поговорим.
— хули сейчас, кайл, съеби из моего дома!
кайл делает шаг внутрь, и эрик тут же отступает назад.
— картман, хватит бегать, ты никому от этого лучше не делаешь.
кайл закрывает за собой дверь, наощупь щёлкает замком и делает ещё один шаг навстречу.
— не ебу, о чём ты говоришь, кайл, какого хуя ты ко мне вот так без спроса врываешься и качаешь права посреди моего дома?!
в доме картмана пахнет картманом. у кайла начинает болеть голова от того, как сильно его душит клубника, так яро сопротивляющаяся ему, и так очевидно его же желающая.
— картман, хватит убегать, — кайл старается говорить убедительнее и всё ближе и ближе подходит к почти прижатому к стене парню.
— хватит, давить на меня, ты ущемляешь мой авторитет!
— у тебя нет ни авторитета, ни власти, от того что ты это будешь повторять, у тебя их не появится.
— кайл, съеби нахуй!
эрик картман дрожит, прижатый спиной к стенке.
— не смей, блять, ничего со мной делать, тебя посадят!
у эрика картмана подкашиваются ноги от горьких пряностей и душистой гвоздики, из-за которых он еле соображает и еле находит слова.
— кайл…
эрик картман сдаётся. голова не варит, руки и ноги предательски дрожат, а промежность мокнет с каждой секундой, пока он находится в таком положении.
какой же, блять, стыд.
сдаться кайлу, мать его, жирная она свинья, что вырастила такого муденя, брофловски, что поймал картмана под руки и не дал ему упасть.
— пойдём к тебе, — говорит кайл, помогая эрику идти в направлении нужной комнаты.
— нет, кайл.. — мямлит картман, опираясь всем телом на парня, потому что температура теперь ощущается всей площадью его кожи, особенно напряжением в штанах.
— картман, ты конченный придурок, если так и будешь отрицать свою природу. против неё не попрёшь, знаешь? биологию ты не слушаешь, конечно, но какие-то знания у тебя же должны быть, — усмехается и закрывает дверь в комнату, помогая картману улечься.
— почему ты, кайл, почему именно с мерзким евреем? почему это не мог быть какой-нибудь баттерс или даже та самая хайди, с которой..
— с которой у вас ничего не получилось, и вы разбежались через пару месяцев, — заканчивает кайл. — хочешь, чтобы я позвал сюда баттерса? — насмехается, — я могу ему позвонить, тебе позвать его?
эрик молчит. конечно, он не хочет ëбанного баттерса, ему насрать на него с пизанской башни, тем более, что он клеился к нему только потому что «омеги должны держаться вместе, ты же знаешь!»
эрик не хочет ëбанного баттерса, он хочет ебучего кайла брофловски, он хочет его, хочет его, хочет. бесконечно хочет всем своим телом и каждой клеточкой мозга, и сейчас, когда кайл застал его врасплох и уже точно никуда, к счастью или сожалению, не уйдёт, картман сдаётся окончательно.
— кайл, пожалуйста, — хнычет совсем по-детски. как когда он просил о чём-то свою маму, как когда упрашивал о чём-то баттерса, как сейчас , когда сжимает бёдра, стоит кайлу повести рукой между его ног.
кайлу брофловски семнадцать, и он отвергался своей омегой с самого седьмого класса. кайл мог перетерпеть это, как-то, да мог точно, но мог ли сам картман? как он справлялся?
кайл наклоняется к картману, стягивая с него штаны, вместе с влажным бельём. эрик наготове уже и внутри и снаружи, о чём говорит и его напряжённый член, и его струящийся смазкой анус.
кайл наклоняется к эрику и еле различимым шёпотом просит его:
— поцелуй меня.
это будет шагом в бездну, точкой невозврата, потому что как раньше уже не будет.
эрик не осмелился бы первым. первым просить, первым в принципе задуматься о чём-то таком, но сейчас он поддаётся. если сейчас он этого не сделает, то его натурально вывернет наизнанку и никакие таблетки ему больше не помогут. если не сейчас, то ему никогда больше не хватит смелости признать хотя бы себе, что он нуждается в кайле. что пряности прочно засели в голове уже несколько лет, как и сводят его с ума ежедневно.
эрик делает последнее усилие, приподнимаясь на локтях на кровати и вытягивая шею, чтобы дотянуться.
эрик картман, грубый и злой эрик картман, которому не составляет труда толкнуть кого-то или испортить им жизнь своей авантюрой, всегда уверенный в себе эрик картман сейчас дрожащими губами касается кайла. он побеждён, он окончательно повержен и его потряхивает от одной только мысли, что кайл, кайл брофловски, его заклятый враг, его недо-друг, который никогда не упускает возможности толкнуть его в ответ или кричать ему сто тысяч аргументов, этот кайл сейчас принимает его касания и так же неуверенно отвечает на поцелуй.
они никогда так не делали. они никогда не пробовали что-то такое. они никогда не были стопроцентно честными друг с другом. половина их личности проходила мимо, скрывалась, лишь бы второй не узнал, что они помешаны друг на друге. одержимы голосами, одержимы запахами, одержимы телами друг друга, потому как над дрожащим эриком сейчас нависает напряженный до боли в паху кайл.
они целуются изучающе. кайл проталкивает эрику язык между губ и упивается тем, как эрик захлёбывается и задыхается под ним.
кайл оглаживает бедро эрика и кожа кажется раскалённой. чувствительной каждой своей клеткой. мокрой, до стекающей смазки по ней.
кайл углубляет поцелуй, а сам вводит первый палец в эрика. ему оказывается достаточным пары секунд, прежде чем…
— что…
кайл отстраняется, не убирая тем не менее руку.
— картман..
— блять, замолчи, — задыхается.
— а ты что… — всё так же удивлённо продолжает кайл.
— не смей продолжать, я тебе придушу, — извивается эрик под кайлом.
— играешь с собой?
кайл может поспорить, что честно только-только прикоснулся к картману, впервые тронул его там, а ощущение создаётся, что эрик разработан уже давно. кайл мог бы с лёгкостью ввести в него сейчас все три пальца, мог бы даже не думать о растяжке, потому что смазка струится легко и в полной готовности.
— заткнись, нахуй, просто сделай уже что-нибудь.
эрик хнычет и поддаётся бёдрами вперёд, к пальцам, которых мало, которых ужасно недостаточно, потому что да, эрик картман ублажает себя купленным на амазоне резиновым фаллосом, думая при этом о совершенно другом. да, эрик картман сделал это, как только прибежал домой и скинул с себя одежду. да, эрик картман готов и растянут, потому что о кайле он бесконечно думает каждые раз месяца.
кайл хмыкает. вот и ответ на то, как же картман справлялся в одиночку, постоянно отвергая при этом своего истинного. сам с собой.
кайл отклоняется и находит свой рюкзак, роясь в нём с полуминуту и доставая оттуда помятый и потёртый полиэтиленновый квадрат. подарок кенни, чëрт бы его побрал с его тупыми шуточками, так некстати и кстати, наконец пригодившимися сегодня.
эрик картман в прострации, он изнывает от желания, он ничего не замечает вокруг себя, и потому как за спасательный круг хватает за плечи кайла, когда тот снова оказывается над ним. кайл надевает презерватив и, придерживая свой член, приставляет к анусу картмана.
кайл еле держится, эрик еле соображает. эрик делает резкое движение и насаживается на кайла полностью, всхлипывая ему на ухо и нетерпеливо выстанывая, готовый хоть самому сейчас всё сделать.
кайл делает первый самостоятельный толчок и его встречают подскакивающим голосом, умоляющим не так, кайл, блять, осторожничать.
эрик картман трахал себя резиновым дилдо, кайл брофловски впервые находится рядом с омегой в период течки.
так смешно, проскакивает мысль, они на совершенно разном уровне, думает кайл.
кайл двигается медленно и размеренно. победить картмана он хотел половину своей жизни, навредить ему тоже когда-то хотелось, но не сейчас.
сейчас эрик картман сжимает его плечи и сжимается сам, вокруг члена кайла.
сейчас эрик картман стонет имя кайла вместе с тысячью сопровождающих матов, то и дело заглушаемый поцелуями, то и дело сбиваемый особо глубокими толчками.
сейчас эрика картмана потряхивает от возбуждения, когда кайл, ненавистный кайл брофловски, совсем не по-вражески и даже не по-дружески, трахает его получше всяких резиновых членов и рук самого картмана.
кайл, который входит во всю длину со своим стоном, а выходит уже заглушая стоны картмана.
кайл, который не забыл и о члене картмана, водя по нему рукой в контрастно быстром самому же себе темпе, отчего парень под ним извивался от переполняющих эмоций вдвойне сильно.
картман, который сжимается весь и сильнее прижимается к кайлу, сильнее насаживается на его член, сильнее жмурится от того как долго и сильно он думал, мечтал об этом.
картман стонет от того, что кайл оказывается не грубым, несмотря на все действия и отношение к картману в повседневности. сейчас кайл лишь еле ускоряется, дыша картману в шею и покусывая ключицы.
эрик картман омега. с приторным запахом клубники, смешавшимся с горьким запахом пряностей, с круглым мягким телом и молочной кожей с редкими-редкими родинками на ней, а теперь покрытая укусами по всей груди и плечам, с короткими ногтями, от которых у кайла на спине всё равно останутся красные полосы, с мягкими русыми волосами, которые из нормальной прически превратились в запутанные торчащие в разные стороны пряди, с мелодичным голосом, мелодично выстанывающим на каждый толчок «кайл-кайл-кайл-кай-....», с карими глазами, прикрытыми дрожащими ресницами, и с толстой шеей со складками на ней, что он откидывал назад и открывал кайлу ещё больше доступа для касаний.
эрик картман омега, стыдливо и несдержанно стонущая под своим соперником-альфой, не имея силы ни заткнуться, ни хотя бы притихнуть, ни противиться хоть секунду, ни в принципе двинуться хоть на миллиметр против.
эрик картман в панике начинает метаться, когда кайл делает особо глубокие толчки, готовясь к разрядке, потому что обычно это значит только одно.
— кайл, вынь, я не хочу… ах... к-кайл, я не хочу беременеть, я не хочу детей, у меня вся… в-вся-я жизнь впереди, пожалуйста.. бо-же. ..
кайл смеётся почему-то. он что-то задумал?
— эрик, я в презервативе и мне от тебя дети тоже нахуй не сдались, дурень.
эрик картман весь сжимается и разжимается в предоргазменном экстазе, всё-таки отталкивая от себя кайла, не соображая даже на мгновение, что ему там сказали и что всё правда в порядке.
кайл выходит прежде чем кончить, чтобы перестраховаться точно и наверняка, мало ли что там с его альфа-физиологией может случиться на самом пике.
кайл смотрит на то, как эрик содрогается всем телом, изливаясь себе на живот коротким членом, разгибая дрожащие колени и отпуская чужие красные веснушчатые плечи.
оба тяжело дышат. кайл смотрит на эрика, эрик отводит взгляд и накрывает рот рукой стирая слюну и пытаясь отдышаться.
они молчат. картман весь взмокший и изнемождëнный, красный, покусанный, кажется, обессиленный даже для малейших движений, отчего и не имеющий возможности хотя бы подобрать ноги и перевернуться на бок.
кайл всё делает. кайл тянется к салфеткам на тумбочке, сворачивает в них презерватив, чтобы в мусорке он не привлекал внимание, вытирает живот, ноги и промежность картмана, уверяясь в том, что сделал он это тщательно и досуха, только затем вытирает себя. кайл аккуратно поворачивает почти отключившегося картмана на бок, складывает его ноги, подтягивает подушку ему под щёку и удобнее устраивает.
на биологии говорят, после секса у альф просыпается желание заботится о своих партнёрах, тогда как омеги чувствуют себя максимально обмякнувшими и любвеобильными. кайл думает, это правда только частично. кайл думает, эрика картмана, сейчас самозабвенно сопящего подле него и наконец-то доверившего ему хоть раз всего себя, хочется защитить, потому что это эрик картман, всегда кричащий на него и не позволяющий подступиться ближе чем на метр. это эрик картман, дëрнувший во сне рукой в поисках кайла, чтобы притянуть его к себе и уткнуться ему носом в шею. эрик картман, у которого тёплое дыхание и, кажется, совсем спала температура, он успокоился.
кайл думает, наверное, эрик бы и правда никому больше не доверился. только ему, как им и было предначертано с самого рождения.
эрик картман проснётся и шуганëтся от кайла на полметра, но тот будет мирно спать, так же забывшись после того что произошло.
эрик картман подумает, наверное, эти тупые кудряшки, мерзкие пряности и костлявые руки он готов и перетерпеть. но недолго и только из необходимости! кайл просто оказался рядом и кайл просто ему помог! (хотя, проносится мысль, никому другому он бы и правда себя не доверил).
кайл откроет глаза медленно и встретит взгляд карих глаз. они смотрели на него влюблённо ровно одну секунду, прежде чем кайла толкнули в плечо, взгляд стал нахмуренным и раздражённый, а эрик картман громко выплюнул:
— о, проснулся наконец! а теперь вставай и уëбывай домой, чë ты разлëгся тут?!
кайл быстро сядет на кровати. и правда, почему ему здесь так спокойно? почему пахнет первым урожаем клубники, что собирают всегда аккуратно и с предвкушающим придыханием? клубникой, которая ждала своего часа и долго спела, краснела на солнце, вертелась под ветром и теперь радостно выглядывала из под листиков.
по биологии разве было, что феромоны ослабевают или передают настроение их хозяина? кажется, нет.
кайл неспешно одевается, пока картман молчит и не смотрит на него. картман заметил у себя на груди красные отметины зубов и тут же схватился рукой за шею.
— эй, а ты меня..? — в голосе нотки опасения, в глазах ещё больше тревоги.
— мне это не нужно, — даже не глядя на него отвечает кайл, на самом деле краем глаза проследивший за метаниями парня.
кайл мог бы оставить на картмане метку. мог бы обозначить его своим, лишив его своего оригинального запаха и приковав к себе. кайл мог бы побесить этим картмана, мог бы сейчас хитро улыбаться, пока к картману медленно приходило ужасающее осознание, что он теперь только кайла.
но он так не сделал.
метка нужна, чтобы на омегу больше никто не запал, чтобы глаза отводили, а запах сразу обо всëм предупреждал — он занят.
но это картман. эрик картман, который действует на нервы всем и особенно кайлу брофловски, поэтому никто кроме кайла брофловски его и не захочет.
у картмана всё ещё есть шанс привлечь кого-нибудь ещё, но если он будет достаточно умным, чтобы отсиживаться дома или же ходить рядом с кайлом, то всё будет нормально.
кайл знает, что эрик бы не пережил унижения в виде метки. эрик не чей-то, эрик свободолюбивый и твердолобый, эрик мог бы реально запереться у себя в комнате и больше никогда после этого не разговаривать с кайлом.
кайлу это не нужно. кайл итак всё знает. кайл всё сам видел и всё сам чувствовал, ему не нужно ещё какое-то подтверждение.
эрик картман омега, сильная, уверенная в себе омега, с одной единственной слабостью в виде кайла брофловски.
— до завтра, эрик, — кидает на прощание кайл, стоя уже у входной двери.
эрик, потому что называть его картманом с покусанными ключицами и особенно розовыми губами сейчас совсем не хочется.
эрик, потому что несмотря на усталость и подгинающиеся ноги, он всё равно решил проводить кайла до двери, хотя в этом не было абсолютно никакой необходимости.
эрик, потому что у кайла на теле всё еще фантомно чувствуются его руки, а в ушах звенит звонкий голос и прерывистое дыхание.
— ага, вали уже.
эрик стоит со сложенными на груди руками, с нахмуренными бровями и делает вид, что…
да ничего.
сделать вид, что ничего не было? а отметины по всей верхней половине его тела и тот факт, что ходить ему и правда сложно сейчас из-за дрожащих коленок?
сделать вид, что он ничего не чувствует? а розовые щеки от всё ещё смущения от всего этого, а так же совсем не слушающийся взгляд, так упорно каждый раз застревающий на кайле и только на нём?
сделать вид, что…
— блять, подожди.
эрик картман делает несколько больших быстрых шагов и сгребает кайла в охапку, сильно сжимая его талию своими локтями и утыкаясь лбом ему в шею.
кайл не двигается, когда картман начинает что-то бурчать ему в грудь, ещё крепче сжимая в объятиях.
— мерзкий еврей… — затем что-то нечленораздельное, — ненавижу тебя каждой… мозга… и тела. — трётся носом о воротник чужой футболки, — еблан, блять, да кто позволил… . и я… . . сука. — совсем уже чересчур сжимая кайла в руках.
— сам еблан, ты мне кости сломаешь! — пытается выпутаться, но пухлые руки не отцепляются даже со всей силой кайла.
— так тебе и надо, — сжимает кайла ещё с минуту, а затем отходит на шаг и больше совсем на него не смотри, — вали.
— эрик, а ты не хочешь обсудить как м-...
— нет, — фыркает, — пиздуй, говорю.
а по телу разливается это неприятно приятное тепло. э р и к. не картман, не жирная скатина, не придурок-я-тебя-щас-пиздану. эрик. эрик.
эрик картман и кайл брофловски сделают вид, что ничего катастрофического и с ног на голову переворачивающего их жизни не произошло. кайл будет болтать со стэном и кенни, картман отсидится дома ещё пару дней (каждый раз во второй половине дня ожидая одного конкретного гостя).
кайл и картман будут и дальше искренне собачиться, драться и пререкаться каждый день семь раз в неделю тридцать дней в месяц и так далее.
но у них будет кое-что, что так и останется в стенах комнаты картмана.
слепящее до слëз сочетание приторной клубники и душистых пряностей,
сбитые дыхания и голоса в унисон,
а еще осторожные поцелуи, ощущающиеся каждый раз на вес золота, бриллиантов, потому что целуются они редко.
только когда картман жмурится и тянет кайла вниз на себя.
только когда кайл думает, эрик, чëрт бы его побрал, с его запахом и мягким телом, и тёмными глазами, и подрагивающими ресницами, и пухлыми руками, что не дают кайлу выпрямиться, и срывающимся на высокие ноты голосом, и еще тысячью «ненавистных» кайлу брофловски деталей, которые он с упоением будет сотни раз рассматривать и заново изучать, картман.
а эрик в свою очередь откидывается на подушках и думает, что кайл, грëбанный кайл с его ростом на голову выше, с внимательными глазами, что будто в самую душу ему каждый раз забираются, с клыками, что оставят потом на его коже очередной десяток укусов и ни разу не потянутся к седьмому позвонку, чтобы пометить картмана, потому что знает, что это его сломает, брофловски, который так обожает сжимать тело картмана в своих руках и изучать каждый сантиметр кожи своими губами, это всё-таки лучше, чем резиновые фаллосы. которые картман, кстати, спрячет максимально глубоко и надолго, чтобы кайл об этом не вспоминал. (хотя получалось иногда снова застать омегу уже готовым , про что кайл, позже, когда-нибудь, пошутит. что-то в роде «так скучаешь, а?» или «тебя меня что ли не хватает?» и с веселым смехом получит от картмана удар в локоть или бок).
кайл и картман истинные партнёры. как бы они ни отрицали этого раньше, как бы они ни скрывали чего-то очевидного теперь.
истинные, с дурманящими запахами, внезапно сочетающимися между собой.
не ладящие в школе и так и не особо поладящие потом.
с тянущимися друг к другу телами и заполонившимися друг о друге мыслями.
эрик картман и кайл брофловски и правда истинные.