Work Text:
Лондон.
Ночь такая темная, что скрывает даже грехи.
Свет фонарей, припаркованные автомобили случайных людей, неоновая вывеска «Motel».
Застиранные простыни.
Электричество в крови.
Полумна не знает, что из собой конкретно представляет электричество, потому что это чисто маггловское понятие, но она помнит, что оно потрескивается и что электрические приборы не работают в наполненном магией Хогвартсе.
Голова у девушки сейчас тоже не работает, все ее тело — с макушки волос и до причудливо раскрашенных ногтей ног — напряжено. В груди слишком тесно для быстро бьющегося сердца, и тревожное, испуганное чувство сгущается внутри. Но есть и предвкушение, когда Полумна смотрит, не отрываясь, как раздевается Пэнси, обнажая молочную спину с аккуратной линией плеч и хрупкими лопатками. Она никогда не думала, что имеет пристрастия, но сейчас, глядя на чужую женскую спину, ей хочется и по-детски прижаться к ней, обнимая спереди, и по-взрослому укусить за плечо и выше в месте сгиба, хочется поцеловать холодными губами столбик шеи и...
Много чего хочется сделать, но Полумна просто сидит, застыв на простынях, и пытается не разрушить момент своим присутствием. Ей кажется, что пространство — стекло и оно с треском расколется на части, стоит ей сделать лишнее движение.
Это первый раз для Полумны, и он с девушкой, и она не знает куда себя деть, и немного побаивается, честно, Пэнси Паркинсон.
В тот момент, когда их взгляды пересеклись и острый взор миндалевидных глаз зацепил ее, она поняла, что пропала. Они ни разу не виделись с тех пор, как окончили Хогвартс, и теперь их пути пересеклись в маггловском пабе, недалеко от магического переулка.
Полумна тогда бездумно бродила по городу и разглядывала грозовое небо, особенно огромную тучу, тени которой сгущались в форму, напоминающую фестрала, когда заметила знакомое лицо.
Она мало изменилась со школы: то же надменное выражение лица, омрачающее мягкие черты, те же холодные темно-карие глаза, которые смотрят на тебя, как на ничтожество, заставляя почувствовать себя меньше, чем маленьким. Хотя, может это не так. Может, Полумна неправильно помнит и зачем-то демонизирует ее образ в своей памяти.
В Пэнси Паркинсон нет ничего яркого, начиная с глянцевого черного каре и заканчивая кашемировым пальто того же цвета — сплошное темное пятно. Такая же, как безликие прохожие, с таким же бесконечно уставшим лицом и, как нужная мозаика встаёт на свое место, она вписывается в столичный пейзаж. Но что-то в ее фигуре привлекло Полумну и заставило оторваться от неба, чтобы посмотреть.
Их взгляды пересекаются и мозгошмыги в ее голове екают.
Их взгляды пересеклись, но выражение на лице Пэнси не изменилось и непонятно было, узнала ли она Полумну потому, что потом она легко отвела взгляд и скрылась в заведении, оставив Полумну застывшей и в растерянных чувствах.
Была ли это красная помада на губах бывшей слизеринки (единственный яркий цвет в ней) или начавшийся дождь, но Полумна, сама не ведая, что делает, пошла вслед за девушкой.
Пэнси недолго была в одиночестве. Полумне всё-таки не хватило решимости подойти к девушке и завязать разговор, поэтому Панси, до этого несколько минут беспокойно покачивающая ногой, вдруг раздражённо поднялась и, схватив свою кружку, направилась прямо к Полумне, которая оторопела от неожиданности этого действия.
То был не выходной день, но из-за непогоды народ стекался в том числе и сюда, но все равно было не так шумно, чтобы незаметно доставать палочку и кастовать чары приватности, как это сделала Пэнси.
Довольная собой девушка спрятала палочку в сумочке и элегантно села на стул перед Полумной, облокотившись на дубовый столик и сцепив пальцы в замок. Наконец, она обратила на нее внимание и, разлепив алые-алые губы, произнесла:
— Лагвуд.
Полумна вздрогнула. Возвращение в реальность подобно выныриванию из омута памяти. Внезапно почувствовав себя неуютно, она обхватила себя руками, пока в ушах стихал иллюзорный стук дождя.
Пэнси поняла без слов и приблизилась. И пусть характер ее был холоден, не вся она была как зима. От ее тела исходилло приятное тепло, и кожа так невесомо сладко пахла каким-то неизвестным парфюмом. Полумна молча прижалась к ней, все ещё одетая, а Пэнси гладила ее по спине успокаивающими движениями. В ее объятиях Полумна расслабилась, растаяв.
— Тебе страшно? Почему?
— Мне вовсе не страшно, Пэнси.
— Знаешь, ты можешь сказать мне, если передумала, — тихо проговорила ей в волосы Пэнси. — Не стесняй...
— Я не стесняюсь, — пробормотала девушка, потеревшись о плечо.
— Как скажешь.
Пэнси отстранилась, но Полумна не успела заскучать по ее теплу: в следующий момент она почувствовала нежные ладони на щеках. Их лица были близко друг к другу, и от ощущения чужого дыхания на своих губах ресницы Полумны затрепетали, и она уставилась на Пэнси глазвми-блюдцами, ожидая поцелуя.
Они целовались сегодня уже два раза и оба по инициативе брюнетки, и теперь Полумна хотела сама украсть поцелуй у нее, поэтому, зажмурившись, она слепо потянулась, соединив их губы.
Пэнси коротко выдохнула ей в рот, но сразу же ответила, втягивая в себя. Поначалу это были короткие поцелуи и почти целомудренные мазки, а потом Пэнси стала покусывать ее за нижнюю губу, и из горла Полумны вырвался уязвимый звук, тут же проглоченный. Горячий язык коснулся ее, а тонкие пальцы с перстнями и острыми ногтями, слегка царапающими кожу, скользнули выше, по скулам — к волосам. Другой рукой притянули к себе.
Забравшись на колени к Пэнси, девушка сама не заметила, как забормотала между беспорядочными поцелуями:
— ...покажи мне, Пэнс.
Ладонями по этим хрупким плечам, по молочной спине. Зацепив бретельки кружевного бюстгальтера, потянула вниз.
— ...научи, покажи мне...
Поглаживая руками спину вверх и вниз по позвоночнику, и, наконец, проникая пальчиками за застёжку.
Паркинсон застонала, разрывая последний глубокий поцелуй, и Полумна беспомощно наблюдала, как эти алые-алые губы растягиваются в широкой улыбке. В голове промелькнула мысль о том, догадывается ли та о том, как слаба Луна к этому цвету. Багряный, червонный, багровый, карминный... Во всех оттенках красного ей видятся оттенки Паркинсон.
Когда последний крючок вытаскивается из петельки непослушными пальцами, Полумна стягивает лифчик, отбрасывая в сторону. Пэнси выдыхает. Аккуратная нежная грудь с сосками темнее на несколько тонов трепетно покрывается мурашками и, когда Полумна немедля поднимает ладони и дотрагивается, накрывает их, руки Пэнси, до этого спокойно лежащие на ее бедрах, сжимаются. Полумна ахает, почувствовав, как острые ногти впиваются в кожу, и в отместку щипает за сосок.
— Мерлин, минуты назад ты дрожала, как мандрагора, а теперь так бесстыдно раздеваешь и лапаешь.
Полумна не ответила на это потому, что Пэнси сама времени не теряла и уже растегивала ее блузку, синюю с принтом из цветных облаков. Стоило воздуху в комнате соприкоснуться с ее обнаженными плечами, вымолвила, выпутываясь из рукавов.
— Мерлин, но не упоминай Мерлина тут.
Блузка полетела на пол туда, где ранее исчез лифчик Пэнси, а затем и ее собственный.
Пэнси ухмыльнулсь:
— Никаких мужчин в нашей постели?
— Да, — Полумна серьезно посмотрела на девушку своими большими затуманенными глазами, — никаких.
Пэнси отчего-то нашла это забавным и коротко рассмеялась ей в шею, а потом начала покрывать ее поцелуями, оставляя след от помады.
Хотя Полумна не видела этого, но ей бы очень хотелось,чтобы они там были. Помада и засосы. Хотелось, чтобы Пэнси покрыла ее красным.
Лавгуд застенчиво соскользнула с колен. Между бедрами начало сладко тянуть, и отчаянно хотелось то ли заерзать и потереться о чужую ногу, то ли дотронуться до себя. На мгновение оторвавшись от шеи, Пэнси прильнула к ее губам с поцелуем, и Луна тихо, сдавленно, коротко захныкала, чувствуя как спереди в рот толкается юркий влажный язык, а сзади твердые пальцы обхватывают за затылок, резко притягивая ближе и одновременно сминая-перебирая пряди. Наконец разобравшись с пучком на голове, Панси распустила ей волосы и толкнула спиной на простыни.
Пепельные волосы разметались по подушке, яркий румянец проступил на бледных щеках, и Пэнси, которая уже нетерпеливо снимала с себя нижнее белье, невольно замерла, залюбовавшись.
Полумна Лавгуд всепризнанно была не от мира сего, но сейчас и вовсе казалась неземной: потусторонней силой. Пэнси отчего-то как магнитом тянуло к ней.
Заметив, что та тоже смотрит на ее голое тело, криво улыбнулась:
— Нравится?
Полумна кивнула, слегка качнув подбородком. И прямо, без стеснения, сказала:
— Да. Мне нравится смотреть на красивые вещи.
Услышав это, что-то крошечное внутри Пэнси опасно сжалось. Она проигнорировала «вещи» и подумала: «Это не так, я не». Потому что раньше она не была красивой: много лет назад в школе не была. Только на старших курсах похорошела, но ей все равно было далеко до девушек, которые ее привлекали. Ком в горле, но ей было сложно делать им комплименты, и по-настоящему красивой, как картина, ангел, как лунный свет и все такие вещи, была Полумна.
— Мне тоже, — внимательно в глаза напротив, обычно безмятежностью напоминающие туман над Черным озером, — нравится. Ты похожа на лунный свет, — Панси зацепила пепельную прядь и призналась: — Мне кажется, что с рассветом ты также исяезнешь. Что это все было просто безумным сном.
— Но Пэнси, — прошептала Полумна, — можно взять немного лунного света и спрятать чарами, как дел-люминатор, ой...
Она спохватилась, но Пэнси не заметила, приближая их лица друг к другу.
— А для безумных снов, — выдохнула девушка, — есть ловцы снов.
«Не от мира сего», — с несвойственной нежностью подумала Пэнси. — «Чокнутая», — подумала, ловя ее губы, как ловцы — сны.
Обнаженные тела соприкоснулись, как кусочки мозаики, и Полумна, издав беспомощный звук, выгнулась.
— Я покажу тебе, — шептала Пэнси между поцелуями, — ты хочешь....
— Д-да, Пэнси ,хочу, пожалуйста.
Прикусив напоследок нижнюю губу, Паркинсон облизала припухшие губы, мазнула по щеке и присосалась открытым поцелуем к челюсти, чувствуя, как Полумна бездумно запустила руки ей в каре и начала оттягивать волосы.
— Шшш, все хорошо, хорошо....
Скользнула вниз, трогая гибкое тело
— Пожалуйста, — просила девушка, не говоря, о чем просила. Но между ног горело и нуждалось в трении, а Пэнси, положив руки ей на таз, держала его неподвижно, когда напала на бледную грудь, обволакивая ртом сосок.
— О, Пэнс!
Полумна всхлипнула, не удержавшись. Никогда ещё она не ощущала ничего подобного. Казалось, все тело покалывало множеством маленьких иголок.
— Мерлин, —пробормотпоа и снова скользнула ладонью в черный глянец, притягивая к своей груди, — так приятно. Ляпнула: — Если бы у меня было молоко, я бы могла кормить тебя, правда.
— Это странно, — неразборчиво ответили ей.
—...но мило, — принимаясь за вторую грудь.
Полумна извивалась и крутилась, когда Пэнси стекала по телу вниз, покрывая поцелуями, засосами, укусами.
Кгда оставляла на ней остатки дорогой помады.
— А теперь, малютка Лавгуд раздвинь пошире для меня свои идеальные ножки, — приказала, зависнув между бедер, и Полума, зажмурившись вдруг от смущения, сделала как ей велели.
Сбивчиво:
— М-малютка? Я выше тебя.
— Поверь, мне все равно.
А потом она опустила на ее влажность свой рот, и Полумне стало уже не до этого. Она дернулась, пронзенная удовольствием; жар смущения вмиг пронесся по телу, и она жалко застонала.
Пэнси улыбнулась, уткнувшись во влагалище, и продолжила лизать-лизать-посасывать клитор. Быстрыми вертикальными движениями и кружась вокруг, пока Полумна, как той казалось, умирала под ней, прижатая задом к простыням, пока верхняя часть тела изгибалась в удовольствии. Поому что Пэнси не останавливалась, взяв мучительно-подходящий темп. Полумна ощущала себя бабочкой, приколотой только за одно крыло.
Пока ее трепыхания не надоели Паркинсон, и она не оторвалась от влагалища с непристойно влажным звуком и раздражённо не посмотрела на нее
— Прекрати так сильно двигаться.
— Ии-извини, — виновато всхлипнула Полумна. — Так приятно, я...не могу.
— Постарайся.
Сказать легче, чем сделать, особенно когда Пэнси вновь вернулась к ее влажности, зарываясь внутрь языком.
Полумна громко застонала. Она не могла в это поверить: «Пэнси Паркинсон трахает меня языком».
И ей это тоже нравилось, судя по приглушённым звукам, которые она издавала, выпивая ее и вылизывая изнутри. Полумна мелко дрожала и сжималась, неосознанно сближала ноги, но Пэнси, не отрываясь, раз за разом вновь раздвигала их.
Полумна была как в бреду, отпустив себя и зарывшись пальцами в волосы Пэнси, приближая ещё сильнее к себе. Пэнси одобрительно промычала, не возражая против этой нечаянной грубости, и напевала, продолжая кружить языком.
Внутри все горело, и что-то вроде пылающего шара нарастало, разбухая в груди. «Опухоль», — некстати подумала Полумна: « Я больна».
— Я больна, — вслух, неконтролируя,— Помогите, ах!.. помо—
Пэнси сильно сжала ягодицы, и пальцы девушки выпорхнули из черных волос, когда-то прохладных и гладких, в теперь находившихся в таком беспорядке.
Лавгуд откинулась выше на подушки, выгнувшись в пояснице хрупкой дугой, обнажив шею. Схватила простыни по бокам от себя.
Пэнси начала замедляться, и Полумне захотелось заплакать.
— Нет, нет, нет.
— Не останавливайся.
— Пэнси!
Паркинсон шикнула, поцеловав на прощание вход, и Полумна уже начала поднимать голову, чтобы посмотреть, что она собирается делать, когда Пэнси неожиданно скользнула в нее пальцами.
— Сс-стой, — пропищала девушка, — ногти..
— Все в порядке, укоротила невербальным. Не бойся.
Она не лгала, и Полумна, на секунду испугавшаяся, что Пэнси поцарапает стенки своими длинными красными ногтями, успокоилась и вновь заметалась, когда припухшие от ласк губы Пэнси опустились на ее пылающий клитор.
Паркинсон абсолютно имела ее сейчас, посасывая и толкаясь, а Полумна могла только лежать, принимая удовольствие.
В конце концов, темп не сбавлялся, и предвкушающее чувство внутри нее нарастало и нарастало, и ей казалось, что вокруг ее головы как в маггловский мультиках кружатся мозгошмыги. Но потом, как если бы у нее начало темнеть в глазах, она увидела красный: сначала по краям, который сужался к центру, пока комната не окрасилась в этот цвет и не закровоточила.
А Полумна не сотряслась от самого сильного оргазма в своей жизни. Это была маленькая смерть, и она не умирала в одиночку, потому что Пэнси
— Пэнси, Пэнси, Пэнси.
была рядом и продолжала ласкать ее сквозь яркую вспышку, пока она, наконец, не стала ослабевать, и пожар в крови не успокоился.
Полумна с отстранённым стыдом заметила, что зажала девушку между бедрами, и тут же раздвинула их, но Пэнси не спешила возмущаться, что чуть не задохнулась во влажном жаре. Нет, она мирно легла на опустившуюся ногу и, устроившись там, как в колыбели, пальцем рисовала на ее животе. А Полумна в свою очередь поглаживала ее по волосам.
«Я чувствую каждую кость в своем теле», — рассеянно подумала Луна,, чувствуя себя как никогда хрупкой, — «Моя кожа превратилась в шелк, а кости стали стеклом».
Ещё было опустошение, но не как обычно, а пустота-перенасыщение. Пэнси, кажется, испытывала то же самое. Потому что она лениво поползла наверх, пока не опустилась рядом, обнаженная и изящная в своих изгибах. Нашарив палочку на прикроватной тумбочке, вяло произнесла:
— Акцио сигареты.
Аккуратная пачка тут же оказалась у нее в руках, подлетев из кармана пальто, которое Панси предусмотрительно повесила на крючок, когда они только вошли в эту комнату.
Вся остальная одежда, к ее восторгу, валялась на полу.
Полумна повернула голову, наблюдая, как Пэнси достает тонкую сигарету из пачки с надписью Вирджиния Слимс и поджигает заклинанием.
Пэнси глубоко затянулась и медленно выдохнула дым, который не спешил рассеиваться. Зажав сигарету между пальцев с узловатыми суставами и длинными фалангами — пальцами, созданными для игры на пианино, а не курения, Паркинсон, не моргая, долго смотрела на нее. Что-то промелькнуло в темных глазах.
Полумна считывает это "что-то" , не напрягаясь, потому что в ее глазах то же выражение. В груди толкнуло, будто активировался порт-ключ, и воспоминания потянулись в смутные дни школы, когда они впервые встретились лицом к лицу...
— Пэнси, я...
— Хочешь попробовать? — понимающе спросила она, протягивая сигарету.
Полумна никогда этого не делала и поэтому конечно, сделала что-то не так, потому что тут же закашлялась. В носу стало неприятно, и глаза невольно заслезились.
Но Пэнси, чертовка, довольно улыбалась и, делая затяжку, притянула Лавгуд к себе, понемногу похлопывая по спине.
Полумне это понравилось, но она чувствовала, что облажалась и из-за этого ей стало неуютно: с непроницаемым лицом она потянулась к краю забытого одеяла и тихонько натянула на себя.
Пэнси не смеялась, но все равно улыбалась. Это была приятная — теплая — улыбка.
— Хочешь пить?
Полумна отрицательно покачала головой. Что-то для себя решив, Пэнси медленно затянулась, но не выдохнула, а взяла Полумну за подбородок и приподняла лицо, приблизив ее губы к своим. Полумна понятливо приоткрыла их, и Пэнси терпеливо выдохнула дым прямо ей в рот.
И Лавгуд послушно выпивает этот яд из ее красных-красных губ.
Красных не от помады, а от ласк и поцелуев.
Полумна смотрит на ее губы и хочет ее поцеловать.
Она вдыхает лёгкий сладковатый дым, пропуская в лёгкие, и голова кружится, но она не уверена, от дыма ли.
Потом они повторяют эти действия ещё дважды, пока сигарета не сгорит до фильтра, и Полумна наконец притягивает Пэнси к себе. Настойчиво, что та не выдерживает и смеется, конечно, она смеётся.
Улыбается, когда Полумна перехватывает инициативу: просовывает свое бедро между ее ног и соединяет промежности в нежном трении. А потом хватает под колено и сама себе удивляется, когда поворачивает Пэнси так и так в поисках лучшего угла. Девушки синхронно двигаются, и она находит это красивым — этот эротичный танец и думает, что Пэнси тоже.
Панси, которая покорно позволяет Полумне делать с собой все, что ей захочется, которая смотрит на нее распахнутыми, абсолютно потемневшими глазами. Зрачки, казалось, пытались поглотить не только радужку, но и образ девушки с растрепанными пепельными волосами.
Лавгуд была похожа на фею из сказки. Была похожа на сказку.
Если бы только ночь не заканчивалась.
Хогвартс , 1996
Полумна знала, что ребята считают ее странной, знала, что даже в глазах своих друзей — Гарри, Джинни и Невилла — она с причудой, но с этим ничего нельзя было поделать. Она чувствовала этот мир по-иному, и иногда ей казалось, что Гарри точно ее понимает. Было приятно, не быть одной.
Но друзья были гриффиндорцами, а в когтевране она по-прежнему ощущала отчуждение и холодность. Однако девушка любила свой факультет. В том числе за то, что совсем рядом находилась астрономическая башня.
Временами, когда становилось совсем одиноко, Полумна просто выбиралась туда и смотрела на простирающийся с огромной высоты пейзаж: на Черное озеро, внешне спокойное, но скрывающее под своей гладью свирепых гриндилоу, русалок, тритонов и гигантского кальмара. Смотрела на Запретный лес и тосковала по нему с башни, как принцесса. Но только принцесс спасают из башен от всяких существ, а Полумна сама была «девочкой с фестралами» и тянулась к существам.
Но однажды, когда она забирается наверх, надеясь побыть там в гордом уединении, то находит девушку, слизеринку, нервно раскуривающую маггловскую трубочку. Та тоже замечает ее присутствие и бросает злой взгляд из-под темной челки. Смотрит так, будто знает Полумну.
Полумна видит ее впервые.
— Что ты здесь делаешь? Убирайся .
Полумна остаётся.
Они молчат. Девушка злится.
То был понедельник, во второй раз они встречаются в среду, и по-прежнему между ними где-то два метра молчани, но девушка не сердится, по крайней мере, не на нее. Меланхолично курит.
Любопытная Полумна глазами находит ее за столом ее факультета и спрашивает у Гарри, знает ли он, кто это
— Паркинсон, — чуть брезгливо кривится Гарри,— одна из подпевал Малфоя.
Гарри Поттеру Пэнси не нравится, не нравится она и Драко. В этом оказывается и есть ее проблема. Она хочет его взаимности и раздражается, не получая ее, и в плохом настроении друга считает виноватым Поттера и «его тупых дружков, которые портят ему жизнь».
В конце концов, она приходит в астрономическую башню только два раза в неделю, и стоило Полумне заговорить и немножко потерпеть пренебрежение к себе, как слизеринку прорвало на слова. Под пасмурным, простывшим небом, она говорит о ненависти, усталости и бессмысленности. Прислонившись к колонне, задумчиво курит, жалуясь на родителей, на Драко, на Амбридж.
Полумна понимала ее настроения: в мире становилось все беспокойнее, и она верила Гарри, уверенному, что Темный лорд возродился. Это ощущалось в воздухе.
Лавгуд тоже говорила , но не так открыто, и она на самом деле стеснялась слизеринку. Которую, как она считала, будто дементор покусал.
— Почему ты мне все это рассказываешь ?
— Потому что ты никому не расскажешь.
Полумна по-птичьи склонила голову набок
— Да? Я никому не рассказала, это так.
Никто не знал, что она приходит сюда, это было строго запрещено, и тем более никто не был в курсе, что она уже месяц общается с подругой Драко Малфоя.
— Конечно, — Пэнси притянула колено в груди, и взгляд ее черных глаз рещвл без ножа.— У тебя же нет друзей.
Это заявление покоробило девушку.
— Это неправда! У меня есть друзья: Гарри, Джинни и ..
— Умоляю, у Поттера есть свои друзья, и все в школе знают кто это: рыжий педик и грязнокров...
— Хватит.
Пэнси противно умехнулась:
— А что, задело?
— Мне не нравится, когда о оскорбляют моих друзей, Пэнси. И кроме того, у тебя тоже нет друзей, раз ты приходишь сюда уже который день и говоришь со мной.
Злой взгляд был ей ответом.
— Рон добрый парень, а Гермиона умная и всегда...
— И они друзья! А ты здесь одна. Ты одинокая и унылая. Им все равно на тебя.
ты врешь, врешь, ты ничего не знаешь
—...меньше всего заботится Гермиона. Ты слепая, раз не видишь, что ей совсем не нравишься.
— Ты говоришь вещи, о которых не имеешь понятия.
Паркинсон перебила:
— Так что, я могу говорить тебе все, что угодно, и никто тебе не поверит потому, что все в курсе: ты чокнутая. Никто из моих не поверит на слово полоумной, а твоим «друзьям» не до меня, — она спрыгнула с подоконника.— Ответила на твой вопрос?
Полумну, которая терпела издевательства когтевранцев, почему-то уязвили слова Паркисон, и она неожиданно для себя сказала:
— Тебя никто не любит, — Пэнси вздрогнула, — ни родители, ни Драко, друзей среди змей у тебя нет тоже...Поэтому ты и терпишь меня. Невилл предложил мне всречаться вчера, — добавила зачем-то, — я не одна, у меня есть Невилл, а у тебя никого.
«Жалкая» — она на сказала этого вслух, она также не подумала это про себя, но именно это слово всплыло в голове Пэнси, когда мир на миг моргнул красным и она обнаружила, что стоит над Полумной, которая ошеломленно смотрит на нее своими огромными чистыми глазами и растерянно держится за щеку.
Пэнси дала ей пощечину.
Лицо слизеринки исказилось, но она только бросила «Как тебе такое, нравится?» и покинула башню.
Больше она туда не возвращалась.
Хогвартс, 1997
Их седьмой курс Золотое трио проводит в поисках того, что может уничтожить Волдеморта, страной правят Пожиратели смерти, прикрываясь марионеточным премьер-министром. Дамблдор мертв, Пожиратели в школе увствуют себя как дома.
Это темные времена.
Полумна, Невилл и Джинни старались держаться вместе, но иногда, как сейчас, они порознь. Полумна только что перестала дёргаться от непростительного и ожидала ещё одного заклинания, но нависшего над ней слизеринца кто-то сбивает с ног.
— Экспеллиармус!
Лавгуд распахнула глаза: она узнала этот голос. Во рту стало ещё суше.
А потом Пэнси почему-то бьёт обезоруженного софакультетника кулаком в лицо.
И поднимает Полумну, которая пялится на нее и видит, как она вытирает окровавленные костяшки о губы, окрашивая их в красный.
Не может оторваться.
Полумна ужасно хочет ее поцеловать, и это так неправильно.
— Подружка Поттера, чего ты ожидала, оставаясь здесь? — кричит на нее, а она только смотрит в ответ. Пэнси это бесит. — Уезжай на Рождество и не возвращайся!
Полумна так и делает.
Тоько ее похищают по дороге домой и держат в плену, и спасают, и больше она не возвращается в Хогвартс. Только на финальную битву, но как бы не вглядывалась в толпу а поисках черного каре и пронзительных глаз, не могла их найти.
Пересекаются спустя пять лет в маггловском пабе, но Пэнси осторожна и холодна, однако оставляет свой адрес прямо на сигарете, когда уходит.
Полумна мечется. В конце концов, признается Гарри, зная, что он не одобрит ее намерений, но тот на удивление лоялен. Говорит, что после школы многое изменилось, и даже его вражда с Драко сошла на нет и теперь они могут нормально пообщаться, если захотят.
Поэтому да, Полумна отправляет письмо совой, и они встречаются в кафе в Оттери-Сент-Кэчпоул, а потом аппарируют в Лондон, и Полумна понимает, что это настоящее свидание. Они гуляют по южному берегу Темзы и катаются на колесе обозрения.
Полумна ест какое-то забавное мороженое в шариках с как можно более несовместимыми вкусами, и Пэнси пробует эти вкусы с ее губ.
Потом мотель
Затем...
— Луна...— мягко и полусонно зовёт Пэнси.
— Ммм..?
— У тебя есть любимые цветы?
— Не знаю, может, хризантемы?
— Хризантемы, — смешок в подушку, — тебе подходит. Такой чистый и невинный цв...ой, белые хризантемы, ты имеешь в виду?
— Да, белые.
— Тебе подходит, — повторяет, — я слаба в комплиментах и гербологии и не помню, что они означают, но наверняка это «верность» «скромность», «ты мне очень сильно нравишься».
—...
— Я подарю тебе белые хризантемы, и это будет мой способ сказать тебе «люблю».
Полумна просыпается первой. Она спала, ложечкой прижавшись к Пэнси сзади. На той только нижнее белье и тонкая майка. Она такая теплая, что Полумна разрешает себе побыть так ещё немного. Просто рядом, обнимая за талию.
Но потом она все таки поднимается и начинает собираться. Пэнси спит, а Полумна думает о шрамах.
Когда они занимались любовью, она заметила несколько; у магов шрамы бывают по двум причинам: было слишком поздно наносить лечебную мазь и принимать зелье и...если маг сам не хотел лечить раны.
Она думает о ранах. О войне, которая сектумсепрой прошлась по ним всем, думает о том, что не все раны оставляют шрамы.
Внутри она чувствует себя такой травмированной и знает, что Пэнси разбита не меньше. Лавгуд не хочет уходить, но уходит, бросив последний взгляд на спящую девушку.
Трансгрессирует трижды, пока не чувствует, что находится достаточно далеко.
Рвано выдыхает. Все так сложно, противоречиво. Поднимает лицо к небу. В тот день у паба стояла типичная для Англии погода и она вспоминает тучу, похожую на фестрала. Как назло, небо сегодня ясное и синее. Погода прекрасная.
Полумну тошнит.
Она думает о хризантемах, а значит думает о похоронах.
Достает из кармана ту самую сигарету с адресом, которую сохранила почему-то. Там даже остался слабый красный отпечаток губ. Видимо, Пэнси собиралась закурить, но передумала и потом использовала ее не по назначению.
Полумна секунду-две вертит сигарету в руках, а потом подносит к губам, аккуратно соединив их с отпечатком Паркинсон, и поджигает палочкой.
Курит без сожаления, до фильтра, пока латиница с улицей и номером дома не исчезает, не плавится, оставляя после себя лишь пепел.
Жаль только, что из головы ее так просто не выбросить.
Полумна молча смотрит в небо.
Думает.
«Я подарю тебе белые хризантемы, и это будет мой способ сказать тебе «прощай».