Work Text:
Ким Хон Шик никогда не строил о себе иллюзий – он тот самый плохой парень, от которого лучше всего держаться подальше. Он не испытывал по этому поводу ни мук совести, ни угрызений вины – он вырос в таких условиях, когда перед ним был выбор: бей или беги. Он предпочёл бить и ни разу не пожалел. У него не было друзей, только бизнес-партнёры и подчинённые. И те, и другие не стоили ни честности, ни искренности, потому что облизывали его ноги за деньги, и могли легко предать, если на горизонте появлялось что-то повыгоднее. Поэтому Хон Шик их не жалел – люди же не жалеют мусор, который выбрасывают после уборки. Отношений, естественно, Хон Шик тоже не заводил, потому что семья – это слабость. Потребности здорового мужского организма можно было удовлетворить и без каких-то свиданий и романтики: помани пальцем и под тебя лягут женщины и мужчины. Кто из-за денег, кто из-за власти, кто из-за страха, разницы, в целом, не было никакой, ведь результат достигался в любом случае. Прокурор Пак… она выбилась из этой череды привычных «отношений». Возможно, сначала зацепила своей необычной внешностью. Возможно, своим поведением, далёким от жеманства и кокетства. Возможно – своим отказом от денег и дорогих подарков. Она вызывала интерес, её хотелось разгадать. Вот только разгадка, в итоге, совершенно не порадовала. Вот и как после этого верить в отношения и ценить людей, если даже такая милая женщина оказалась двойным агентом?
Кого Ким Хон Шик действительно ценил, так это врагов. Не наёмников, которые пытались устранить его за деньги, и не тех, кто пытался покончить с ним чужими руками или интригами. Нет, Хон Шик ценил идейных. Те, кто боролся против него по зову долга, потому что их эмоции и чувства всегда были неподдельные и неподкупные. Настоящие. Такие люди не смотрели на него, как на источник денег или кого-то, чьё место можно занять. Нет, они смотрели на него, и от этого в давно умершей душе что-то оживало восторгом. Но таких людей было до невозможности мало, поэтому если кто-то и появлялся, то Ким Хон Шик старался не отпускать этого человека до последнего, выжимая из столкновений весь возможный максимум.
Именно поэтому он шатался вокруг церкви, приставил к отцу Киму слежку и в целом старался попадаться на глаза священнику как можно чаще. Хон Шику понравился его твёрдый непоколебимый взгляд ещё при первом знакомстве, когда они даже не были ещё врагами, а уж когда в его глазах разгорелся огонь праведного гнева после снятых масок – это вызвало едва ли не физическое возбуждение. Как мало было людей, кто смотрел на Хон Шика с такими искренними эмоциями, в которых не было ни капли лжи. Отец Ким не хотел ничего, кроме справедливого наказания, а Хон Шик хотел разбить ему лицо в кровь. Хотел связать ему руки и заставить смотреть, как справедливость и честность исчезают из этого мира. Хотел видеть его яростный взгляд и рассказать, что никакая вера людям не нужна, им нужны деньги. Хотел показать ему, как всё благочестие смывается с людей, стоит им только познать вкус власти и богатства.
Хон Шик много что хотел, но когда увидел отца Кима в своём кабинете в платье и колготках, все «хочу его… избить, убить, ударить, связать, заставить…» резко сократились до неожиданного «хочу его». Даже их драка после этого была другой, потому что Хон Шик постоянно отвлекался на эти блядские колготки и задирающуюся юбку, а когда оказался в захвате, придавленный за шею чужим бедром, захотел впиться в это бедро зубами отнюдь не для продолжения борьбы. И даже наставив на отца Кима пистолет, Хон Шик не собирался его убивать. О нет, он бы забрал его с собой, шантажировал друзьями, заставил бы встать на колени, как тот наверняка вставал перед алтарём. Он бы сорвал с его парик, чтобы держать за волосы, размазал бы по лицу помаду и заставил бы смотреть в глаза. Тем самым яростным непоколебимым взглядом.
И если Хон Шик и был в чём-то особенно хорош, так это в воплощении своих желаний в жизнь.
***
Хэ Иля сложно было назвать правильным священником. Он сам себя таковым никогда не считал, поэтому звание Балатора принял с благодарностью и облегчением, потому что наказывать преступников он умел намного лучше, чем смиренно прощать. Друзья его в этой борьбе поддержали, и отец Ким был им за это благодарен, хоть и старался как можно меньше втягивать их в опасные ситуации. Но иногда, когда у них что-то получалось хорошо, он забывал, почему именно хотел нести это на своих плечах в одиночку. Забывал, что мелкие банды и недалёкие преступники-шестёрки это совсем не то же самое, что разыскиваемые международные наркоторговцы-убийцы. Забывал, что честной игре многие предпочитают грязные приёмы.
Напоминание об этом всегда было болезненным. В этот раз оно звучало из колонки насмешливо-разозлённым голосом.
— Выбирай, отец Ким, — скучающе протянул Хон Шик. — Покажи нам свою веру или свою жертву.
Выбор без выбора. Самоубийство – самый страшный грех, даже если совершается ради спасения чужой жизни. Даже убей он сейчас Кён Сон, церковь простила бы его, приняла бы его покаяние и молилась бы с ним и за него. Но пуля в висок – и никто не прочитал бы молитву над его телом. Разве что отец Хан и Че До У, да и то за закрытыми дверями личных комнат.
Но позволить умереть невинному человеку? Это преступление против человечности. Против его же собственной клятвы защищать людей от зла и несправедливости. Никто не обвинит его, но он сам не сможет смотреть в глаза другим и самому себе в зеркале, если выберет себя и свою веру. И если это проверка на смирение, то отец Ким её не прошёл. Потому что пусть лучше он попадёт в ад для богоборцев, чем проживёт всю оставшуюся жизнь в аду вины и ненависти к саму себе.
— Прости, — сказал Хэ Иль, обращаясь сразу ко всем сразу: к себе, к Кён Сон, к стоящим позади и к кресту напротив взгляда.
Звук выстрела отразился эхом от стен и потонул в криках. Пак Кён Сон так резко рванулась вперёд, что чуть не упала вместе со стулом. Отец Хан и Ку Да Ён тоже бросились вперёд, столкнувшись друг с другом. Ким Хэ Иль дёрнулся влево, налетов на скамью. Наступила тишина, которая буквально через пару секунд нарушилась хлопками, доносившимися из колонки.
— Браво, — сказал Хон Шик. — Я, признаться, действительно хотел узнать, что же победит: ваша вера или благородство. Спасибо, что выбрали второе, потому что иметь дело со смиренным страдальцем, снедаемым чувством вины, было бы смертельно скучно. А так, ваша ярость будет отличным дополнением к нашей встрече.
— Холостой? — удивлённо спросил Ку Да Ён.
— Я не успел нажать, — покачал головой отец Ким.
Пистолет в руке был настоящим и правильно тяжёлым, значит, заряженным. Пусть и одной пулей, но Хэ Иль знал, как ощущается пустое оружие в руке. Холостой выстрел с такого расстояния прямо в висок тоже мог нанести тяжёлую травму, но отец Ким даже не нажал – звук вырвался из всё той же колонки. Театральная постановка, смертельно опасный перфоманс – вот в чём они все только что поучаствовали. Чудо, что палец на курке не дрогнул от громкого звука. Чудо и годы практики в разведке.
— И что теперь? — спросил Хэ Иль.
— А теперь, padre, я приглашаю вас в гости, — отозвался Хон Шик. — Разумеется, прокурор Пак останется на прежнем месте, пока вы совершаете комфортную поездку в машине, которая уже ждёт вас на улице. Вы принимаете моё приглашение, отец Ким?
— Эй, я тут что, декорация что ли?! — возмутилась Кён Сон. — Иди сюда и смотри мне в глаза, придурок!
— Ваш ответ, отец Ким? — проигнорировал её Хон Шик.
— Ну как же я могу отказаться от такого вежливого предложения, — процедил сквозь зубы Хэ Иль, растягивая улыбку.
— Если кто-то попробует проследить за вами, пробить по маячкам или как либо ещё вмешаться в нашу встречу, padre, я убью каждого, — догнал Хэ Иля скучающий голос уже почти на выходе. — Вы же не хотите отпевать их всех?
— Никто не вмешается, — выдохнул Хэ Иль и посмотрел на друзей, повторив специально для них. — Никто.
— Это всё равно, что самоубийство! — воскликнул Да Ён.
— Нет, — покачал головой Хэ Иль. — Это мой долг. Прошу, дайте мне нести его с честью.
Возле церкви действительно уже стояла машина. Небольшой полностью тонированный фургон. Мужчины, стоящие рядом с ним, были наёмниками, а не бандитами, это отец Ким понял по знакомой военной выправке и чётким скупым движениям. Они сели в фургон вместе с Хэ Илем, и когда дверь закрылась, салон полностью накрыла темнота – окна были не просто тонированы, они были изнутри заклеены чёрной непросвечивающей плёнкой, а между водителем и пассажирами была поднята перегородка. В которой, едва фургон тронулся, засветился экран планшета, транслирующий видео из церкви. Кён Сон всё ещё сидела на стуле с наркотиками в опасной близости к её шее, чуть позади, около алтаря, в молитве сложил руки отец Хан, а Да Ён ходил в проходе туда-сюда, то и дело взмахивая руками и вцепляясь себе в волосы. Звука не было, но на записи было видно, что Кён Сон разговаривала с кем-то. То ли с Да Ёном, то ли через колонку с Хон Шиком.
Хэ Иль попытался следить за дорогой, представляя в голове карту и считая повороты, но довольно быстро понял, что они специально ездили кругами и зигзагами. Таким путём его с равным успехом могли вывезти за город или привезти на соседнюю с церковью улицу. Возможно, это был ещё и элемент нагнетания обстановки, желание потрепать нервы, но такое на Хэ Иля не действовало. Единственным, что сейчас чувствовал Хэ Иль, была ярость от того, что Ким Хон Шик опустился до открытого шантажа. Хотя, стоило ли ожидать благородства от наркоторговца и убийцы? Хэ Иль не знал, зачем с ним хотели встретиться, но явно не для того, чтобы выпить чаю и покаяться в грехах. Хэ Иль не знал, останется ли он вообще жив после этой встречи, но и это его не пугало. Если такова его судьба, то он смиренно примет её, как и полагается служителю веры.
Когда фургон, наконец, остановился, на голову Хэ Иля надели мешок. Руки связывать не стали, а выбраться из машины помогли почти учтиво. Повели прямо, под ногами – плитка. Пять ступеней – крыльцо, очевидно, отдельный дом. Далее куда-то по коридору, на полу паркет или ламинат, но дом, скорее всего, жилой и обставленный, потому что не слышно эха шагов. Всё это Хэ Иль подмечал машинально, по въевшейся в кости и кровь привычке. Когда его наконец куда-то завели и сдёрнули мешок с головы, даже не пришлось щуриться: окон не было, а освещение от ламп было приглушённым.
Дверь закрылась за ним с едва слышным щелчком замка. Хэ Иль бегло оглядел комнату, но ничего примечательного не заметил, всё было похоже на номер в отеле: мягкие зелёно-коричневые тона, кровать, тумбочка возле неё, небольшой стол, шкаф для одежды. Ещё одна дверь, видимо, в ванну. На столе лежал планшет, к которому Хэ Иль тут же подошёл и нажал на экран. Блокировки не было, поэтому трансляция с церкви не заставила себя долго ждать. Одновременно с этим включились и колонки под потолком.
— Добро пожаловать ко мне домой, padre, — произнёс Хон Шик. — Располагайтесь удобно. Как видите, ваши друзья всё ещё в порядке. Никто не может упрекнуть меня в том, что я не держу слово, не так ли?
— Что ты хочешь? — устало спросил Хэ Иль. — Говори уже и покончим с этим.
— Что я хочу? —хмыкнул Хон Шик. — Ну не так сразу же, отче. Давайте для начала поужинаем.
— Хах, и к чему это кокетство, — покачал головой Хэ Иль. — Ну давай поужинаем, раз вы меня пригласили, директор Ким.
— Тогда, думаю, нам обоим стоит приготовиться, — с какими-то многозначительными нотками протянул Хон Шик. — Я закажу ужин, а вы пока переоденьтесь. Я подобрал для вас идеальный наряд для сегодняшнего вечера.
— Меня и мой вполне устраивает, — прищурился Хэ Иль.
— А меня – нет, — отрезал Хон Шик. — Но вы вполне можете надеть сутану [1] поверх.
— Чего?.. — спросил Хэ Иль, но всё-таки отложил планшет и подошёл к шкафу.
Ему потребовалось всего пара секунд, чтобы понять, что именно он перед собой увидел. И ещё пара минут, чтобы прийти к пониманию всей ситуации.
— Да ты издеваешься, что ли? — ошарашенно произнёс в пространство Хэ Иль.
— Можете даже колоратку надеть [2], сыграем в исповедь, — отозвался Хон Шик. — Ведь я очень сильно грешен, святой отец.
***
Специально нанятый, молчаливый и очевидно внутренне трясущийся от страха официант быстро сервировал стол, расставляя уйму дорогущих заказанных в самом лучшем ресторане Пусана блюд. На такой ужин не стыдно было пригласить и самого президента, но Хон Шик едва ли вообще обращал на весь этот шик внимание, неторопливо постукивая по столу пальцами. Он не следил за гостем, предпочтя эффект неожиданности, поэтому сейчас находился в ожидании. Хошик понимал, что Отцу Киму сильно не понравится выбранный наряд, но ему точно пойдёт – в этом сомневаться не приходилось.
Официант, закончив поправлять безупречно расставленные бокалы, замер возле стола, чуть согнувшись. Ким Хон Шик задумчиво оглядел его с головы до ног и махнул рукой, отпуская. Тот с видимым облегчением поклонился и почти мгновенно испарился из гостиной, заставляя время тянуться вязкой смолой. Но через пару минут ожидание разбилось резким звуком стука каблуков. Кто-то шёл к гостиной очень решительно, с тяжёлой яростью чеканя шаг. Хон Шик улыбнулся – он точно знал, кто это был.
Открывшаяся дверь не долбанулась о стену только потому, что открыть её успел один из людей Хон Шика. Но тот, если говорить откровенно, не обратил бы внимания, даже если бы она разлетелась на части, потому что это только бы придало шарма его гостю. В целом, любое взбешённое действие Отца Кима придавало ему шарма в глазах Хон Шика. Потому что тот умел ценить ярость как никто другой. В ярости нет притворства, она всегда искренна.
Ким Хэ Иль вошёл в гостиную стремительно и красиво. Хон Шик встали из-за стола, медленно обвёл своего гостя взглядом. Заметил застёгнутую на все пуговицы сутану и отсутствие колоратки, хмыкнул на это понимающе. Скользнул взглядом ниже, зацепился за выглядывающие из-под низа сутаны туфли и расплылся в улыбке.
— Проходите, padre, — приглашающим жестом обвёл стол Хон Шик и выдвинул стул справа от своего. — Присаживайтесь.
Хэ Иль прищурил глаза, но ничего не сказал, подходя ближе. Хон Шик махнул рукой своим людям, и те тут же закрыли вышли из гостиной, закрыв за собой двери. Отец Ким если и заметил это, не подал вида, просто молча сел на предложенный стул и с жутким скрежетом по полу придвинул его к столу ближе. Ким Хон Шик на это только улыбнулся и взял со стола бутылку вина.
— Позвольте я поухаживаю за вами, padre, — сказал Хон Шик, наливая вино в бокал.
— Я не пью, — отозвался отец Ким.
— Так это же кровь Христова, — улыбнулся Хон Шик. — Давайте, padre, всего бокал. Я не собираюсь вас спаивать.
— У вас бы и не получилось, — хмыкнул Хэ Иль.
— Это вызов? — прищурился Хон Шик.
— Это констатация факта, — отрезал отец Ким.
— Ох, зачем же так резко, святой отец, — приложил руку к груди Хон Шик. — Я всего лишь хотел быть гостеприимным хозяином.
— Что тебе надо? — перебил его Хэ Иль, посмотрев прямо. — У тебя на руках очевидно все козыри, так что какой смысл в этой игре?
— Какая игра, padre, о чём вы, — склонил голову набок Хон Шик. — Я всего лишь пригласил вас на ужин в качестве дани уважения. Вы – сильный противник, который даже смог ненадолго, но выбить меня из равновесия. Поверьте, это мало кому удавалось.
— И всех ты приглашал на ужин? — спросил Хэ Иль.
— Нет, обычно они все умирали, — пожал плечами Хон Шик. — Но вы совершенно другое дело, святой отец.
— И чем же? — протянул Хэ Иль. — Посмел не умереть по первому твоему желанию?
— Ты сумасшедший, — совершенно честно ответил Хон Шик. — Яростный, непоколебимый, отчаянный и абсолютно сумасшедший.
— Сколько комплиментов сразу, — пробормотал Хэ Иль.
— А недавно… — протянул Хон Шик, — я увидел и ешё кое-что.
Отец Ким промолчал, но по его лицу было кристально ясно, что он понял, о чём идёт речь. Хон Шик улыбнулся и всё-таки протянул бокал, который на этот раз приняли. Выпили молча, Хон Шик смотрел на Хэ Иля, пока тот целеустремлённо смотрел в окно. Они оба знали, какой в итоге будет результат у этой игры, поэтому один, очевидно, настраивался и смирялся, а другой наслаждался. Так же молча принялись за еду.
— Жарко здесь, вам не кажется, padre? — протянул спустя какое-то время Хон Шик.
— Включите кондиционер, — отозвался Хэ Иль. — В таком богатом доме он наверняка есть.
— Он не работает, — улыбнулся Хон Шик и медленно стянул с себя пиджак, оставаясь в безупречно выглаженной рубашке. — Вы не хотите расстегнуться?
— Спасибо, я привык так, — ускользающе улыбнулся Хэ Иль.
— Но здесь очень жарко, padre, — повторил Хон Шик. — Не хочу, чтобы мой гость чувствовал себя некомфортно. К тому же, вы не в церкви, расстегнитесь. Я настаиваю.
Тарелка под ножом Хэ Иля треснула и раскололась. Хон Шик не обратил на это никакого внимания, продолжая покачивать в руке бокал, больше ничего не говорил и просто ждал. В глазах отца Кима отразилось лютое бешенство, но потом он усмехнулся и потянулся к пуговицам. Хон Шик наблюдал, едва ли не затаив дыхание, как медленно распахивается церковное облачение. Как вместо привычной чёрной строгой рубашки показываются голые ключицы, а после – расшитый мелкими алмазами лиф, плотно обхватывая крепкую мускулистую грудь. Подтянутый пресс скрывался за корсетом, на котором игривая полупрозрачная сетка перемежалась с роскошным кружевом. По низу живота корсет переходил в струящуюся юбку, заканчивающуюся на ладонь выше колена, но из-за позы кокетливо поднявшуюся почти до середины бедра. Вместо привычных строгих брюк ноги обтягивал чёрный капрон, а ботинки заменили элегантные туфли-лодочки на широком каблуке. Сутана осталась на плечах, скрывая обнажённые руки, но Хон Шику было достаточно и того, что он видел. Наряд сел идеально. А то, что Хэ Иль сейчас был не в колготках, а в чулках, скрывая под юбкой круженую подвязку, наполняло всё естество желанием.
— Вам идёт мой подарок, padre, — сказал Хон Шик с хриплой усмешкой.
— В тебе нет никакого благородства, — отозвался Хэ Иль. — Похищаешь и пытаешь женщин, эксплуатируешь стариков, нападаешь на детей из семинарии, шантажируешь и унижаешь служителей церкви. Даже у мафии есть какие-то принципы и границы. Но не у тебя.
— Женщины, которые работали в разведке или выбрали служить закону, всегда должны помнить о том, что с ними может произойти, — пожал плечами Хон Шик. — Стариков никто не заставлял работать, они выбрали это сами и получали за это деньги. На детей напал не я, но признаю, не уследил за глупыми местными бандами – но они все уже наказаны за своеволие. Что до унижений… Чем я унижаю вас, padre?
— Про шантаж ты решил не комментировать? — усмехнулся Хэ Иль.
— А вы бы пришли ко мне в гости добровольно, святой отец? — развёл руками Хон Шик. — Приняли бы мой подарок?
— Это ж как я тебя впечатлил, что ты вместо того, чтобы сбежать, аж целый план составил, — посмотрел на него Хэ Иль с иронией. — Так сильно понравился?
— Да, — ответил Хон Шик и поймал отблеск недоумения в чужих глазах. — Padre, вы подумали, что я хочу вас унизить? Тогда у нас с вами возникло недопонимание, потому что я сейчас буквально восхищаюсь вашим обществом.
— Действительно, недопонимание, — протянул Хэ Иль и продолжил с иронией. — Простите, директор Ким, но я не могу ответить на ваши чувства. Моя вера это категорически не приветствует, а обеты не позволяют в целом. Давайте останемся друзьями?
— Ваша вера запрещает вам приставлять дуло к виску, — сказал Хон Шик. — Но вы были готовы это сделать. Разве самоубийство не самый тяжкий грех?
— Самый, — согласился отец Ким. — Но я не мог позволить умереть другу.
— Другу? — задумчиво переспросиз Хон Шик. — Прокурор ваш друг? Или что-то больше? Судя по тому, как легко вы ради неё собирались предать вашу веру, то может быть и целибат уже давно для вас неактуален?
— А если скажу, что мы любвоники? — оскалился Хэ Иль. — Ревновать будешь?
— Конечно, — тут же согласился Хон Шик. — Правда, глядя на вас сейчас, не уверен кого к кому.
Хэ Иль прищурился, но ответить ничего не успел: Хон Шик наклонился чуть ближе и легко, почти невесомо, провёл пальцами по затянутой в капрон коленке. Рефлекс сработал моментально, и только мгновенная реакция спасла Ким Хон Шика от удара туфлёй по носу. Но он всё-таки был достаточно натренирован, чтобы перехватить вскинутую к его лицу ногу и сжать пальцами лодыжку. Хэ Иль дёрнулся назад, но Хон Шик сжал руку сильнее, другой проехавшись по ноге от лодыжки до колена и обратно.
— Мне самому не очень комфортно использовать прокурора Пак в качестве заложника, но у меня нет ни времени, ни желания добиваться вас другим способом. Так что давайте сойдёмся на том, что я ужасный грешник, и заключим сделку?
— С дьяволом? — хмыкнул Хэ Иль, с силой дёрнувшись на стуле и высвобождая ногу из цепких пальцев.
— Ты превосходный боец, — отбросил церемонии Хон Шик, откидываясь на спинку стула. — Я восхищён этим так же, как сейчас восхищён твоим внешним видом. Мы можем подраться сейчас, в этой комнате столько потенциального оружия для нас обоих. Но если умру я – умрут все. Твой любимый друг Пак, тот нелепый детектив, странная парочка таскающихся за тобой парней, вся твоя церковь. Гореть будет не только статуя на входе, сгорит до пепла всё. Если умрёшь ты – всё будет ещё хуже, это я могу тебе гарантировать. Но можно оставить всех в живых, если хочешь.
— Интересно послушать про этот второй выбор, — сквозь зубы процедил Хэ Иль.
— Сейчас мы закончим ужин, допьём вино и пойдём в комнату, — просто ответил Хон Шик.
— Fuck or die [3], — со злым весельем выплюнул спустя почти полминуты тишины Хэ Иль.
— Только в нашем случае, fuck or they all die, — улыбнулся Хон Шик. — Ваше решение, padre?
Хэ Иль посмотрел на него нечитаемым взглядом, встал и резко перевернул стол. Хон Шик, оставшись сидеть на стуле, невозмутимо держал свой бокал за тонкую ножку. Хэ Иль сделал шаг к нему, выхватил бокал и выпил одним глотком.
— Ужин закончен. Вино выпита, — сказал Хэ Иль и с размаху запустил бокалом в стену. — Давай сыграем в эту игру.
Хон Шик улыбнулся, неторопливо поднялся и сделал широкий приглашающий жест рукой.
— Тогда идите за мной, padre.
***
Когда Хэ Иль увидел наряд, выбранный Кимом, он был готов кинуть весь шкаф в стену, образовав тем самым окно. Чёрное коктейльное платье, чулки с подвязкой, кружевное нижнее бельё, туфли – очевидно, Ким Хон Шик хотел реванша за стычку на корабле и выбрал такой идиотско-унижающий способ. Просчитался, конечно, потому что Ким Хэ Иль не видел в этом ничего зазорного, подумаешь юбка и колготки, Но это могло дать какое-никакое преимущество, пусть думает, что смутил и разозлил его этим нарядом. В конце концов, по челюсти одинаково неприятно прилетает как ногой в ботинке, так и в туфле.
Связаться с кем-нибудь из своих отец Ким не мог: он за первые пять минут пребывания в комнате насчитал около десятка камер, приватность в ванной тоже отсутствовала. Неизвестно, следил ли за ним сам Ким Хон Шик или кто-то из его подчинённых, но трансляция на планшете, на которой Кён Сон до сих пор сидела под прицелом игл и наркотика, не давала сделать что-то без хорошего плана. Так что Хэ Иль переоделся, подметив, что все вещи подобраны идеально по размеру, и вышел сел на кровать в ожидании, когда позовут на встречу.
Долго отдыхать в одиночестве не пришлось, меньше чем через час к нему зашли подчинённые Хон Шика и молча указали следовать за ними. Говорить они явно не собирались, ограничиваясь скупыми, по-армейски выверенными жестами. Хэ Иль прекрасно знал, что такие люди самые опасные – они никогда не будут тебе угрожать, они будут сразу бить на поражение. Ким Хон Шик сам был такой же, и то, что сейчас он устраивал какое-то представление, указывало на его очевидную злость. Конечно, всё ведь пошло не по его плану.
В гостиной, куда привели Хэ Иля, был накрыт стол, сервированный как на приёме у самых высокопоставленных лиц государства. Хон Шик стоял возле стола, весь в официальном костюме и даже при галстуке, который, правда, расслабленным узлом болтался возле расстёгнутых первых пуговиц рубашки. Как будто реально в Голубой дом попал. Хэ Иль мысленно хмыкнул, привычно подмечая все детали комнаты. Стол сервирован приборами – хорошо, можно использовать ножи. Тарелки и бокалы можно разбить, при удачном стечении обстоятельств – прямо об голову Хон Шика. Мебель отлично ломалась и могла стать подручным средством в драке, хоть Хэ Иль и предпочитал честный бой. Но о какой чести может идти речь, если один держал заложников? В целом, Хон Шик и честь вообще разминулись где-то в самом начале пути.
Чего Хэ Иль не ожидал, так это того, что унижать его, видимо, действительно не собирались. Хон Шик был очевидным психом, но говоря о восхищении – не врал. Хэ Иль это знал, потому что видел его взгляд и был знаком с ним очень близко. Когда-то он видел подобные взгляды у сослуживцев, да и за собой пару раз ловил в зеркале. Взгляд долго сдерживаемого желания. Хэ Иль не был святым, он даже священником был так себе. До того, как принять сан, отринуть мирское и дать обеты, Ким Хэ Иль делал разные вещи, у него руки в крови по локоть и неважно, насколько благородными и правильными могли изначально казаться цели. Тогда, в другой, уже казалось, жизни, о вере Ким Хэ Иль не задумывался, а бушующий в крови адреналин после заданий сбрасывал как умел: драками и сексом. И пусть во всеуслышание это не заявлялось, но протянуть сослуживцу руку помощи никогда не было зазорным. Так что ни наивным, ни невинным Хэ Иль не был, но…
Но поступившее предложение действительно удивило. Ким Хон Шик не выглядел тем человеком, кто не мог позволить себе компанию красивых девочек и мальчиков на любой вкус и фетиш. Несколько лишних нулей в чеке и перед ним оделись бы во что угодно, сыграли бы кого угодно и дали бы что угодно, но Хон Шик всё равно предпочёл потратить ресурсы на то, чтобы привести Хэ Иля. Хотя, Хон Шик ведь сам подтвердил, что восхищается Хэ Илем и как бойцом, так что тут речь шла не об одежде, а о подчинении равного. «Я признаю, что ты можешь убить меня, но тогда ты станешь причиной смерти многих» — вот вся подоплёка ситуации. Но Хэ Иль никогда, за всю свою жизнь примеривший множество разных ролей, не думал, что однажды станет девочкой по вызову, продающей своё тело. Пусть не за деньги, а за благородную цель спасения чужих жизней, но в целом это ничего не меняло. Интересно, а если он просто ляжет и не будет шевелить даже пальцем, это засчитается как не нарушение целибата?
Комната, куда его галантно пропустил первым Хон Шик, была обычной, хоть и богато обставленной спальней. Широкий шкаф, зеркало в во весь рост, стол напротив кровати, сама кровать впечатляющих размеров, тюбик лубриканта и презервативы, предусмотрительно оставленные на прикроватной тумбочке. Камеры совершенно явно висели на стенах, а значит у охраны совсем скоро начнётся сеанс онлайн-порно с их боссом в главной роли. Подобная нескромность не удивляла: наёмники могли очень тщательно охранять свою личную жизнь, но секс зачастую к чему-то значимому не относили, воспринимая одним из способов разрядки и снятия стресса, а значит и смущаться его не надо было. Хэ Иля это не смущало тоже, наличие камер только немного расстраивало тем, что нельзя было тихонько придушить Хон Шика и свалить спасать друзей.
— Итак, я здесь, — повернулся к Хон Шику Хэ Иль. — Освободи прокурора Пак, она уже полдня на том стуле сидит.
— Хорошо, — неожиданно легко согласился Хон Шик, взял со стола планшет, что-то быстро в него ввёл и повернул экран.
На уже знакомой трансляции из церкви начали происходить изменения: удерживающие Кён Сон оковы открылись, и она медленно буквально стекла со стула на пол. К ней тут же бросились сестра Ким и отец Хан, а Да Ён с силой пнул стул в сторону, отбрасывая к стене. Хэ Иль почувствовал огромное облегчение, но вместе с тем настороженность. Слишком просто Хон Шик отпустил Кён Сон. Так просто, как будто у него был в запасе ещё план на случай, если сейчас Хэ Иль ударит его торшером по голове.
— Мне бы очень хотелось верить, что вы сдержите своё слово, padre, — усмехнулся Хон Шик, помахав планшетом. — В конце концов, кому верить, если не святому отцу, правда?
— Я слышу это пресловутое «но», — пощёлкал пальцами возле уха Хэ Иль. — Ты не был бы одним из самых разыскиваемых преступников, если бы верил хоть кому-то.
— Как приятно знать, что вы так искренне интересовались моей жизнью, — шутливо поклонился Хон Шик. — И спасибо за комплимент, padre, я действительно был бы идиотом, если бы верил вам хоть сколько-нибудь. Освобождение прокурора Пак, скажем так, жест доброй воли. Чтобы вы не думали, что я не сдержу своё слово.
— И чем будешь шантажировать меня на этот раз? — сложил руки на груди Хэ Иль. — Кто ещё у тебя в заложниках?
— Не то что бы кто-то конкретный, — улыбнулся Хон Шик, опять набирая что-то на планшете. — Просто парочка мест, которые потенциально могут взлететь на воздух в любую минуту.
Когда планшет снова развернули, Хэ Иль увидел много миниатюрных экранов, на каждом из которых было изображение какого-либо места. Танкер с наркотиками, церковь, полицейский участок, прокуратура, больница, книжный магазин, уличный рынок и ещё почти с десяток локаций. Изображения были не статичные и видимо писались с камер в реальном времени.
— Вы очень умно отрубили нам удалённый доступ к взрывчатке, — хмыкнул Хон Шик почти одобрительно. — Вот только восстановить его дело нескольких часов, а ещё всё можно привести в действие вручную. Но я решил, что, раз красиво уйти из Пусана не удалось, то нужно остаться. Хотя бы ради одной встречи.
Хэ Иль поджал губы и чуть прищурил глаза. Конечно он понимал, что, выдернув пару проводов и разомкнув контакты, лишь отсрочил взрыв, а не обезвредил бомбы, но если все миниатюры на планшете – места, где заложена взрывчатка… Половина Пусана может взлететь на воздух за пару секунд.
— Однако, вы можете не поверить мне, padre, поэтому давайте выберем место для демонстрации, — продолжил Хон Шик, разворачивая планшет к себе экраном. — Что-нибудь наиболее бесполезное и наименее важное… Хм, полицейский участок?
Хэ Иль рванул вперёд раньше, чем Хон Шик успел нажать на выбранное изображение, и перехватил его руку буквально в паре миллиметров от экрана. Поборол внутреннюю потребность сломать чужие пальцы и выдавил из себя улыбку:
— Ну что вы, директор, я вам абсолютно верю и без демонстрации.
— Приятно знать, — отозвался Хон Шик и переплёл их пальцы в пародийно-романтическом жесте.
Хэ Иль не отошёл: всё было прозрачно ясно и понятно – подчиняйся, и тогда невинные люди не погибнут из-за твоей гордости и вспыльчивости. С этим можно было работать и это можно было пережить, в конце концов были в жизни вещи и похуже. Вынужденный секс с мужчиной не входил даже в топ-10, если уж на то пошло.
Хон Шик кивнул будто бы самому себе, отложил планшет на стол и засунул руку в карман. Хэ Иль навскидку предположил, какая около-сексуальная приблуда там может лежать, и выбор оказался огромным, начиная с наручников и заканчивая анальными стимуляторами. Но показавшийся на свет тюбик к сексу отношение имел весьма опосредованное, потому что оказался помадой. Хон Шик откинул колпачок одной рукой, другой продолжая сжимать чужие пальцы, и подошёл ближе, протягивая руку к лицу. Хэ Иль машинально отступил назад, но Хон Шик покачал головой и, усилив хватку на ладони, заставил стоять на месте. Затем аккуратно и осторожно, как-то даже вдумчиво несколько раз провёл помадой по чужим губам, внимательно оглядывая результат.
— Ты ёбнулся? — участливо спросил Хэ Иль, потому что он уже просто устал мысленно просить себя сдерживаться и говорить вежливо.
— Тише, святой отец, не сквернословь, — улыбнулся Хон Шик, отбрасывая помаду в сторону. — Это же тоже какой-то грех.
Хэ Иль на это только бровь вздёрнул вверх: он за один день собирался или уже нарушил столько церковных законов, что потом ему нужно будет пойти сдаваться Папе и принимать анафему. Хон Шик ускользающе улыбнулся и едва ощутимо коснулся большим пальцем нижней губы Хэ Иля. Тот неожиданно почувствовал себя героем какого-нибудь вшивенького романчика, потому что смотрел на него Хон Шик едва ли не заворожённо.
— Хочу размазать её по твоему лицу, — доверительно сообщил ему Хон Шик, всё ещё не отрывая взгляда чужих губ, покрытых толстым слоем помады. — Тебе идёт красный, padre.
— Как заезжено и избито, — хмыкнул Хэ Иль.
Хон Шик напротив отразил усмешку, затем сильно надавали пальцами на губы и резко повёл руку вправо. Помада, очевидно премиум-класса, либо не смазалась вообще, либо текстуру имела такую хорошую, что Хэ Иль на коже ничего не почувствовал. Кроме горячей ладони своего визави, естественно. А в следующую секунду Хон Шик шагнул ближе, сокращая расстояние между ними до незначительного минимума, и впился в губы поцелуем. Хэ Иль, в целом, к такому повороту был готов, так что, мысленно впечатав Хон Шика головой в стол, подчинился, приоткрывая рот. Отвечать на поцелуй не хотелось, но, заметив напротив горящий взгляд, пришлось, так что Хэ Иль чуть наклонил голову и вступил в номинальную борьбу за доминирование.
Когда он вообще последний раз целовался? Ещё даже до принятия сана, даже до встречи с отцом Ли. Уйдя из разведки он ударился в саморазрушение, шатаясь по барам и нарываясь на чужие кулаки, но при этом ни с кем не спал, чувствуя себя ядовито-грязным и не желая отравлять этой грязью кого бы то ни было. Хон Шик, став убийцей добровольно, такими морально-этическими дилеммами озабочен не был, поэтому целовал страстно и глубоко, как давно желанного любовника. Одной рукой по-прежнему держал Хэ Иля за руку, другой обхватил его затылок, перебирая пальцами в волосах. Глаза, как и Хэ Иль, не закрыл, потому что они оба, прежде всего, были параноиками, которым нужно всё держать под контролем.
Поцелуй длился достаточно долго, чтобы, когда Хон Шик, наконец, отстранился, Хэ Иль почувствовал, как горят губы. У Хон Шика, наверняка, горели тоже, но Хэ Иль зацепился взглядом за разводы красной помады вокруг чужого рта, и это неожиданно пробило дрожью по всему телу. Нужно было срочно отвлечься на что-то, на что угодно, лишь бы не доставать наружу надёжно спрятанных в глубине демонов. Поэтому Хэ Иль начал мысленно вспоминать Левит, но сбился, когда Хон Шик положил обе руки на его ключицы, погладил их большими пальцами, а потом повёл ладони выше к шее, чтобы потом проскользнуть по плечам, окончательно снимая сутану, которая упала на пол с едва слышимым шорохом.
«Подаренное» платье было без рукавов и бретелек, поэтому плечи, ключицы и спина до середины были обнажёнными. Лиф переходил в корсет, который затягивался шнуровкой сзади, которую Хэ Иль едва не проклял, пока пытался завязать самостоятельно. В целом, эти шнурки в конце вечера могли стать чьей-нибудь удавкой, и хорошо, если бы «дарителя».
— Ну разве тебе это не идёт? — протянул Хон Шик, проводя пальцами по кружевам лифа. — Только посмотри, padre.
С этими словами он шагнул в сторону, бесцеремонно наступив на валяющуюся сутану, и пошёл к висящему на стене зеркалу в полный рост, дёрнув Хэ Иля за собой. Тот подчинился, пошёл следом и уставился на своё отражение, без энтузиазма признавая, что да, идёт. Длинноволосый парик на голову – и вот он уже не святой отец, а богатая дама, после светского приёма решившая уединиться с молодым пылким любовником. Потому что Хон Шик, вставший позади него и оглаживающий взглядом через зеркало фигуру, определённо выглядел как молодой пылкий любовник.
— Тебе вообще сколько лет? — неожиданно даже для себя спросил Хэ Иль.
— Не волнуйся, padre, двадцать уже есть, — хмыкнул Хон Шик, прижался к спине и обхватил Хэ Иля за талию, губами цепляя шею. — Я в самом расцвете сил, так что ты не уйдёшь неудовлетворённым.
«А я вообще уйду?» — хотел спросить Хэ Иль, но счёл за лучшее промолчать. Если Хон Шик действительно настроен потрахаться и разойтись до следующей мордобойной стычки, то Хэ Иль не будет возражать, это лучше, чем уехать из этого дома на кладбище.
Хон Шик тем временем целовал Хэ Илю шею, руками скользя по корсету и юбке, то и дело задевая низ живота и бёдра. Хэ Иль посмотрел на него через отражение и заметил, что Хон Шик прикрыл глаза от удовольствия – и вот это отчего-то удивило даже больше всего остального. Те, кто хочет показать свою власть, смотрят на жертву прямо, упиваясь её эмоциями и покорным положением. Хон Шик же выглядел так, будто хотел… Будто просто хотел. Не власти и подчинения, а Ким Хэ Иля. Да, в чулках и юбке, но будем откровенны, это ещё не самый странный людской фетиш.
Подумать над этой мыслью Хэ Иль не успел, потому что Хон Шик резко впился зубами в его плечо, заставив зашипеть от неожиданности. Потом чуть отступил назад, удовлетворённо оглядывая покрасневшую кожу, и принялся медленно расшнуровывать корсет. Хэ Иль продолжал рассматривать его в зеркале, всё больше убеждаясь, что «пригласили» его действительно не ради демонстрации силы и власти: с таким откровенно жадным любопытством за расползающейся шнуровкой матёрые мафиози не смотрели. Так смотрели обычно те, кто дорвался до заветного тела и не хотел пропустить ни миллиметра обнажающейся кожи.
Когда корсет был полностью расшнурован, платье больше ничего не могло удержать на теле и оно стремительно соскользнуло по ногам на пол. Хэ Иль, всё ещё стоявший перед зеркалом, подумал, что теперь он смотрится как настоящий извращенец: с обнажённым торсом, кружевными трусами, поясом с подвязками, в чулках и туфлях. Ещё и эта красная помада на губах, размазанная на одну сторону чуть ли не до середины щеки. Ну точно звезда борделя, не иначе.
— Блять, — протянул негромко Хон Шик, вперившись взглядом в подвязки чулок. — Padre, блять, зачем ты вообще пошёл в церковь, а не в Ванволь-дон? [4]
Хэ Иль, не удержавшись, хохотнул – как у них на этом виде мысли сошлись, конечно. Хон Шик тоже улыбнулся, обхватил Хэ Иля за руку и потянул от зеркала к кровати – очевидно, сеанс простого разглядывания подошёл к концу, и вечер переходил в горизонтальную плоскость. Хэ Иль сел на постель, куда его мягко толкнули, и склонил голову набок, теперь разглядывая Хон Шика. Волнения не чувствовалось – Хэ Иль не был трепетной девственницей в первую брачную ночь, пережить и потерпеть пару неприятный минут он как-нибудь сможет. Ну, может быть пару десятков минут, судя по тому, как неторопливо всё делал Хон Шик. Даже раздевался – и то медленно, расстёгивая рубашку едва ли не вдумчиво. Теперь он походил не на пылкого любовника, а на состоятельного молодого бизнесмена, точно знающего, чего он хочет от приглашённого в спальню мальчика по вызову. Эту мысль Хэ Иль прокручивал в голове всё то время, пока Хон Шик снимал с себя рубашку, ботинки, брюки и носки, под конец оставшись только в трусах.
— Нравлюсь? — с усмешкой спросил Хон Шик, заметив чужой взгляд.
Хэ Иль специально оценивающе оглядел его с головы до ног. Отбрасывая то, что он в целом вообще не хотел видеть его обнажённым, стоило признать, что выглядел Хон Шик отлично. Подтянутое тренированное тело и чётко очерченные мышцы, смуглая кожа, в полумраке комнаты выглядящая темнее, чем есть на самом деле, татуировки черепа на груди и иероглифов на предплечьях. Хэ Иль знал, что на спине должен виться дракон, говоря всем знающим, кто перед ними. Мангкон Дам – Чёрный Дракон.
— Тебе бы это всё пошло определённо больше, — махнул рукой на свои ноги в капроне Хэ Иль. — А я уже слишком стар для этого. Меняемся?
— Считаешь меня красивым, padre? — хитро улыбнулся Хон Шик. — И ты что, в какое-то другое зеркало смотрел, раз наговариваешь на себя?
Хэ Иль закатил глаза, а потом закусил губу: эти их обоюдные комплименты, которые балансировали на грани издёвки и флирта, начинали ему нравится, что было очень опасно. Он сидел в доме у наркоторговца-убийцы без грамма совести за душой, который шантажом принуждает его к сексу, разодетый в кружево и капрон и с размазанной по лицу помадой, как самая настоящая элитная проститутка для богатеньких извращенцев. Такие игры могли бы понравится Хэ Илю лет десять назад, но сейчас должны были вызывать либо покорное смирение, ибо неисповедимы пути, либо сожаление, либо раздражение. Вместо этого он зачем-то представил в чулках Хон Шика, и в голове что-то с дребезгом разбилось. Возможно, и так трещащая по швам в последнее время адекватность.
Хон Шик, не догадываясь – или догадываясь, кто этого психа знает – о том, какие мысли витали в голове у священника, подошёл к кровати ближе и остановился прямо перед Хэ Илем. Приподнял бровь, явно намекая, что нужно бы раздвинуть ноги и позволить встать совсем близко, но Хэ Иль наклонил голову и с невинно-недоумевающем видном посмотрел снизу вверх. Ничего он не знает, ничего не умеет и в целом забыл, куда и что в сексе вставляется. Если уж Хон Шик так хочет, то пусть побудет самостоятельным, Хэ Иль даже пальцем шевелить не собирается.
— Не сиди статуей, padre, — хмыкнул Хон Шик.
— Могу зарядить по яйцам, хочешь? — учтиво предложил Хэ Иль. — Очень уж хорошие туфли ты выбрал мне в подарок. Желаешь каблук в задницу? Не могу утверждать, что тебе понравится, но я буду в полном восторге.
На эту реплику Хон Шик неожиданно искренне рассмеялся, а потом потянулся вперёд и двумя руками толкнул Хэ Иля за плечи, вынуждая лечь на спину. Огладил взглядом эту инсталляцию развратного Ренессанса, довольно усмехнулся и опустился сверху, полностью накрывая своим телом. Хэ Иль почувствовал жаркую тяжесть буквально везде, потому что Хон Шик был далеко не миниатюрным мальчиком, но вывернуться или оттолкнуть не успел: его схватили за запястья и завели руки выше, сцепляя за головой. Держал Хон Шик твёрдо и крепко, но сжимал не сильно, так что при желании из такого захвата вырваться Хэ Иль мог бы за пару секунд. Он в целом мог бы вполне легко поменять их местами или оттолкнуть Хон Шика, отправив в полёт до ближайшей стены. Но какой в этом был смысл, если итог всё равно на утро будет один и тот же?
— Расслабься и думай об Англии, [5] — пробурчал себе под нос Хэ Иль.
— Вот именно, padre, — согласился Хон Шик. — Но лучше, думай обо мне, не хочу делить этот момент со британским королём. Он старый и страшный, не находишь? При всём уважении, естественно.
Хэ Иль попытался сдержать смешок, но не преуспел в этом. Он соскользнул с губ почти так же быстро, как в голове проскользнуло сожаление о том, что Хон Шик был преступной тварью, а не обычным парнем, с которым они могли бы здорово подружиться. И как так Хэ Илю вечно везло на слишком харизматичных мафиози?
Рассуждать о странах дальше Хон Шик не стал, опускаясь ниже и захватывая чужие губы в поцелуй. Хэ Иль ответил раньше, чем подумал об этой необходимости, просто подстроился, оставив анализ ситуации где-то далеко. Целоваться спустя столько лет отсутствия любого сексуального контакта было приятно. Как и подставлять под чужие губы шею, давая лучший доступ и шумно выдыхая на каждом полу-болезненном укусе. Как и ощущать зубы и язык на груди и ниже. Это было приятно, и Хэ Илю хотелось положить себе на лицо подушку, чтобы перекрыть доступ к кислороду и потерять сознание.
Просто правда была в том, что принятый целибат не отрубал начисто физиологию. Хэ Иль уже давно не был подростком, чтобы ловить по утрам сюрпризы, но и немощным стариком он тоже не был, чтобы тело безучастно не реагировало на ласки. И лучше бы Хон Шик вёл себя грубо и жёстко, потому что жестокость можно перетерпеть, закрыв глаза и отрешившись, а вот все эти поглаживания и поцелуи вызывали совсем не то, что нужно. Хэ Иль пытался. Правда пытался, мысленно по памяти проговаривая Послание Павла, но постоянно сбивался, ощущая, что телу в целом всё равно на всякие святые тексты. Тело, давно отлучённое от мирских наслаждений каждого здорового мужчины, сейчас откликалось даже слишком быстро.
Когда Хон Шик спустился поцелуями до кружевного пояса, провёл по нему языком, а потом слегка прикусил зубами и потянул на себя, Хэ Иль понял, что дальше разыгрывать смиренно лежащее бревно смысла нет – тело сделало свой выбор в пользу секса, вместо трудов Отцов Церкви подсунув эрекцию. Поэтому Хэ Иль дёрнул Хон Шика на себя, с силой переворачиваясь и оказываясь сверху. Этот вид, видимо, был ещё хуже, потому что и без того расфокусированный взгляд Хон Шика поплыл совсем уж окончательно, а сам он вцепился в бёдра Хэ Иля с неконтролируемой силой, оставляя на коже будущие синяки.
— Чулки порвёшь, директор, — сказал Хэ Иль, удивившись своему хриплому голосу, слишком очевидно выдающим его состояние.
— Да похуй, — честно отозвался неменее хриплым голосом Хон Шик, но хватку расслабил, вместо неё пройдясь по бёдрам раскрытыми ладонями.
Хэ Иль наклонился ниже и опёрся на расставленные по бокам локти, замирая в нескольких сантиметрах от лица Хон Шика. Тот в ответ смотрел пристально, а руками медленно повёл вдоль подвязок, выше, и опустил их на задницу, оглаживая кружева трусов.
— Грёбанный ты извращенец, — прошептал Хэ Иль непонятно кому из них и разрушил несчастные сантиметры, впиваясь в красные припухшие губы.
Если бы Хэ Иля спросили, что и почему он сейчас делает, то спрашивающего скорее всего послали бы в недалёкую и нецензурную дорогу. Хэ Иль цеплялся пальцами за волосы Хон Шика, жарко и голодно целовал его, чувствовал, как неприятно кружево трёт вставший член, и как приятно – трут через кружево чужие руки. Хон Шик, разорвав поцелуй и перехватив Хэ Иля, снова развернулся, оказавшись сверху прямо посреди разведённых ног. Застыл, смотря на Хэ Иля нечитаемым взглядом, явно ловя тяжёлое возбужденное дыхание, а потом сполз на кровати чуть ниже и широко мазнул языком по кружеву трусов, едва задев номинально скрытый под ними член. Хэ Иль дёрнул на встречу бёдрами, но тут же протяжно застонал, ощущая, как Хон Шик сильно прижал их к постели, не давая шевелиться.
Стыдно не было: Хэ Иль был уже далеко не в том состоянии, чтобы даже мысленно отмаливать грехи и просить прощение. Раскаяние и сожаление катит потом, а сейчас Хэ Иль убить готов был Хон Шика за то, что тот продолжал невесомо целовать и едва касаться языком ткани, начисто игнорируя всё, что требовало внимания больше всего.
— Ты в музей пришёл, что ли? — прошипел Хэ Иль, спустя пару минут этих мимолётных едва ощутимых касаний.
— Я любуюсь, — отозвался Хон Шик и поцеловал Хэ Иля в бедро, зубами зацепив одну из подвязок. — Я догадывался, что на тебе это будет смотреться горячо, но кто же знал, что настолько.
— У тебя тут камеры со всех ракурсов пишут, потом налюбуешься, — закатил глаза Хэ Иль, прижав ладонь к лицу.
— А ведь точно, — хмыкнул Хон Шик. — Прислать тебе потом копию?
Ответить Хэ Иль не успел, потому что Хон Шик с силой рванул на себя одну из подвязок. Разорвать плотную ткань у него не получилось, но вот выдернуть из чулка вместе с креплением – очень даже. По капрону тут же поползла стрелка, но на это никто не обратил внимание, потому что Хон Шик уже быстро и резко рвал оставшиеся на ногах подвязки. Хэ Иль прикрыл глаза, откинул голову назад и сжал в кулаках покрывало, чувствуя, как начинает натирать потную кожу кружево пояса, дёргающегося вместе с подвязками. Но это ощущение того стоило, потому что, разорвав подвязки, Хон Шик без особых церемоний рванул вниз трусы, снимая их с ног одним протяжным движением. Хэ Иль выдохнул и не сдержал стона, когда стоящего члена коснулась сначала чужая рука, а потом почти без перехода – чужой рот.
Хэ Иль знал, что некоторые люли специально практиковали временное воздержание, чтобы потом получить взрыв эмоций. Сейчас он с одной стороны понимал этих людей, но с другой – нет, потому что взрыв был похож на смерть сверхновой. Хэ Илю показалось, что абсолютно все его нервные окончания со всего тела перекочевали в одно конкретное место, собрались там и замкнули все мыслительные процессы. Но потом Хон Шик скользнул ртом ниже, вбирая член наполовину, и Хэ Иль подумал, что живым он, наверное, всё-таки не вернётся. Он уже старый и больной человек, у него и так проблемы с головой, почему бы и не хватануть в придачу инсульт или инфаркт в постели с мафиози, правда? Зато какой эпичный облом был бы Хон Шику!
Но, разумеется, никаких инсультов и инфарктов не произошло. Хон Шик, лишь пару раз двинув головой верх-вниз, оставил член Хэ Иля в покое, а сам поднялся выше и провёл языком от живота до шеи. Куснул за подбородок и прошептал на ухо:
— Какой же ты грех, padre.
Хэ Иль нашёл в себе силы хмыкнуть на это, а потом сквозь прикрытые веки смотрел, как Хон Шик взял с тумбочки лубрикант и презерватив. Свои трусы он снял где-то в процессе, так что теперь порнушно разорвал упаковку презерватива зубами, не отрывая горящего взгляда от Хэ Иля, и раскатал латекс по своему члену.
— Лицом к лицу, padre? — спросил Хон Шик. — Как предпочитаешь?
— Желательно молча, — отозвался с усмешкой Хэ Иль, а после перевернулся на живот и подтянул туда подушку, чуть подгибая под себя колени и прогибаясь в пояснице.
Да, он очень давно этим не занимался, но это не значит, что он забыл, как это делается. Хэ Иль вообще не так часто оказывался в постели с мужчинами, но понимал, что после такого перерыва, да ещё и с партнёром, которому он бы и пуговицу на своей рубашке не доверил, лучше свести все возможные неудобства к минимуму. Широко расставлять или – тем более – поднимать ноги он сейчас вообще не хотел.
Хон Шик насчёт позы возражать не стал, только придвинулся ближе и оставил цепочку поцелуев на спине. Затем широко лизнул поясницу и сел между ног Хэ Иля, проведя скользкими от смазки пальцами рядом со входом. Надавил одним и, не встретив напряжённого сопротивления, скользнул внутрь. Хэ Иль шумно выдохнул, но зажиматься не стал. Отчего-то вспомнились похожие вечера в разведке, но там всё всегда было быстро, потому что надо было срочно сбросить стресс и упасть спать. Смазки почти всегда не было, потому что кто на задание потащит лубрикант, но если везло, то поблизости могла оказаться аптечка с разными ранозаживляющими и обезболивающими гелями. Никто особо не задумывался, можно ли их было вообще пихать товарищу в задницу, но всем было немного плевать. Потому что когда аптечки рядом не наблюдалось, в ход просто шла слюна, а она та ещё дерьмовая смазка, конечно.
Хон Шик же явно закупался только премиум-товарами, потому что у лубриканта была приятная по ощущениям структура и даже как-то ненавязчивый свежий аромат. Хэ Иль, ненадолго отвлёкшись на мысленную картинку, в которой директор Ким стоит посреди элитного секс-шопа и придирчиво перебирает тюбики, полностью расслабился, пропуская в себя второй и третий пальцы. Хон Шик подготавливал его медленно, неожиданно нежно и даже заботливо. Он не торопился, растягивал спокойно, хотя Хэ Иль отчётливо чувствовал возбуждённую дрожь в его прижатом сбоку теле. Как будто они были настоящими любовниками, а не теми, кем являлись на самом деле. Но любой подготовке наступает конец – и он закономерно наступил и тут.
Хэ Иль не почувствовал ни беспокойства, ни напряжения, когда Хон Шик всем телом навалился на него и медленно вошёл. Лёгкое болезненное растяжение скорее дополнило остротой ощущений, чем отозвалось чем-то негативным, так что Хэ Иль прикрыл глаза и, уткнувшись лицом в подушку, коротко простонал. И почти сразу же за этим ощутил на задней стороне шеи лёгкий поцелуй. Слишком трепетно и нежно для мафиози, перед которым стоит в поклоне вся Юго-Восточная Азия. Слишком сладко и правильно для священника, который взял на себя миссию святого воина. Просто слишком – и это было только начало.
Хэ Иль, бытность разведчиком оказываясь под мужчинами, никому никогда не позволял накрывать себя со спины полностью. Это очень уязвимая и незащищённая позиция, когда партнёр может обхватить твою шею, сковать захватом руки и ноги, оставить почти полностью обездвиженным и беспомощным. Сейчас Хон Шик, двигаясь в нём сильными размашистыми толчками, лёг на его спину грудью, одной рукой придерживая за бедро, а другой обвив чуть ниже шеи. Сам Хэ Иль сжимал пальцами покрывало и тяжело дышал, как будто ему не хватало кислорода. Но это не потому, что его душили – Хон Шик касался шеи только губами, чередуя поцелуи с укусами, а потому, что слишком много ощущений было внутри и вокруг. Шея в некоторых местах горела от засосов. Спине было жарко от прижавшегося горячего тела. Ноги в рваных сползающих чулках разъезжались на скользком покрывале. Кружево пояса натирало живот и поясницу. Прижатый к кровати член получал лишь малую долю стимуляции, проезжаясь по ткани на каждом толчке. Хон Шик не выдерживал какой-либо ритмы, вбиваясь хаотично и сильно, то попадая по простате, посылая по всему телу разряд наслаждения, то нет, заставляя стонать сквозь стиснутые зубы. Многие люди в такие моменты звали Бога, но Хэ Иль надеялся, что сейчас Господь смотрит в другую сторону и не видит, как рукоположенный в сан сын его упивается наслаждением, трахаясь с врагом.
Хэ Иль, плавая в мареве удовольствия, не сразу заметил, что Хон Шик перемежает поцелуи с каким-то бормотанием. Сделав над собой усилие и прислушавшись, Хэ Иль невольно хмыкнул: приглушённые маты мешались с бессмысленными комплиментами, которые Хон Шик неосознанно делал всему Хэ Илю сразу. О его длинных и блядски сексуальных ногах, о подтянутом и охуенно горячем животе, о сильных и невъебенно красивых руках, об соблазнительной и пиздецки тугой заднице. Из всего этого Хэ Иль вынес только то, что Хон Шик пребывал сейчас где-то между всепоглощающем восхищением и желанием связать его и оставить себе навсегда. И это должно было если не напугать, так хоть насторожить, но вместо этого вдарило ещё большим возбуждением.
Когда Хон Шик убрал руку с его бедра и обхватил пальцами его член, Хэ Иль понял, что он уже близок к разрядке. Дрочить в такт хаотически рваным толчкам было сложно, поэтому шёл жуткий рассинхрон, из-за чего Хэ Илю окончательно снесло все внутренние барьеры и предохранители. Он принялся подаваться бёдрами то вперёд, то назад, добавляя хаоса в движения ещё больше, а после услышал стон над ухом, чувствуя, как Хон Шик мелко дёргается и дрожит, кончив. Почти на минуту рука на члене замерла, а потом движения стали рваными и жёсткими, отправив Хэ Иля за грань разума в считанные секунды. От оргазма, казалось, заложило уши и сорвался голос. Хэ Иль не был уверен, что он в целом издаёт какие-то звуки, потому что воздуха в лёгких тоже не было. Вполне возможно, он вообще уже лежал в коме.
Некоторое время они не двигались. Хон Шик так и остался на нём, и, несмотря на то, что он был далеко не миниатюрным мальчиком, Хэ Иль не находил в себе ни моральных, ни физических сил его столкнуть. Спать после секса не хотелось, а вот отключить начинающую анализировать произошедшее голову – очень даже. И почему такая нужная привычка приходить в себя после любой ситуации сразу же сейчас сработала тоже? Не мог ли собственный мозг поберечь нервы и душу, и дать полежать в полном приятном отупении хотя бы минут десять?
Хон Шик, очевидно, тоже начал приходить в себя, потому что он оттолкнулся одной рукой и откатился вбок. Хэ Иль, признаться, ждал очередных саркастичных или ироничных шуточке, но Хон Шик молча стянул презерватив, завязал и бросил его прямо на пол, а после начал подбирать с пола свои вещи. Хэ Иль не отводил от него взгляда, не закрывался одеялом и не прятался – они всё-таки были взрослыми мужиками, а не персонажами молодёжной дорамы, которые после внезапного секса в первой серии страдают следующие двенадцать. Хон Шик тоже вёл себя спокойно и не выглядел сколько-нибудь странным, потому что они всё ещё не в той дораме, где после совместной чувственной ночи на героев сваливается осознание любви до конца жизни.
— Дом в твоём распоряжении, padre, — сказал Хон Шик, застёгивая манжеты на рубашке. — Я сдержу своё слово, и если нам повезёт, мы больше никогда не встретимся.
***
Когда Хэ Иль вернулся в церковь, то все разглядывали его так, будто заранее уже похоронили. Да Ён плакал, Кён Сон ругалась, отец Хан и сестра Ким плакали и ругались, а остальные принялись молиться. И все, конечно, спрашивали, что случилось и где он был, но Хэ Иль только мотал головой и отвечал, что все вопросы и проблемы на данный момент решил. А как именно – значения не имеет. Он улыбался, глядя на живых и невредимых друзей, а сам чувствовал, как привычный воротник рубахи трёт скрытые расцветающие синяки, а привычные брюки кажутся недостаточно облегающими.
Хэ Иль улыбался и смотрел на алтарь позади радующихся друзей, а сам думал, сколько времени ему придётся отмаливать свои грехи. Наверняка до конца жизни, сколь бы длинной она ни была. Хон Шик не разрушил ему жизнь и не перевернул мир с ног на голову, он сделал то, что хотел, и Хэ Иль поддался в какой-то момент уже не ради благой цели, а потому что хотел тоже. Что ж, как он всегда и считал, так себе из него священник. Но он постарается всё вернуть в привычное русло. Будет усердно молится, покается, когда в следующий раз призовут в Ватикан. Этот грех можно отмолить и не совершать его впредь.
***
Через пару дней курьер принёс в церковь маленькую коробочку на имя отца Кима. Тот принял её с привычной подозрительностью, на всякий случай ушёл с территории и только потом открыл. Внутри не было ни бомбы, ни отрубленных пальцев. Внутри всего лишь лежала флешка и записка.
«Отличное кино на ночь, padre, обязательно посмотри. Думаю, если сильно захотеть, у него может выйти сиквел».
[1] Сутана — это традиционная одежда, которая используется в основном священнослужителями в христианских конфессиях, особенно в католической, англиканской и православной церквях. Она представляет собой длинный, обычно однотонный (чаще всего черный) плащ или рубаху до щиколоток с застежками спереди.
[2]Колоратка — это небольшой белый воротничок или вставка, которая носится духовенством, чаще всего в христианских конфессиях, таких как католическая, англиканская, лютеранская и некоторые протестантские церкви. Она является частью священнической одежды и служит символом их духовного статуса.
[3]Cпецифический сюжетный троп, в котором персонажи вынуждены вступить в интимные отношения под влиянием обстоятельств, угрожающих их жизни или здоровью.
[4]Квартал "Красных фонарей" в Пусане
[5]Фраза "Расслабься и думай об Англии" ("Lie back and think of England") — это устоявшийся английский идиоматический оборот, который изначально возник в викторианскую эпоху. Он использовался в качестве совета женщинам, предполагая, что они должны терпеть неприятные или нежелательные ситуации (особенно в браке), ради выполнения своего долга перед страной, семьёй или обществом. Эта фраза якобы была советом женщинам, которые могли испытывать страх или дискомфорт перед брачной ночью. Им предлагали "расслабиться" и думать о своих обязанностях перед обществом, в том числе о продолжении рода и воспитании детей как будущем нации.