Work Text:
★★★
Зверёк напоминает ему беспечное травоядное в одно мгновение и опасного хищника в другое. Кёя даже наверняка может сказать, на какого именно хищника он может походить — не из псовых, не из кошачьих, хотя способен шипеть и царапаться, не на кого-то из птиц или рыб. Савада Тсунаёши похож на змею. Не крошечного ужика или милого полоза с игривой раскраской, нет. Это было что-то гибкое, плавное и, без всяких сомнений, смертоносное.
О, конечно, Зверёк был юн, когда они столкнулись впервые, когда Кёя впервые посмотрел на него, по-настоящему посмотрел и не назвал травоядным. Когда в дрожащем теле в одно мгновение появилась сила, способная свалить его с ног. Золотистые глаза вспыхнули завораживающей яростью, клыки показались за поднявшимися губами, а рычание походило на грохот погремушки. Тогда эта ярость быстро вскипела и отступила, и Кёя был озадачен. Тем, что не видел этого раньше, тем, что обманывался безобидным окрасом, скрывающим этого великолепного хищника, способного таиться в глубине непритязательного Зверька.
Но теперь? У Зверька были клыки, была сила, один его взгляд был подобен бескомпромиссному приливу, заставлял колени слабеть.
Тсунаёши предпочитал держать голову опущенной. Кёя этого не понимал. Змеи сами по себе были завораживающими существами, которым не было необходимости прятаться среди травоядных. Гладкие, приятные на ощупь, бархатные, но таящие в себе силу и яд. Кёя был очарован с того момента, как пальцы Тсунаёши сжались на его горле — внезапный резкий рывок, слабая боль в затылке, вырывающая из дурмана первого цикла. Он открыл глаза, чтобы замереть перед неожиданным хищником, которому потребовалось время, чтобы спрятать клыки. Но Кёя заметил его, обратил внимание и решил надавить.
Он не был разочарован. По большей части. Тогда Зверёк был ещё нерешителен, как маленький жучок, но стоило его поманить, нажать на кнопки, и Зверь выбирался наружу. Любопытный, с пронзающим всё естество взглядом, полным обожания и восхищения; каждое его прикосновение охлаждало пыл и обжигало кожу, каждый нажим содержал обещание, угрозу, вызов пересечь необозначенные границы.
Кёя был заинтригован.
Кёя был пойман на крючок, заглотил грузило и леску, угодил в ловушку из его крепких рук и завораживающего сладковатого запаха.
— Ты отвлекаешься.
А ещё он чувствовал, что находится под толщей воды. Она была везде — на коже, под кожей, в горле и лёгких, в животе и, конечно, внутри. Кёя тонул, Кёя задыхался — каждый вдох был борьбой с замирающей диафрагмой. Но он справлялся. Он сжимал кулаки, кусал губы и щёки изнутри, прикусывал язык и упрямо дышал.
— Мнф..!
Кёя запыхтел, ощущая давление ладони, вжимающей его голову в стену. Он открыл глаза и как мог посмотрел на Тсунаёши. Тот не звучал расстроенно, скорее, озадаченно, может, даже с любопытством. Кёя бы хмыкнул на такое травоядное выражение на его лице, но другая рука Тсунаёши заставила его полностью прижаться к стене грудью. Спина болезненно выгнулась, заломленная рука беспомощно сжалась в кулак, а другая скользнула рядом с головой для балансировки. Он едва стоял на носках, теперь положение стало ещё более неудобным, а скольжение восхитительным.
Кёя закрыл глаза, не собираясь показывать, что они бесконтрольно закатываются. Стена под щекой немного холодила кожу, он дал себе мгновение перевести дыхание, но едва ли это могло ему помочь. Из приоткрытого рта вырвался дрожащий выдох, под щекой было скользко от слюны. Кёя сглотнул, ощущая во рту грубость от закономерной сухости и густоту феромонов, наполняющих глотку, как губительная морская вода. Этого мало, этого много, этого..!
Кёя непроизвольно приподнялся на цыпочки, уходя от интенсивного давления на простату, и тяжело опустился обратно, тихо мыча. Ещё немного, ещё чуть-чуть...
Тсунаёши издал задумчивый звук и с исследовательским интересом отвёл бёдра назад. О, ооо, сейчас, сейчас, давай, вот так. Кёя переступил с ноги на ногу, как мог, постарался расслабить спину и не дрожать от предвкушения. Притихший Тсунаёши это Тсунаёши, который был готов к экспериментам. Кёя был за. Он дразняще подался бёдрами назад, сжимаясь в просчитанном и давно выученном ритме. Тсунаёши за спиной хмыкнул, его пальцы в волосах сместились, что Кёя мог расценить как одобрение. Он довольно заурчал и невольно расслабился, даже опустился с носочков. Его опорой оставалась скользкая стена и энтузиазм Тсунаёши, крепко держащий его изнутри. Ноги дрожали, они с Тсунаёши занимались этим больше часа; его мышцы то каменели от напряжения, то превращались в разваренную лапшу, что было великолепным чувством.
Кёя непроизвольно сглотнул и поёрзал, он даже издал вопросительный звук — Тсунаёши не двигался достаточно долго, чтобы заставить его нервничать. О, он, конечно, гладил его по волосам, Кёя даже чувствовал отголосок ласки в захваченной руке, но в целом член Тсунаёши оставался на месте — одна головка и пара сантиметров, остальное было снаружи. И Кёя не понимал причины. Он глотнул воздуха и снова вопросительно промычал, не совсем уверенный, что отяжалевший язык сможет работать нормально.
Тсунаёши ответил не сразу, он отстранённо перехватил его руку более крепкой хваткой, подтянул её повыше до болезненного натяжения и очень медленно толкнулся вперёд. Кёя чувствовал каждый его сантиметр, каждый сантиметр, который он сам сдвигался вместе с Тсунаёши, пока не выровнялся со стеной. Он развёл ноги в стороны и подался назад — Тсунаёши немедленно вернул его бёдрами на место. Кёя зашипел. Его собственный член шлёпнулся об стену и это было не самым приятным ощущением в целом, но в совокупности? По спине пробежала дрожь. Кёя облизнулся и толкнулся назад снова. Он кожей ощущал ухмылку Тсунаёши, принявшего его игру.
Рука на затылке сместилась, давление стекло вниз, остановилось чуть ниже выступающего шейного позвонка, оставляя шею уязвимой. Взмокшие волосы липли к затылку, туда же легла и усмешка Тсунаёши. Зубы царапнули кожу, довольный вздох обжог шею, вызвав мурашки и волну удовольствия. Кёя сцепил зубы и наклонил голову, приглашая Тсунаёши испить его феромонов напрямую.
Змея обвилась вокруг его шеи, и Кёя наслаждался каждой её чешуйкой поверх разгорячённой кожи.
— Ты сегодня тише, — заметил Тсунаёши, оставляя лёгкий поцелуй, не твёрже прикосновения пера к поверхности воды. Мурашки, как концентрические круги, разошлись по коже. Вопреки его тону и нежности губ, руки Тсунаёши оставались ласковы, но тверды там, где сжимались и удерживали Кёю на месте. Кёя не сказал бы, что этих прикосновений было мало, но... — Что-то случилось?
Кёя несдержанно фыркнул и оглянулся. Тсунаёши, вопреки образу тихони, был болтуном и никогда не упускал момента вставить своё мнение или завести разговор о самочувствии посреди сцены. Кёя считал это лишним — последнее; в остальном его бессвязный лепет был даже очаровательным. Как змеиная погремушка, как игривые щелчки зубами перед неизбежным нападением. Милая деталь, дополняющая диссонанс с большими глазами, полными самых разных чувств, и их тяжёлым взглядом, разбирающим на куски, на атомы.
— Ничего, — Кёя дёрнул плечом и упёрся свободной рукой над головой. Он переступил с ноги на ногу и крепко сжался, прежде чем намеренно расслабил мышцы сфинктера. Тсунаёши, заметив его дискомфорт, ослабил давление на хребет и заворковал, рассыпая поцелуи по плечу, медленно подбираясь к шее. Кёя тихо застонал. — Жёстче.
— Хм?
Кёя кожей чувствовал остроту улыбки, которую Тсунаёши попытался спрятать, зарывшись в его волосы. Губы прижались к затылку. Игривый рокот стёк с макушки до самой поясницы, зацепившись за чуть попустившее возбуждение.
— Как прикажет Кё-сама.
Немедленный грубый толчок отправил его обратно к стене. От восхитительного давления глаза закатывались к затылку, а кончики пальцев немели. Кёя бы стонал в голос, если бы не необходимость сдерживаться — они не хотели поднимать на уши всех соседей. Но ему пришлось прикусить ладонь и тихо мычать, выражая своё удовольствие рефлекторным сжатием и феромонами.
Тсунаёши тяжело дышал ему в шею, его дыхание обжигало и холодило, зубы то прижимались к коже, то скрывались за губами, заставляя только сильнее желать того, чтобы они сомкнулись на... шее, плече, лопатке — где угодно, на самом деле. Кёя пытался подмахивать бёдрами и едва добивался успеха, возвращаясь к тому, чтобы просто висеть на стене и принимать всё, что ему пожелают дать.
О, конечно, конечно, Кёя знал, что Тсунаёши, как и любой высший хищник, любил забавляться с едой. Вопрос состоял в том, что сам Кёя никогда не был смирной добычей и никогда не позволил бы свести их встречи к игре в одни ворота. Он проглотил очередной стон и толкнулся от стены, находя удобный рычаг, чтобы перестать изображать причудливую фреску, которую можно запросто трахнуть.
Тсунаёши на мгновение растерялся, запыхтев, как потревоженный медоед. Его запах приобрёл более сладкий оттенок, феромоны прижалась к коже, как вторая, третья пара рук, и настойчиво направили Кёю обратно.
Как будто!
Кёя закусил удила, он не собирался просто смирно стоять. Зверьку следовало проявить свою настойчивость, чтобы добиться от него сговорчивости и покорности любого рода. Кёя выгнулся, игнорируя ноющий локоть и плечо, откинулся Тсунаёши на грудь, заставляя принять весь его вес — он либо отступит, и они перейдут к другой позе, либо Тсунаёши найдёт очередную лазейку, чтобы сделать его смирным.
Кёя был в настроении поиграть. Он вывернул голову и обнажил зубы, его голова так удобно легла рядом с шеей Тсунаёши. Частый пульс под губами имел знакомый ритм, но Тсунаёши не отвлёкся даже тогда, когда Кёя грубо прикусил его за горло. Предупреждающее рычание было игривым, забавно отдаваясь вибрацией на языке, и Кёя знал, что Тсунаёши прекрасно это понимал, позволяя ему кусаться и оставлять заметные следы. Он, казалось, даже воодушевился. Его рука легла поверх подвздошной кости и слегка надавила, поощряя Кёю вытянуться во весь свой рост и не беспокоиться о поддержании равновесия.
Ухмылка растеклась по губам вместе с феромонами. В любом другом случае это могла быть настоящая кровь — но сейчас Кёя готов был довольствоваться только Тсунаёши, только тем, как он с упоением выжимал из него способность стоять прямо. Кёя закусил губу и замычал — Тсунаёши снова попал по простате. Поясница дрогнула, пальцы судорожно сжались на стене, и Тсунаёши гадюкой скользнул руками ему под плечи и упёрся в стену, вынуждая задирать локти. Рука, которая прежде была вывернута за спину, покалывала и слабо отзывалась на попытки ей управлять. Кёя моргнул и поскрёб немеющими пальцами над головой, привыкая к жару груди, прижавшейся к его лопаткам.
Это что-то странное, такая поза... была достаточно мягкой, хоть и вытягивала его струной, за которую можно дёргать и извлекать мелодию этого вечера. Кёя заинтересованно зажужжал в глубине горла, забавляясь тем, как Тсунаёши пытается вернуть его в исходную позицию с оттопыренной задницей. Что ж...
От крепкой хватки зубов мороз прокатился по позвоночнику. Кёя успел хватануть воздуха, прежде чем напрягся всем телом и непроизвольно расслабился. Встрепенувшийся инстинкт «бей или беги» чирикнул в дальнем углу черепа и захрипел в предсмертных муках под наплывом комфорта и жара. Кёя попытался приподняться на носочки — но Тсунаёши держал крепко, его рокот доходил напрямую до шейных позвонков.
Кёя чувствовал, что парит. А потом Тсуна начал двигаться. Сначала медленно, словно пробовал воду перед прыжком, но после горячность и желание угодить заставили его действовать грубо. Толкаться, кусаться, давить своим телом, пока Кёя снова не впечатается лицом и грудью в стену с задранными руками и обнажённым в уязвимости животом. Пока задница не начнёт гореть от шлепков, а уши — скручивать от дыхания и рокота зарождающегося рычания позади.
Кёя молчал. Он глотал звуки, проглатывал дыхание, боролся с закатыванием глаз и упрямо сжимался при каждом скольжении члена внутрь, сопротивляясь любому вторжению. Он ухмылялся, пока Тсунаёши старался эту ухмылку стереть.
— Кё-сама, — обвинение было похоже на последние капли крови, дробью капающие на пол перед тем, как упадёт само тело. Кёя зажмурился и бросил взгляд через плечо. Тсунаёши не был разочарован, он вообще редко когда показывал это чувство, предпочитая прятать лицо, и сейчас это лицо выражало сомнение пополам с возмущением. — Кё-сама делает это нарочно.
Кёя ухмыльнулся шире. Он не собирался озвучивать очевидных вещей, Зверёк был слишком проницателен для того, чтобы строить такое выражение и думать, что получит всё слишком легко.
— Я сказал жёстче.
Если Тсунаёши нужен был толчок, то Кёя готов был его дать.
Пол ушёл из-под ног, Кёя растерянно тявкнул, хватаясь за стену, почти сразу пришли адреналин и эйфория от мимолётного чувства свободного падения. Тсунаёши подхватил его под колени, впился пальцами в плоть и усадил к себе на бёдра. О, ооо, он с ума сходил, когда Зверёк это делал. Довольный щебет вырвался из груди на выдохе, пальцы под коленями сжались сильнее, прежде чем пришла обещанная грубость и выбила все связные мысли. Кёя помнил, как стонать и просить ещё, как не прикусить язык от череды ритма и его отсутствия, как поджимать пальцы на ногах и вовремя расслаблять их, чтобы не схватило судорогой, как цепляться за стену и удерживающие его руки, полностью полагаясь на Тсунаёши.
Оргазм подступил, как струя горячей воды в лицо. Кёя опустил голову, прижимаясь лицом к скользящей стене, переживая темноту по краям зрения и хватая раскалённый воздух — Тсунаёши не остановился. Он толкался и толкался, его узел едва проходил сквозь судорожно сжимаюшийся сфинктер, и Кёя заскулил.
Этого много. Этого мало.
— Ещё-ещё-ещё, мн-н-н..!
Челюсть Тсунаёши сжалась на трапецевидной мышце. Кёя бы подскочил от укуса, но был беспомощен. Его единственная опора — это Тсунаёши и скользкая от пота стена под ладонями и щекой. Перестимуляция была восхитительна, нужно только немножко потерпеть. Кёя стиснул зубы и сдерживал в горле тихие стоны, пока Зверёк использовал его как жевательную игрушку. Он даже откинул голову в сторону, она вяло мотнулась вбок и легла на плечо. Кёя с трудом сглотнул и закрыл глаза, чувствуя, как в животе набухает чувство скорого оргазма. Член дёрнулся, его узел не опадал с момента первого за этот вечер оргазма, и пульсировал в такт сердцебиению. Ещё, ещёещёещёещё, ещё чуть-чуть...
— Нгх...
Кёя подавился стоном, мышцы свело. Ноги близко прижались к телу, задёргались в попытке вырваться из удерживающих рук, весь он заёрзал, едва способный на движение. Тсунаёши прижался к спине ещё теснее, задавливая любое сопротивление на корню. Кёя крепко зажмурился, только частью сознания понимая, что сперма не вышла. Он всхлипнул и слабо дёрнулся.
Ему стоило один раз выдохнуть «Тсуна», и Зверёк откликнулся. Он оторвался от его плеча, клюнул в затылок и замурлыкал, замедляясь с каждым толчком до тягучего смакования. Кёе казалось, что удовольствие патокой затапливает тело, когда пальцы разжались и позволили ему коснуться пола. Неконтролируемая дрожь сотрясала кости, он мог стоять только за счёт такого же дрожащего от перенапряжения Тсунаёши. Его дыхание ложилось на шею и часть спины, как покров из магмы.
— Кё-сама жадничает, — Тсунаёши сглотнул сухим горлом и усмехнулся. Его тон так сильно напоминал обиду, что Кёе потребовалось несколько секунд, чтобы понять его игру. Он фыркнул, но позволил поддерживать себя, пока ногам возвращались ощущения и твёрдость. — Дай мне пару минут, ладно?
Кёя задумался, пока влажные поцелуи прижимались к краю челюсти, прокладывая незамысловатый путь до губ. Ему пришлось повернуть голову, подставляясь под эти губы.
— Пара минут, Зверёк.
Жёлтые глаза блестели весельем. Кёя придержал Тсунаёши за подбородок, крадя ещё один поцелуй, ощутимо прикусывая его язык со вкусом крови. Тсунаёши сыто вздохнул, спускаясь с высоты собственного оргазма, финал которого Кёя не почувствовал, но наверняка ощутит все его прелести позже, когда сперма будет пениться в следующем раунде. Прохладные бескровные ладони погладили разгорячённые бока, остановились у паха, дожидаясь разрешения. Кёя почувствовал слабый рывок за лобковые волосы и недовольно фыркнул; Тсунаёши с улыбкой сцеловал его возмущение.
Зверёк любил его дёргать и щипать, кусать и тереться железами, купая в своих феромонах, как особенно прилипчивая колючка. Кёя мстительно сжался вокруг узла Тсунаёши и толкнулся задом ему в бёдра, оборачивая их чувствительность себе на пользу. Тсунаёши шикнул, глубоко вдохнул и выдохнул предупреждающий рокот, возвышаясь над Кёей с тем небольшим преимуществом в росте, какое успел приобрести.
Зверёк был невысоким большую часть их совместных школьных лет, но в какой-то момент начал стремительно расти, как сорняк, глотнувший воды. За год он сравнялся с Кёей, а после опережал на пару сантиметров, вызывая раздражение всякий раз, когда Кёя был вынужден немного поднимать взгляд. Было так приятно стирать самодовольство Зверька с его глупого травоядного лица и пробуждать хищника одним хлёстким щелчком феромонов.
Кёя пошевелил бёдрами.
— Время вышло, — произнёс он с деланным безразличием, отворачиваясь от жёлтых глаз. — Я ждал достаточно.
При иных обстоятельствах Кёя мог бы подумать, что отравлен мышьяком — у него во рту разверзлась Сахара с отчётливым металлическим привкусом. Но это был всего лишь Тсунаёши, глупый бета, который имел слишком много контроля, что не шло здравомыслию Кёи на пользу. Его рука легла Кёе на член, погладила напряжённый узел, выводя на реакцию. Тсунаёши получил пристальный взгляд через плечо, но вернул только острую ухмылку и короткий поцелуй в изжёванное плечо. Кёя не смягчился, только сильнее прищурился, пробуждая внутри себя раздражение.
— Кё-сама хотел поиграть? — промурлыкал Тсунаёши и вдруг отнял ладонь. Кёя почти поёжился от внезапно прерванного контакта. Предэякулянт смешался с подсыхающей спермой, и вязкая нитка между рукой и его членом лопнула. — Хорошо, я не трону твой узел ни пальцем, ни языком.
Молния, проскочившая по пояснице, наверняка передалась и Тсунаёши, судя по блеску его глаз и широкой ухмылке. Кёя невозмутимо приподнял бровь и выгнул поясницу. Это был вызов, который он мог принять. Тсунаёши, змея во всём, что имело значение, с мурлыканьем продолжил:
— И Кё-сама — тоже. Никаких рук, никакой стимуляции.
Кёя сомневался, что... Тсунаёши поймал его за локти, вышел и отвёл от стены. Он оставался за спиной, как угроза, как требование подчинения.
— Цвет?
Кёя заглянул ему в глаза и крепко сжал кулаки, ощущая бережное давление чуть выше локтей. Крепкое, как бархатные тиски, и таящее угрозу перерасти во что-то болезненное. А ещё он чувствовал, как сперма медленно течёт по бедру. Горло сжалось с гулким звуком.
— Зелёный.
Фигура Тсунаёши утратила мягкость, жёсткость его пальцев была подобна костяным пластинам поверх ошпаренной кожи. Предвкушение потекло по венам, давление подскочило, отдаваясь низким гулом в ушах. Кёя медленно отвёл взгляд, стараясь оставаться нейтральным. Он мог попытаться взбрыкнуть позже, когда Зверёк подведёт их к более определённой точке. В остальном оставалось отдаться на волю случая и наслаждаться процессом.
Прохладная ладонь легла на бедро, скользнула выше, поглаживая верх зудящей ягодицы.
— Кё-сама прекрасен в любом виде. И ему идёт красный.
Кёя сглотнул и нервно поджал пальцы на ногах. Он мог предполагать то, о чём хотел сказать ему Тсунаёши. Но предположения оставались предположениями, пока Тсунаёши не озвучивал их за него, выставляя дураком, потерянным в похоти. Феромоны искажали воздух, заставляли моргать дважды и делать дополнительный вдох. Кёя мог с этим справиться.
Змеиные кольца запутывались вокруг его тела, образуя узлы и жёсткие витки.
Красный шёлк прижался к шее и соскользнул на грудь. Кёя скосил глаза и вопросительно прогудел, спрашивая что это. Тсунаёши ответил довольным напевом и лёг щекой на его плечо, ненавязчиво поддразнивая лентой соски.
— Кё-сама думал о чём-то... грязном?
Кёя недоверчиво закатил глаза. Пожалуйста. Он отвернулся и промолчал.
Тсунаёши тихо усмехнулся и оставил невесомый поцелуй на лопатке, дёрнувшейся под его прикосновением.
— К твоему глубокому разочарованию, я не хочу сегодня делать тебе больно.
Кёя стойко молчал, игнорируя жжение в ушах. Тсунаёши коснулся одного из них губами, сгоняя жар оттуда на шею.
— Жёлтый? — спросил он, оставляя крошечные мягкие поцелуи поверх набухшей пахучей железы. Тсунаёши вдохнул полной грудью и выдохнул со всем терпением, натягивая ленту поверх раздражённых сосков. Её концы щекотали ступни, разжигая в них зуд и желание переступить с ноги на ногу. Это была длинная лента.
Кёя поджал губы. Он выдохнул:
— Зелёный.
Поцелуй превратился в мягкий укус. Кёя закатил глаза и прижался ко рту Тсунаёши, дыша часто и поверхностно.
— Спасибо.
Он бы фыркнул, но просто провёл пальцами по волосам Тсунаёши в незатейливой ласке. Тот прижался к его ладони, как голодный щенок, изливая свою нерастраченную нежность. Тсунаёши существовал на куче условностей, которые нужно было соблюдать для поддержания его адекватного функционирования. Кёя бы посоветовал ему обратиться к специалисту, но от него это звучало бы лицемерно. Тсунаёши тикал и работал вполне исправно, чтобы не копаться в механизмах внутри его головы и не переиначивать настройки.
Кёя отвернулся и издал согласный гул. И хотя он сам приветствовал некоторый уровень боли в сексе, Тсунаёши явно был адептом нежностей. И тем не менее руки этого беты были созданы для того, чтобы быть жёсткими. Возможно, жестокими.
Кёя вопросительно хмыкнул и оглянулся, замирая. Тсунаёши смотрел на него... странно.
— Зверёк?.. Савада?
Тсунаёши прикусил губу и улыбнулся.
— Зелёный, Кё-сама. Я просто задумался.
Кёя вздохнул, но феромоны оставались такими же тяжёлыми и не отравленными страданием или печалью. Тсунаёши снова клюнул его в затылок и натянул шёлковую ленту поперёк груди.
— Придержи.
Кёя прижал локти к рёбрам, фиксируя ленту. Тсунаёши отошёл в сторону и сдёрнул одеяло с кровати, кивая на неё. Команда была простой — залезть и принять позу. Вопрос — какую? Кёя выгнул бровь, подходя к кровати и останавливаясь у изголовья. Тсунаёши качнул головой.
— На середину, сядь на пятки.
Тогда шибари. Что ж... Кёя кивнул и последовал его словам без лишнего возмущения. Тсунаёши собрался немного помучить его ожиданием, что... было закономерно. Хорошо. Ожидание могло стоить того.
Тсунаёши поправил его позу, свёл колени вместе и попросил сложить руки на затылке. Кёя смерил его смущённым взглядом.
— Лента, — напомнил он. Тсунаёши, наполовину погружённый в свои мысли, моргнул и посмотрел на его грудь. Его пальцы коснулись кожи сквозь тонкий шёлк, надавили на сосок и схватили ареолу. Кёя ощутил слабое эхо сладкой боли, прижимая язык к нёбу и перетирая в себе насмешливое чувство.
Тсунаёши первоклассный лжец. Может, он не хотел прикладывать руки к порке, но умел делать больно иначе. Он всегда находил пути. Ублюдок — с весельем подумал Кёя.
Сладковатые феромоны сгустились, взгляд Тсунаёши прояснился, когда он заключил сделку со своей совестью и пришёл к единой мысли о дальнейшей сцене. Ему оставалось выстроить композицию и настроить свет.
— Кё-сама должен оставаться неподвижным, — спокойно сказал он, приподнимая локти Кёи и подталкивая их к озвученной ранее позиции. Кёя сцепил пальцы в замок на затылке и выпрямился, выставляя грудь под изучающий взгляд потемневших глаз. — Прекрасно, — промурлыкал Тсунаёши и подобрал ленту, ловко делая из неё петлю на его талии.
Кёя терпеливо прикрыл глаза, отдаваясь тактильным ощущениям (и игнорируя вытекающее из задницы семя). Тсунаёши притянул его к себе за ленту, мягко ведя в поцелуе. Шёлк скользил по коже спины, задевал слегка саднящие укусы, воспламенял кожу после себя, пока Тсунаёши не отстранился. Кёя не открывал глаз, чувствуя последний короткий поцелуй одними губами. Тсунаёши выдохнул:
— Прикуси.
Кёя послушно открыл рот и схватил зубами ленту.
Тсунаёши потёрся кончиком носа об его и достал из-под подушек мягкую верёвку. Красный хлопок, достаточно грубый, чтобы угодить Кёе, достаточно мягкий, чтобы соответствовать предпочтениям Тсунаёши. Он ложился на кожу, узлы почти не впивались и не ощущались, пока Кёя не делал более глубокий вдох. Мягкое ограничение, но тем не менее... Тсунаёши одобрительно гудел, довольный очередным кусочком простого узора.
Кёя не назвал бы его художником, Тсунаёши отвратительно работал с красками и постановкой композиции. Но в постели? Он становился творцом с причудливым представлением о том, что может доставить — и на самом деле делает это — удовольствие.
Но он был таким медлительным, боги!..
Кёя глубоко вдохнул, призывая себя к терпению. Рычание заикнулось в груди и заткнулось под давлением взгляда Тсунаёши, которого Кёя просто не мог увидеть с закрытыми глазами, но мог ощутить кожей. А потом он почувствовал, как шёлк скользнул по члену. Дрожь прошила бёдра, на месте его удержала только вынужденная покорность команде не двигаться. Касание казалось случайным — поначалу. В конце концов, Тсунаёши использовал верёвку, а не ленты. Но ощущение затягивающегося витка вокруг мошонки заставило поверить в обратное.
Тсунаёши улыбнулся его пристальному взгляду и тихо замурлыкал, отвлекаясь от шёлка в пользу того, чтобы гладить закаменевшие бёдра и поддразнивать окошки сливочной кожи в ромбовидных узорах из красных верёвок.
Тсунаёши играл с ним. Он с самого начала расставлял фигуры, чтобы в конце поставить ему шах.
— Это не руки. И не рот, — сказал он, наклоняясь, чтобы коротко клюнуть в губы. Кёя хмыкнул и потянулся навстречу, и был прерван игривым рывком за прядь на виске. — Неа, никакого движения. Сядь ровно.
Властный. Кёя закрыл глаза, слушая тихий смех и довольное мурлыканье. Феромоны Тсунаёши перестали походить на толщу солёной воды, подавляющей и грубой, они смягчились до атласной накидки, лежащей поверх плеч утешительной тяжестью.
— Рот считается? — невнятно пророкотал Кёя, глядя на Тсуну сквозь ресницы. Лента во рту немного сбивала градус, но не для Зверька. Тсунаёши наклонил голову в задумчивости, явно рисуясь.
— Ты хочешь, чтобы я заткнул тебя? — он улыбнулся, прокладывая ладонями обжигающие линии от бёдер до ключиц. Кончики пальцев пощекотали подмышечные впадины, вызывая мимолётную реакцию. Улыбка Тсунаёши стала шире, прищур — хищным. Он наклонился. — Если это не цвет, слова под запретом. Кё-сама понимает?
Кёя зажмурился от того, как сжимается лента вокруг яичек и члена. Он согласно промычал. Значит, Тсунаёши решил так. Что ж. Что ж, Кёя... мог понаблюдать за тем, к чему это приведёт. Тсунаёши чмокнул его в подбородок, наслаждаясь оборванным в самом начале порывом встретить поцелуй губами.
Он был садистом, если бы садисты были и вполовину так же жестоки, как Зверёк.
Кёя мелко дрожал, пытаясь абстрагироваться и вместе с тем утонуть в болезненном возбуждении. Тсунаёши сделал несколько витков и петель вокруг его узла и немного выше, остановился на середине длины и завязал концы в практичный бантик, который распускался одним движением. Член Кёи подпрыгнул; лента ощутимо впивалась в плоть, вызывая чувство трепета. Кёя прикусил язык и сделал глубокий вдох.
Всё в порядке, в порядке. Просто Тсунаёши и его игры с терпением.
Тсунаёши завороженно проследил за полупрозрачной каплей предэякулянта на самом кончике тёмно-розовой головки. Кёя прочитал в его глазах желание прикоснуться. Он сглотнул — или у него помутилось в голове, и он бредил наяву. Тсунаёши задумчиво хмыкнул и подул на его головку, заставляя ёрзать и дёргаться.
Кёя зарычал и задохнулся, когда Тсунаёши немедленно дёрнул за петельку, предусмотрительно оставленную у основания члена. Что он собрался с ней делать? От потрясения и возбуждения дрожали пальцы. Кёя покрепче прижал их к затылку, пытаясь выровнять дыхание, широко раскрытыми глазами глядя на Тсунаёши. Растерянный стон вырвался из горла. Тсунаёши голодно улыбнулся и потянул. Ничего не оставалось, кроме как последовать и встать на колени.
— Прекрасно, Кё-сама.
Тсунаёши само воплощение самообладания.
Он доведёт его до сердечного приступа. Кёя через силу закрывает глаза и заставляет себя успокоиться. Это игра в терпение, в ожидание награды, следующей за необходимым уровнем послушания.
— Можешь опустить руки.
На вопросительный звук Тсунаёши пояснил:
— Куда угодно, кроме своего члена.
Кёя немедленно ухватился за Тсунаёши, с долей мстительного ликования упиваясь его растерянным стоном.
— Ах, Кё-сама в отчаянии, — кривая улыбка не скрыла дрожи в голосе и огня в глазах. Тсунаёши отстранил руки Кёи от своего члена и переплёл их пальцы вместе. — Я понимаю. На спину.
Кёя поспешил уронить своё тело на матрас, в последний момент замечая, что одну ногу Тсунаёши зафиксировал в согнутом положении. Кхм, что ж. Очередная ступенька, которую нужно преодолеть. И которую он пропустил на пути. Кёя пошевелил пальцами на ногах, не чувствуя неприятного онемения, и расслабил плечи. Тсунаёши, так и не отпустивший его руки, прижал их к бёдрам Кёи, примеряясь взглядом к петлям на подвздошных костях. Кёя сглотнул и стиснул его пальцы в своих. Он знал для чего они были оставлены.
— Хорошо, — промурлыкал Тсунаёши и по-одному привязал его запястья к бёдрам шёлковыми лентами за оставленные петли. Шёлк тоньше, его легче порвать, если... Кёя не показывал нетерпения, неотрывно глядя на работу Тсунаёши, заставляя себя не ёрзать.
Он полностью погружён в змеиные кольца, и они приходят в движение.
Отсутствие возможности контролировать хоть что-то, даже просто оттолкнуть, приводит Кёю в овердрайв. Пальцы сжимаются, прихватывая натянутые верёвки, врезающиеся в кожу. Кёя на пробу тянет и дёргает их, находя в этом что-то обворожительное. Ощущение опасности граничит с комфортом, доверие борется с инстинктивным желанием освободиться, и это поджигает феерверк у него в голове. За веками взрывается огненный шар, за ним приходит давление и сладкий запах меди, оседающий в болезненно расширившейся грудине.
Тсунаёши гладит его по рукам, приглаживая вставшие дыбом волоски. Кёя под его руками приводит дыхание к ровному ритму, успокаиваясь, возвращаясь в своё тело. Тсунаёши мурлычет, Тсунаёши рядом, он тёплый и холодный, его ладони лежат поверх красных полос на запястьях, пальцы потирают заострившиеся костяшки. Кёя заставляет себя расслабиться, но тогда дыхание снова учащается.
— Кё-сама?
Кёя сглатывает. Он сглатывает ещё раз. Всё хорошо, всё в порядке, просто Тсунаёши... и отсутствие контроля. Шёлк прочный, но его можно порвать при желании, всё в порядке. Вдох, выдох, фиксация на том, как из задницы течёт... Кёя сжимается и тихо выдыхает.
— ...Жёлтый.
Тсунаёши замирает. Он согласно гудит и гладит его по запястьям.
— Отвязать руки?
Кёя мотает головой. Нет, ему просто нужна минутка. Или две. Или три. Просто немного времени, чтобы успокоить слишком громкое сердцебиение, из-за которого мурлыканье Тсунаёши превращается в статичное обезличенное жужжание.
Проходит минута, Кёя считает каждую секунду, чувствуя напряжение в зафиксированной ноге. Упреждая его дискомфорт, Тсунаёши придерживает его за колено и прижимается ближе. Это снимает часть напряжения, и Кёя не замечает, как откидывает голову на матрас. Он закрывает глаза и дышит, просто дышит. Феромоны Тсунаёши мягкие, они скользят по языку, задевают чувствительные точки на теле, хотя не давят — гладят. Кёя дышит ими, ловит волну спокойствия и наконец расслабляется полностью. Тепло тела Тсунаёши, прижимаюшегося к заднице, утешительно в каком-то глубинном смысле. Как котацу зимой. Как холодная соба летом. Внутренняя сторона бёдер согревается от близости, кожа липкая от пота между ними двумя.
...и от других жидкостей.
Кёя, сбившись вначале, мурлычет и видит, как плечи Тсунаёши опускаются, как его взгляд смягчается. Тсунаёши громче мурлычет в ответ. Он пахнет медью, он пахнет древесной смолой — его запахом, его меткой. Потребность обладать утолена лишь частично. Кёя начинает ёрзать, и Тсунаёши пресекает это твёрдой хваткой на бёдрах.
Пальцы поджимаются, волосы на теле снова встают дыбом.
— Цвет?
Немедленный отклик:
— Зелёный.
Тсунаёши похож на змею, ленивую и неспешную. Её кожа бархатная, легко обмануться внешней мягкостью. Под гладкими чешуйками кости и мышцы, способные сдавливать не хуже гидравлического пресса. Тсунаёши не торопится с ним. Он много гладит, много дразнит, царапает коготками и наблюдает, наслаждаясь открывшимся видом. Кёя приоткрывает рот и дышит. Это единственное, на что не было наложено ограничение. Это, и феромоны. Но даже феромоны движутся с робостью. Это не часть тела, конечно, но...
Тсунаёши одобрительно гудит и кивает, позволяя это. Ноздри трепещут, когда Кёя хватается за возможность поторопить его. Тсунаёши смеётся от щекотки кедра в носу. Он наклоняется и целует очерченный красным участок под грудной мышцей. Его взгляд прикован к соску, и Кёя чувствует фантомное давление его зубов.
— Не сегодня, — говорит Тсунаёши, и Кёя хнычет. Он справедливо расстроен, что Тсунаёши отказывает ему в такой малости. Он же любит кусаться, в чём дело?
Тсунаёши широко улыбается, потирается щекой об его грудь и выглядит как кошка, когти которой схватили трепещущую канарейку. Один удар сердца, один бросок..! Жёлтые перья разлетаются в стороны, когда челюсти сжимаются так близко и так далеко от соска.
Кёя недовольно мычит и поджимает губы. Он уверен, что может прожечь дырку в Тсуне с той интенсивностью, с какой разочарование бурлит в животе. Ему мало, мало, а Тсунаёши дразнит.
Но он затыкается, брови непроизвольно приподнимаются, а взгляд резко падает к промежности, к тому, как Тсунаёши снова входит в него. Бёдра дрожат, Тсунаёши держит их и бескомпромиссно движется вперёд. Рот открывается на вдохе, дыхание замирает и вырывается с тихим задушенным звуком. Тсунаёши стонет, и Кёя слышит это только краем уха. У него в голове шум океана, ток крови и собственные хрипы, ощутимые физически.
Кёя вытягивается, чувствуя, как верёвки и узлы впиваются в мышцы, как они скрипят от натяжения, но держат. Пальцы выпрямляются и сжимаются в кулаки. Ему хочется схватиться за что-то, но единственное, что он может, это закинуть свободную ногу Тсунаёши на бёдра и хлопнуть пяткой по его пояснице. Что он и делает, задирая подбородок и выгибаясь всем телом. Этого более чем понятно для понимания, а Зверёк догадлив.
Тсунаёши ворчит и хлопает его бёдрами по заднице. Кёя разводит ноги шире. Вот так, Зверёк, давай вот так, грубее, сильнее, надави так, чтобы впаять ощущение твоих пальцев в сами кости. И ещё. И ещё. Тсунаёши движется медленно, но с силой, с оттяжкой. Как удар, как прикосновение когтей вместе со шлепком лапой, потому что когти просто не получается скрыть полностью. Кёя дёргает руками и часто дышит, когда немного привыкает к возобновившемуся проникновению. Он пытается мурлыкать, но звук сбивается из-за неровного дыхания, что, кажется, забавляет Тсунаёши.
Хорошо. Это хорошо. Кёя закрывает глаза и намеренно расслабляет руки. От этого в животе и плечах скапливается напряжение — от вынужденной неподвижности, от необходимости быть смирным, — и он наслаждается этим, смакует каждое непроизвольное сокращение мышц. Тсунаёши отводит его чёлку со лба и прижимается лицом к лицу. Кёя хотел бы обнять его, но выжимает максимум из того, что имеет, упираясь затылком в матрас и выгибаясь навстречу.
Тсунаёши воркует над ним, в качестве поощрения он отводит бёдра и делает несколько резких толчков.
— Мх-хах!
Простынь собирается под плечами, когда Кёя скользит по ней от приложенной силы и обмякает. Его яйца пытаются поджаться, пытаются извергнуть сперму, но не могут. Напряжение просто растёт в его теле без выхода. Расстроенные звуки начинают соответствовать феромонам, беспокойным и почти агрессивным. Тсунаёши просто бросает на него взгляд и приподнимает за бёдра.
— Никакой стимуляции, помнишь?
Он имеет наглость потянуть за петлю, а потом и за бантик на его члене. Кёя щёлкает зубами, обнажает клыки, и Тсунаёши смеётся. Когда-то Зверёк вжимал голову в плечи при одином только намёке на недовольство с его стороны; теперь он бросает ему вызов на каждом шагу. Кёя может, наверное — ммн, ах, ах, глубже! — признать, что приручил его. Но приручение работает в обратную сторону. Оно не делает непослушным и диким, ммм!
Кёя не может укусить Тсунаёши, он поворачивается и кусает простынь. Немного, немного, ещё немного, Зверёк, Тсуна, ещё немного.
Тсунаёши, отвратительный, садистический, невыносимый ублюдок замедляется. Кёя выплёвывает простынь вместе с запретом на слова. Его почти подкидывает. Он в сердцах выпаливает:
— Нет! Нет-нет-нет, Зверёк, не останавливайся!
Тсунаёши усмехается. Хоть он дышит тяжело и опирается на матрас по бокам от Кёи, вид имеет лишь слегка взъерошенный. Кёя дрожит. Кёя не может отвести взгляда, не может перестать дрожать и не может кончить, господи, Тсуна, что угодно, продолжай.
— Кё-сама.
Кёя сглатывает и с трудом закрывает глаза. Ему кажется, что он до крови прикусывает язык, но не чувствует ни боли, ни онемения — только Тсунаёши, тяжесть его феромонов, густоту его запаха, перебивающего все остальные. Кёя чувствует, как ускоряется пульс и как верёвка на ноге распускается.
Нет! Нет! Он не дал ему кончить!
Он скулит, но Тсунаёши просто переворачивает его на живот, заставляет подняться на колени и выставить себя на обозрение. Хорошо. Хорошо, это лучше, чем альтернатива. Кёя издаёт тихий звук в качестве извинения за несдержанность и сжимает кулаки в ожидании последствий. Он слабо видит Тсунаёши, волосы неудобно лежат поверх глаз, складка на простыне цепляет возбуждённые чувствительные соски.
Тсунаёши не груб, Тсунаёши мучительно, самым жестоким образом бережлив. Он мягок, он нежен, он медлителен, как улитка. И он становится всё медленнее и медленнее.
Оргазм был так близко, так близко..!
Кёя прикусывает губы и прячет лицо в простыне. Его кулаки наверняка побелели от силы, с какой он их сжимает. Но он пытается сосредоточиться на том, насколько мягко Тсунаёши входит в него, избегая простаты любым доступным образом.
На мгновение озарение выбивает воздух у Кёи из груди вместе с плавным ходом Тсунаёши.
Он сказал — никакой стимуляции. Никакой стимуляции. Неужели... неужели Зверёк в самом деле имел в виду... Он даже к его телу не прикасается ни единым пальцем.
Нет! Нет. Нет-нет-нет, нет. Кёя неловко поджимает колени друг к другу, прогибается в пояснице, заставляя себя быть настолько соблазнительным, насколько возможно. Он чувствует, как пот скапливается в изгибе позвоночника от напряжения, как облако феромонов дрогнуло от его тихой паники.
Тсунаёши остановился. Он остановился.
— Тсуна-
— Кёя, цвет? — ладони Тсунаёши, наконец, лежат у него на пояснице. Запах Тсунаёши тяжёлый, тяжелее, чем в начале, а потом он отступает, позволяя дышать. Кёя сглатывает и только тогда понимает, что снова задыхается. Дыхание с присвистом проходит по горлу, волосы лезут в рот и прикипают к пересохшим губам. — Кёя?
— Тсуна, я... минутку, Тсуна...
— Я здесь. Назови цвет.
Кёя молчит, подбирая слова. Тсунаёши виновато жужжит в глубине горла, он гладит его по спине широкими линиями, растирает напряжённые мышцы под красным рисунком из хлопка.
— Я зашёл слишком далеко?
Член дёргается, сфинктер сжимается, и Кёя почти падает на живот, как размякший хлеб.
— Зелёный, зелёный, зелёный, — выдыхает он.
— Кёя...
— Зелёный, Савада!
Тсунаёши молчит. Он вздыхает, и Кёя холодеет от звучания его голоса.
— Красный.
Он звучит как гром, прогремевший прямо над крышей. Кёе показалось, что стёкла в окнах содрогнулись и зазвенели. Возможно, так и было. Или этот звон слышал только он сам.
Нет. Нет. Савада не может... Он не может просто взять и решить...
Кёя захлёбывается словами и пытается перевернуться. Когти Тсунаёши прижимаются к затылку, его вес ложится на поясницу, колени прижимают связанные руки ещё плотнее к бокам.
— Я не закончил, Савада, — Кёя почти рычит. Если бы волосы не лезли в глаза, он бы смог посмотреть Тсунаёши в лицо и сказать ему, что он тупой ублюдок.
— Кёя, — Тсунаёши, как и всегда, когда Кёя находится на грани, прижимается к спине, отводит волосы от его лица, открывая глаза, и безобразно, смущающе, болезненно нежен. — Ты снова заходишь дальше, чем можешь вытерпеть. Я не хочу делать тебе больно. Не так. Ты понимаешь меня?
Кёя стискивает зубы и разочарованно рычит.
— Не могу вытерпеть я или ты?
Тсунаёши вздыхает. Кёя глотает его обиду и печаль, стекающие ему в рот от близости источника всех этих феромонов. Тсунаёши виновато целует его в затылок.
— Ты поймал меня. Мы оба. Я развяжу тебя?
Кёя задумчиво тянет за запястья и старается принять более комфортное положение, не потревожив утешительного веса Тсунаёши на его спине. Он открыт и пуст, но игнорирует это в пользу оценки обёртки из хлопковой верёвки и шёлковых лент на своём теле. Кроме горящего члена, всё в порядке.
— Только руки. Остальное... смотрится красиво, Зверёк?
Хотелось бы верить, что его узел, опутанный наверняка испорченным шёлком, смотрится достаточно привлекательно, чтобы Тсунаёши стёр с лица это виноватое выражение. Работает, как часы. Тсунаёши фыркает и тянет за концы лент у запястий. Кёя выпутывается с поспешностью, которую Зверёк заметит в любом случае и ничего на это не скажет. Но запомнит. И конечно, его руки тут же тянут, чтобы поцеловать каждую костяшку, погладить каждую морщинку и растереть каждый белый след, оставленный попытками быть смирным.
Кёе хотелось бы, чтобы его руки онемели и он не был поглощён смущающей чувствительностью от притока крови к пальцам и саднящему ощущению в ладонях. Там точно нет крови, но полумесяцы от ногтей останутся на какое-то время.
— Хочешь продолжить? — тихо предлагает Тсунаёши.
Запал Зверька пропал, он вернулся к состоянию нежного пудинга. Его феромоны наполнились лаской, как мягкие волны, набегающие на песок, утратив тяжесть и остроту. Кёя оглянулся на него. Тсунаёши смотрел прямо, не прятал глаза, в его улыбке не таилось предвкушение. Змея распустила кольца и спряталась в траве и опавших цветах. Но Кёя не потерял запал. Запах кедра стал густым, более маслянистым, более липким. Тсунаёши судорожно вздохнул, его глаза расширились.
— К-кёя...
— Мгм, — Кёя отвернулся и повёл задом из стороны в сторону, показывая, что всё в порядке. Если... если Тсунаёши хочет мучить его неспешностью, то может это делать. Сколько захочет. В разумных пределах. Кёя не рыкнет на него, не за это. — Зелёный, Савада.
Тсунаёши несдержанно фыркнул и наверняка покачал головой, глядя на него со смущающими чувствами.
— Ты соблюдаешь правила только тогда, когда тебе это выгодно, — Тсунаёши обвинительно ткнул пальцем ему прямо в затылок. Кёя заворчал и бросил взгляд через плечо, показывая, чтобы Зверёк поторопился и перестал болтать попусту. — Кё-сама вьёт из меня верёвки!
Ты сам совьёшь любую верёвку из кого захочешь.
Кёя смущённо отводит взгляд и поднимает зад вместе с весело хмыкнувшим Тсунаёши, так и не слезшим с его поясницы. Тот даже, явно забавляясь этим, игриво пришпорил его пятками. Он просто смешон!
— Оседлаешь меня? — шёпот обжигает ухо, и Кёя резко поворачивает голову, не поморщившись от хруста в шее. — Ты прекрасен везде, но спереди... ммм. Что думаешь?
Кёя... не уверен в том, что выдержит раунд в соло. Но, конечно, он сделает всё возможное.
Тсунаёши подслащивает:
— И я свяжу тебе руки за спиной.
— Ладони к локтям.
Тсунаёши ухмыляется его немедленному ответу, ложась всем весом поверх спины. Кожа к коже, железа к железе.
— Идёт.
Кёя подскакивает, Тсунаёши с визгом и смехом кучей валится позади него. Он хихикает, как мальчик, которого отец подбросил в воздух и поймал. Улыбка красит его, думает Кёя в который раз. Она освещает его лицо, заставляет глаза сиять, щёки очаровательно розоветь. Тсунаёши прекрасен во многих проявлениях, и Кёя не устанет отмечать это и бережно хранить в какой-то части своего разума, отведя ему отдельное место. Только для Тсунаёши.
Кёя немедленно забирается сверху, руки Тсунаёши направляют его, дёргают за узлы и петли, ненавязчиво проверяя натяжение и давление.
Тсунаёши, глядя на него снизу вверх, с кривой улыбкой шёпотом признаётся:
— Мне хочется тебя съесть.
Урчание прорывается из груди вместе с внезапной волной нежности. Кёя смущён этим лишь отчасти, привычный к бессмысленной чепухе, которая в изобилии выливается из Зверька. А потом он скажет что-то похожее на «потому что ты похож на ветчину», и атмосфера ухнет вникуда, но...
Кёя знает, как выманить змею из травы. И она уже с любопытством проверяет воздух, глядя на него внимательными жёлтыми глазами.
— Ты можешь сделать это позже, — урчит Кёя, складывая руки за спиной. — А сейчас... — он многозначительно покачивается, и Тсунаёши становится похожим на мотор, тарахтящий так громко, что закладывает уши и зудит между бёдер от вибрации. — Зелёный?
Зверёк широко улыбается и произносит одними губами:
— Самый зелёный.
Кёя послушен, пока из-под подушки появляется ещё верёвка (Тсунаёши устроил там склад за его спиной? В гнездо не тащат всякий мусор, даже если его можно использовать... в какой-то момент), которыми Тсунаёши фиксирует его руки за спиной, оставляя их свободными от общего узора. Хотя ему приходится на несколько минут подняться и сосредоточиться на технике. Узлы самые простые, без изощрений. Тсунаёши заканчивает последнюю петлю и припадает долгим поцелуем к его плечу.
Кёя заторможенно опускает плечо и наклоняет голову. Тсунаёши, к его разочарованию, игнорирует предложение и спускается губами к лопатке, прихватывает зубами её верхний угол.
Ему обязательно действовать вопреки? Кёя фыркает. Тсунаёши невозможен в той же степени, в какой проявляет своё глупое желание делать всё наоборот. О, если его попросить... Но Кёя редко просит, и Тсунаёши это знает. Невозможный возмутительный человек.
— Давай, Кё-сама, — Тсунаёши хлопает его по ягодице и укладывается на спину. Одна его рука лежит у Кёи на бедре для заземления. Он смотрит снизу вверх с терпением, которого сам Кёя не может наскрести в себе и в лучший день. А сейчас далеко не этот день.
Кёя перекидывает колено через живот Тсунаёши, позволяя ему направлять и контролировать. В этом была суть и сложность — работа ляжет на его подрагивающие бёдра и руки Тсунаёши, которые послужат опорой. Ни секунды расслабления, только обострение ощущений по нарастающей. Кёя сглатывает и кивает.
Он подхватывает темп Тсунаёши, сосредотачиваясь на его руках, на его дыхании, на выражении лица. Тсунаёши закусывает губу и смотрит чуть прищуренными глазами, блестящими в тусклом свете.
— Я могу говорить? — голос почти не слушается, Кёя всё равно берёт его под контроль. Тсунаёши игнорирует его заминку и попытку прочистить горло. Он больше игрив, чем доминантен. Дёргает, пощипывает, провоцирует, щёлкает языком.
— Кё-сама хочет поговорить?
Кёя мычит и закрывает глаза, чтобы не закатывать их от удовольствия.
Стоило только подвести Тсунаёши к новой мысли, немного сбить внимание, и он отвлекается от того, чтобы истязать его ожиданием. И попадает в правильные точки с точностью ракеты теплового наведения.
Тсунаёши безбожно потакает ему в этом, Кёя уверен.
— Ты любишь поговорить.
Тсунаёши улыбается и упирается пятками в матрас.
Тогда это да. Кёя может говорить, Тсунаёши поощряет его к этому. Даже кнут и пряник рядом с ним похожи на что-то совершенно иное. Кто поощряет непослушание? Странный, странный очаровательный Зверёк.
Змеи не слушают команд. Они реагируют соответствено тому, что видят и чувствуют. И пока Кёя приручал её, она приручала его. Просто это осталось незамеченным за обворожительными глазами и ядовитыми клыками.
Ждёт ли Тсунаёши просьбы? Ждёт ли извинений за непослушание? Кёя может перебрасывать эти мысли из одной части разума в другую, пока большая его часть сосредоточена на том, чтобы догнать неуловимое ощущение оргазма. Он близко, достаточно, чтобы покалывало основание позвоночника, но Кёя просто не может добраться до него, не самостоятельно, не с физическим препятствием в виде шёлка, оборнутым вокруг его члена, как праздничный бантик.
Кёя... Кёя сдаётся. Он тихо скулит, и Тсунаёши тут же отзывается утешительным воркованием. И он наконец, наконец толкается навстречу с силой, а не вялым поощрением. Кёя впивается ногтями в локти и сдерживает искры восторга, обжигающие позвоночник по всей длине. Наконец, наконец! Он заглатывает побольше воздуха и пытается выжать Тсунаёши досуха, откусить больше, взять его член чуть глубже и прямо..! Да! Да, ещё, ещё!
Зрение плывёт, верёвки натягиваются.
— Ещё, ещё, сильнее, сильнее, силь-мгх! Ах, ах!
Кёя только на середине понимает, что Тсунаёши опрокинул его на спину, и выкидывает это из головы. Оргазм близко, он близко, чуть-чуть, чуть-чуть, чуть выше, чуть жёстче, жёстче! Кёя открывает рот, чтобы сказать Тсунаёши об этом и... ничего не выходит. Мышцы сводит кратковременной судорогой, ноги сжимаются на бёдрах Тсунаёши. Кёя вытягивается и замирает, переживая ощущение лавы, обжигающей его живот. Узел цепляется на входе, Кёя не может заставить себя достаточно расслабиться, пока Тсунаёши догоняет свой собственный оргазм. Всё в порядке, всё хорошо. Мозги вытекают через уши и открытый рот. Остаётся только закинуть вялые ноги повыше и передать управление в руки Тсунаёши.
Ощущение эйфории длится и длится. Кёе требуется слишком много времени, чтобы осознать чувство освобождение внизу живота. Он неловко подбирает язык обратно в рот и моргает на отсутствие ленты и присутствие лужи спермы, задерживающейся на верёвках на животе. Ещё больше времени требуется для осознания, что он кончил ещё раз. Воздух выходит из резко сжавшихся лёгких вместе со стоном, когда под его взглядом ещё больше спермы выстреливает на красную хлопковую верёвку. Ноги не ощущаются так, как должны, и Кёя не знает, хорошо ли это. Он опускает голову и на секунду закрывает глаза.
Когда он открывает их, верёвок нигде не видно. Конечности тяжёлые и слишком вялые, чтобы отзываться на любые команды. Он пытается встать и терпит неудачу, утыкаясь лицом в простынь. Она пахнет иначе, нет ощущения, что на ней протрахались в течение нескольких часов. Она пахнет солнцем и цветами. Кёя глубоко вдыхает этот запах, различая под ней тяжёлую ноту меди.
— Как себя чувствуешь?
Кёя может разве что хмыкнуть в ответ. Мышцы вялые, мысли лишь немногим острее. Он заставляет себя открыть глаза и потирается щекой об свежую простынь.
— Ты вытрахал из меня душу.
Он жмурится от смеха Тсунаёши и улыбается сам. Феромоны с привкусом крови едва не искрятся от удовольствия. Кёя поднимает взгляд и почти проваливается в бессознательную пустоту от ощущения удара под дых. Вечернее солнце прочерчивает на лице Тсунаёши тёплую полоску, подсвечивает яркие глаза и веснушки. Он похож на видение, на сгусток солнечного света, к которому Кёя не может прикоснуться.
Тсунаёши приходит сам.
Он ужиком подныривает под отяжелевшую руку, приподнимает Кёю с живота на бок и уютно устраивается под подбородком. Его тихое счастливое урчание откликается желанием закрыть глаза и откинуть голову в сторону. Губы Тсунаёши сухие и тёплые, горло Кёи под ними дрожит.
— Ты был прекрасен, — мурлычет он. — Но я бы предпочёл, чтобы ты не терял сознание.
Кёя... Кёя фыркает и кое-как обнимает Зверька, подгребая его под себя, окутывая своими феромонами. Он не хочет говорить прямо сейчас, он в целом не особо говорлив. Но с Тсунаёши нужно говорить. Он догадлив, конечно, сверхъестественно догадлив, но копает слишком глубоко и зарывается ещё глубже. Если его не остановить вовремя, то потом в высокой траве не найти ни единой его чешуйки.
— Я помнил стоп-слова.
Тсунаёши жужжит со скептическим взглядом. Его палец неудобно тычет в грудь несколько раз кряду с намерением раздражать.
— Ты едва помнил как дышать. А это тело делает само по себе.
Ну, с такой постановки аргумента картина кажется более экстримальной, чем всё было на самом деле. К сожалению, слова «я так хотел» малоубедительны для этого тревожного беты.
— Я забочусь о тебе, — Тсунаёши говорит тише, он снова сворачивается в кольца и осторожно трясёт погремушкой. Кёя моргает и старается успокаивающе замурлыкать. Его шаткие попытки Тсунаёши лишь немного веселят. В остальном Зверёк жмётся к его груди и крепко обнимает за шею. — Так что не смей отключаться. Хорошо?
Кёя вздыхает.
— Прямо сейчас я бы с удовольствием это сделал. Хм.
Слабый шлепок по лбу не больнее комариного укуса, просто немножко раздражающий. Тсунаёши ворчит и отпихивает его лицо от себя.
— И это я невозможен? Люди не пытались говорить с тобой. Я иду есть, и если Кё-сама изволит снизойти до простых смертных, то он мог бы разделить со мной ужин.
Кёя с улыбкой лёг обратно, пока Тсунаёши с недовольством, излучаемым каждой порой, соскочил с кровати. Он похож на взъерошенную сову, ухающую и хлопающую крыльями. Кёя сонно моргнул и вытянул руки над головой.
— Я бы не отказался от ужина в постели.
Тсунаёши смерил его строгим взглядом и ткнул в него пальцем.
— Сотри эту ухмылку с лица, и я подумаю.
Змеи не поддаются приручению. Как хорошо, что Тсунаёши на них лишь похож.
— Вместе с душой я выбил из тебя мозг? — потеряв в гоноре и громкости, Тсунаёши схватил его за нос и поводил из стороны в сторону. Он сел рядом и запустил пальцы в волосы Кёи, прочёсывая их в незатейливой ласке. — Что с твоим лицом?
Кёя мягко фыркнул и ткнулся ему в бедро.
— Ты очарователен.
Тсунаёши хмыкнул и шлёпнул его по затылку.
— Лесть тебе не поможет. Поднимайся, притворщик, — он не сделал ни единой попытки столкнуть Кёю с колен, и Кёя расценил это как молчаливое разрешение перепозти туда полностью. — Эй, я хочу есть.
— ...Позже. Посиди со мной.
Тсунаёши смягчился. Он вообще был мягким большую часть времени. Как плюшевая игрушка, которую удобно обнимать или в чьих объятиях чувствуешь себя, как в приветливом родительском гнезде. Ладонь Тсунаёши помассировала его шею, погладила выступающий шейный позвонок, взъерошила волосы.
— Как прикажет Кё-сама.
Кёя вдохнул полной грудью запах простыни и потёрся о бедро Тсунаёши. Он сменил кондиционер для белья? Домашние штаны тоже имели этот запах. Когда только успел, у него самого в доме был другой, а Кёя не пользовался кондиционером.
— Да, — Тсунаёши соглашается с ним, посмеиваясь над его нахмуренными бровями. — Этот с маками. Приятный запах, правда?
Кёя почти не ворчит на это. Маки звучат неплохо. У них приятный цвет. И они бы прекрасно смотрелись в волосах Тсунаёши.
— Ах, я отсюда чувствую, что ты что-то задумал, — Тсунаёши щёлкнул его по лбу и прищурился. Такой подозрительный, такой беспокойный, такой...
— Ничего, — Кёя поймал его за руку и прижался к ней щекой. Тсунаёши склонился над ним и чмокнул в губы. Кёя ухмыльнулся и притянул его к себе за шею.
Тсунаёши поддался, а потом выскользнул и выбежал из спальни. Кёя проводил его взглядом, скользнув рукой по простыне, где он сидел всего секунду назад.
...такой вёрткий. Ему бы очень пошёл красный. И маки были бы в самый раз.
Красный мак — удовольствие. На ханакотоба — веселье, шутник
★★★