Chapter Text
Снег, только снег, насколько хватало глаз, везде простиралась эта слепящая искристая белизна. Редкие деревья черными скелетами разрезали бесцветный пейзаж, тянулись в серое небо тонкими темными пальцами, на которых и снежинкам-то зацепиться было не за что.
Дилюк натянул капюшон пониже в тщетной попытке скрыться от надвигающейся метели. Меховая оторочка лезла в глаза — будто мало было того, что поднявшийся ветер мешал смотреть прямо.
Он уже отчаялся найти хоть какое-то подобие убежища и трижды проклял свою самонадеянность. Стоило, наверное, остаться в деревне и переждать, да только пережидать бы пришлось в лучшем случае в какой-нибудь заброшенной, насквозь промерзшей избе: местные жители мрачного чужака и на порог пускать не хотели. Там бы и сгинул, не от холода, так от отряда мужичков, позарившихся на крепкую теплую шубу и оружие. Убить могли и за меньшее, Дилюк теперь это прекрасно понимал: уже приходилось посреди ночи отбиваться от жадных селян с рогатинами.
Сейчас ему совсем не улыбалось ни от кого отбиваться. Резаная рана на боку, наспех перехваченная чистым (и на том спасибо) тряпьем, горела и пульсировала. Дилюк, казалось, чувствовал влагу, впитывающуюся в ткань. Не разошлась ли? Перед глазами плясали темные пятна. Отдохнуть бы где-нибудь хотя бы пару ночей, а там можно и дальше идти.
Если верить меткам на карте, а Дилюку только им и оставалось верить, где-то неподалеку пряталась охотничья времянка, и если повезет, там он переждет метель. Дорожный компас, который еще утром вел на юго-восток, к горному перевалу, то ли сломался, то ли сошел с ума: стрелка дрожала и вертелась во все четыре стороны. Ни обещанной картой речки, ни главной дороги Дилюк не видел. Он не хотел признаваться себе в том, что запросто мог сбиться с пути.
Изначально план включал ночевку, покупку лошади и путь до рыночного города, где мондштадца приняли бы хоть и не с распростертыми объятьями, но вполне радушно. Там Дилюк бы послал на винокурню первую за несколько месяцев весточку: все еще жив.
Как же, размечтался. Не сдохнуть бы посреди этой отвратительной белизны. Это было бы как минимум глупо: вырезать такую толпу врагов, а потом заблудиться и просто замерзнуть в чистом поле. Ну хорошо, не просто замерзнуть: все же Дилюка изрядно потрепали в недавней стычке, и если ему и суждено погибнуть сегодня, то виноват в этом будет не холод, а фатуйский клинок.
Он еще раз без особой надежды взглянул на компас — стрелка безучастно вихляла, будто издеваясь над Дилюком. Что теперь? Пойти туда, где вдалеке чернеют треугольные силуэты елок и устроить там привал? Это казалось самой здравой мыслью. Дилюк выдохнул белое облачко пара и зашагал вперед, на ходу пытаясь засунуть ладонь под шубу и проверить рану.
По небу тянулись тяжелые тучи, ветер завывал и бросал в лицо пригоршни мелких снежинок, будто предупреждал: сейчас, сейчас, глупый человечишка, готовься, скоро от тебя останется лишь скелет под сугробом, и никто никогда тебя не найдет.
Впрочем, в Мондштадте наверняка его уже похоронили.
Дилюк упрямо брел к ельнику. Через какое-то время под рваным снежным одеялом начала угадываться узкая тропа, которая никак не походила на главную дорогу, но хотя бы вела Дилюка в нужную сторону. Похоже, кто-то проезжал здесь не так давно: след широкий, как от нагруженной волокуши, тянется откуда-то сбоку и уходит как раз к деревьям. А это что, неужели дымок?
Дилюк замер. Он, кажется, нашел нужную охотничью времянку, но там уже кто-то есть? Или это лагерь фатуи? Оба варианта ему не нравились: первый означал как минимум сложные объяснения, второй — тяжелое сражение. Пятьдесят на пятьдесят, только проигрываешь в любом случае.
Голова кружилась то ли от усталости, то ли от начинающейся лихорадки. Глаза нещадно слезились, и Дилюк уже почти не видел, куда идет. Ноги, натруженные долгим блужданием по сугробам, заплетались. Самым здравым решением показалось приблизиться к домику — а это действительно был домик, и из трубы действительно поднимался дым — и подсмотреть тайком, кто там живет или пережидает непогоду. Если фатуи… Можно, наверное, спрятаться в лесу?
Он из последних сил обогнул домик и попытался заглянуть в окно. Но на подоконнике горела яркая лампа, и хозяев Дилюк не увидел. Подойти поближе?
— Эй!
Дилюк резко развернулся, на ходу вытаскивая из ножен меч, но но позади не оказалось ни толпы злобных фатуи, ни охотников. Через двор к нему шла закутанная в тулуп высокая женщина с начищенной алебардой в руках.
«Не в стойке. Сражаться не умеет. Запугивает», — пронеслось в голове.
Он опустил меч, но убирать его не стал.
— Не разбойник, — четко произнес Дилюк по-снежнянски. — Не причиню вреда.
Женщина воткнула алебарду в снег.
— Не разбойник, а придурок, — констатировала она. — Ну, чего встал? Давай внутрь, пока не откинулся!
Дилюк колебался. Он, конечно, не разглядел в доме никого, но это не гарантировало… Пусть женщина, пусть она не воин, это не значило…
— Язык плохо знаешь? Пошел, давай, туда, дверь, быстро, быстро! — Она махнула рукой в сторону двери и показала пальцами «идти». — Еда! Спать! — Она сложила ладони и изобразила сон.
Вряд ли там мог засесть отряд. Места мало. Следов присутствия других людей вокруг тоже как будто нет…
— Ну и чурлы с тобой, — продолжила она. — По весне оттаешь, недобитый…
Она резко открыла дверь домика и сверкнула на Дилюка глазами.
— Последний раз предлагаю!
Дилюк побрел за ней, тяжело опираясь на меч.
Внутри в самом деле никого не оказалось. На печи не сидел молотобоец, на топчане не играли в карты застрельщики, только толстый рыжий кошак демонстративно намывал растопыренную заднюю лапу. Разве что в подвале кто-то прячется… Но они же не полезут все разом в маленький люк, будут по одному, а по одному Дилюк сможет их перебить. Наверное.
— Так ты снежнянский понимаешь или нет? — уже более миролюбиво спросила женщина, запирая дверь.
— Понимаю.
— А чего придуривался тогда? — Она сбросила капюшон, и на плечо ей упала тяжелая темная коса. — Садись. Сядь, говорю, ты сейчас упадешь, я что, таскать тебя должна?
— Куда? — только и смог спросить Дилюк.
Женщина покачала головой и подвела его к топчану. Кот, недовольный присутствием чужака, спрыгнул и ушел на лавку у противоположной стены, над которой были развешаны аккуратные венички из разнообразных трав. Дилюк опознал только вездесущую мяту.
Сидеть оказалось проще. Странно, в доме должно было быть тепло, но Дилюк будто никак не мог согреться, наоборот, все сильнее кутался и вцеплялся в края шубы, пытаясь унять дрожь в пальцах.
— Не помер еще? — поинтересовалась женщина. Она налила в кружку какое-то варево из чайничка, принюхалась, удовлетворенно кивнула и подошла к Дилюку. — Пей давай.
Дилюк хотел было помотать головой, но перед глазами замельтешили цветные пятна, он едва мог видеть то, что его окружало. К горлу подступала тошнота.
Женщина метнулась к стене с веничками и сунула ему под нос какую-то вонючую травяную связку. Ясность тут же вернулась, но ровно настолько, чтобы Дилюк почувствовал у своих губ кружку с горячим питьем и отшатнулся.
— Какие мы подозрительные. Зачем мне тебя травить? Хотела бы возиться с твоим трупом — оставила бы во дворе. Ладно, смотри сюда. — Женщина поднесла кружку ко рту, а затем сглотнула. — Так лучше?
Остатки логики подсказывали Дилюку, что ей и правда нет смысла его травить. Он позволил напоить себя жижей, приятно пахнущей ромашкой, и устало прикрыл глаза. Кажется, он наконец-то начал согреваться. Пальцы больше не дрожали.
Они вообще его не слушались, как и все тело.
— Что… — только и успел выдавить он.
И тут же уснул.
***
Сознание возвращалось к Дилюку неохотно. Он словно пробирался сквозь густой лес: спотыкался о корни, путался в поросли и пытался закрыть лицо от ветвей. Глаза слепили лучи солнца, невесть как пробивающиеся сквозь плотные кроны.
Дилюк часто заморгал и понял, что это не солнце, а масляная лампа на столике у топчана. Он резко вдохнул и закашлялся от боли.
На другом конце комнаты что-то упало, послышались торопливые шаги и возмущенное кошачье ворчание.
— Смотри-ка, живой! — не без гордости произнесла все та же темноволосая женщина.
— Ты меня отравила, — прохрипел Дилюк.
— Всего-то сонный отвар! Или ты предпочел бы, чтобы я тебя на живую шила? Да ты еще глупее, чем я предполагала. Ну подумаешь, обманула немножко, с кем не бывает…
Дилюк сунул руку под одеяло и ощупал свежие бинты, стягивающие бока. Куда аккуратней тех тряпок, которыми ему пришлось воспользоваться.
«Действительно помогла. Хочет, чтоб я жил, но зачем ей это?»
— Кто ты такая? — спросил он, пристально глядя в ее ярко-голубые глаза.
— Допустим, Параскева, — ответила женщина, пораздумав.
«Скорее всего, врет, но пусть. Не знатная, раз живет тут одна. Вдова? Это объяснило бы мужскую рубашку и алебарду. Может, и правда от чистого сердца помогла».
Он припомнил подходящее фальшивое имя и столь же фальшивую историю.
— Меня зовут…
— Молчи лучше. Если узнаю имя, буду потом скучать. — Параскева фыркнула. — Ты тут уже третий день валяешься, я начинаю привыкать.
Дилюк попытался сесть. Параскева не стала его останавливать, только зорко следила за тем, чтобы он не делал резких движений. Но Дилюк и не собирался геройствовать — в конце концов, это было не первое его ранение. Зашитая Параскевой рана ныла, во всем теле чувствовалась слабость, но смерть, казавшаяся такой близкой, вроде бы отступила.
Он наконец-то рассмотрел обстановку. Ожидаемо небогато: помимо печи, топчана, стола и лавок Дилюк увидел только ткацкий станок с закрепленным полотном, прялку и открытый сундук с кучей одежды и тканей. Рядом стояла корзина с клубками красной пряжи и швейными принадлежностями — у Аделинды была похожая, вечерами она частенько вязала у камина и рассказывала маленьким Дилюку с Кайей какую-нибудь небылицу.
Заметил он и отдельный столик в углу, на котором стоял металлический котелок на подставке с горелкой, а также самые простые алхимические принадлежности: ступка с пестиком, склянки, весы и набор мерных ложечек, точь-в-точь как в лаборатории Ордо.
— Ты травница?
— Ткачиха, — отмахнулась Параскева. — Куда мне травничать, я не по этой части.
И тут же сменила тему:
— Я не думала, что ты так скоро проснешься, — еду придется подождать. По-быстрому могу разве что мяты с ромашкой заварить.
Дилюк поморщился.
— Чтоб я опять уснул?
— А ты куда-то торопишься? Отдохнешь, полежишь… Эй, не смотри на меня так!
Отказываться от предложенного теплого питья Дилюк все же не стал. Чуть позже принял он и легкую похлебку, пусть измученное тело и не чувствовало голода. Ему потребуются все силы, чтобы восстановиться и убраться как можно скорее, пока фатуи не выследили. Не хотелось бы подвергать опасности эту «ткачиху», какой бы подозрительной она ни казалась.
— Далеко до Мондштадта? — спросил Дилюк, отставив опустевшую тарелку.
Он и сам не знал, зачем спрашивает про Мондштадт. О возвращении думать было пока рано.
Параскева сделала еще один стежок красной нитью по полотну, заправленному в пяльцы, и насмешливо приподняла бровь.
— До границы? Мне — дня три. Тебе — недели две.
— Это еще почему?
— Потому что тебе отлежаться надо, герой.
Она, конечно же, была права. Но станет ли она так рьяно защищать Дилюка, когда узнает, что у него на хвосте фатуи? Что им какая-то ткачиха, еще пристрелят ее на месте за помощь врагу. И Дилюк ничего не успеет сделать, не в текущем состоянии.
Он закрыл лицо ладонями.
— Сильно болит? — сочувственно поинтересовалась Параскева.
— Нет, — соврал Дилюк.
***
Параскева жила на отшибе — до ближайшего села было где-то полчаса ходу в хорошую погоду. Она объяснила это тем, что здесь ей просто разрешили поселиться: предыдущая хозяйка умерла несколько лет назад.
«Это она была ого-го травница, а я так. Рубашечки вышиваю, тем и живу…» — пояснила Параскева, старательно тыкая иголкой в ткань. На светлом полотне угадывалась красная птица над красными елками. Рисунок казался топорным и схематичным, но замысел определялся безошибочно.
Дилюк все порывался помочь по дому, но Параскева отшучивалась: мол, твоя работа — вылечиться и убраться отсюда. Да и что Дилюк мог сделать? Параскева не выпускала его наружу дальше нужника, не давала в руки ничего тяжелее ложки и на все предложения отплатить за спасение отнекивалась, — мол, за тобой долга нет, а мне свой позволь выплатить. Оставалось разве что много спать, а в часы бодрствования гладить кота, перечитывать скромное собрание книг и травничьих записей, да слушать странные полупеснопения-полунашептывания над вышивкой. Слов он разобрать не мог, а на вопросы Параскева отвечала лишь: «Просто пою плохо, не бери в голову».
На подол рубашки, которую вышивала Параскева, ложились фигуры, совсем не напоминающие мондштадтские узоры. В Мондштадте разве что девушки украшали воротнички и манжеты цветами и листочками, яркими, разноцветными и похожими на живые. Крупные алые фигуры на полотне Параскевы напоминали Дилюку то снежинки, то деревья, то северные руны, то солнце, уложенное в квадратную коробку.
— Не спросишь, кто я такой и что делаю в Снежной? — поинтересовался однажды за ужином Дилюк, утомленный вынужденным бездельем.
Параскева толком ничего не рассказывала о себе, и на все наводящие вопросы отшучивалась и говорила, что она простая ткачиха, вот, видишь станок и прялку? Ни Глаза Бога, ни каких-то других стихийных навыков у нее не было, или же просто она не пользовалась ими при Дилюке.
Что ж, хочет знакомиться, так и не надо. Дилюк сюда не дружбу водить прибыл, и однажды его выследят, — он не питал никаких иллюзий на этот счет. Слишком много крови у него на руках, и каждый раз, выходя наружу, он готов был увидеть за деревьями блеск фатуйских орудий. Ждал выстрела в спину.
Но пока что в дверь лишь изредка с опаской стучали соседи. Параскева не пускала их на порог; выходила, отдавала заказанные снадобья и полотно, забирала деньги и возвращалась к работе.
— Не спрошу. Я и так знаю все, что мне хочется знать. Да и тебе бы лучше не совать нос, куда не следует. — Параскева поджала губы и отхлебнула из кружки. — Поправляйся скорей, да иди домой, герой. Разве тебе нечего защищать таким огромным мечом?
Дилюк промолчал. Глупо было даже начинать этот разговор.
Но на некоторые вопросы Параскева все же отвечала достаточно охотно. Стоило спросить ее о вышивке, и она пускалась в пояснения.
«Вот это я пару лет назад вышивала. — Она указала кончиком иглы на подол рубашки Дилюка. — Тут оберег на здоровье и родовое дерево, чтобы вернуться к семье. Уж не знаю, есть ли у тебя семья, к которой ты хочешь вернуться… Стой, не говори!»
Дилюк и не собирался.
Выздоравливал он на удивление быстро. Мази, которые Параскева для него готовила, чудодейственным образом не дали ране воспалиться и нагноиться, нужно было только вовремя их наносить. В итоге остался лишь ровный шрам со следами от снятых швов, не первый и не последний. Жаль, что душевные раны так просто не зашить.
Дней через десять, когда Дилюк уже начал потихоньку сходить с ума от затворничества, собственных мыслей и невозможности заняться хоть чем-то привычным, Параскева пропала почти до вечера, сказав, что в деревню, «тряпье продать, еды купить». А когда вернулась, принялась неспешно паковать видавшую виды дорожную сумку.
— Пора, — заявила она. — Отправляйся завтра прямо с рассветом. В ближнее село не заходи, там тебе никто рад не будет. Топай в обход на юг, как и шел, потом возвращайся на главную дорогу. Найдешь, где ночь провести, деревень достаточно, торговый город будет по пути. Соври что-нибудь правдоподобное, чтоб пустили переночевать. Тебе не привыкать.
Дилюк озадаченно посмотрел на нее.
— Что-то случилось?
— Самое удобное время, в ближайшие пару дней обещают ясную погоду. По дороге ты не помрешь, наверное, — вон как хорошо все зажило.
Даже слишком хорошо. У Дилюка еще ничего так быстро не заживало со времен Ордо, когда местные лекари с Глазом Бога латали рыцарей после походов и тренировок. Эти дни теперь казались беззаботными и такими далекими… Интересно, какой стала, повзрослев, младшая сестра Джинн, которая не вылезала из лазарета с момента получения Глаза Бога. Все еще собирает рыцарей по кусочкам?
И как там вообще… дела в Ордо. Если его не распустили из-за бесполезности. Правда, тогда Мондштадт давно бы заселили хиличурлы и маги бездны, а о таком он пока не слышал.
Может, Параскева и права. Разве ему нечего защищать таким огромным мечом?
Разве не свершилась его месть?
— Я тебе новую рубашку доделала, — тоном, не допускающим возражений, сказала Параскева и сунула ему в руки ворох светлой ткани, щедро расшитой красным. — Только не спорь. Твою пришлось разрезать, пока я тебя зашивала, да и кровь я не отстирала бы. А та, что на тебе сейчас, не подойдет, вышивка не та.
Дилюк развернул рубашку и провел пальцами по красной птице над красными елками.
— Не стоило… — начал он.
— Надень завтра и надейся, что не стоило… Герой.
***
Погода и впрямь выдалась ясная. Дилюк шел по протоптанной тропе в обход села, как и сказала Параскева, и у него были все шансы добраться до рыночного города к завтрашнему вечеру. Там к чужакам относились терпимо, — удастся передохнуть перед дальней дорогой. Может быть, он даже дождется ближайшего торгового каравана и доедет с ним.
Домой.
Сначала добраться домой. Если… когда доберется, успеет еще раз обо всем поразмыслить и отругать себя за поспешность и горячность. Извиниться. Перед Аделиндой, Эльзером, Джинн… И еще много перед кем, конечно же, но о некоторых вещах, о некоторых людях Дилюк уже десятки недель предпочитал не вспоминать, хотя бы для того, чтобы не дрогнула рука, сжимающая меч, чтобы не жгли глаза слезы, которым он никогда не даст пролиться.
Компас, будто пришедший в себя и вылечившийся вместе с Дилюком, привел его на окраину небольшой деревеньки, как он и рассчитывал. Он попросился на ночлег к приветливому деду — сказал, что едет наниматься на службу в город.
«Ехал из Заречного, — сокрушался Дилюк, — остановился в Хвойном, а у меня коня украли, пришлось пешком…»
Дед сочувственно покивал и выделил Дилюку широкую лавку, застеленную одеялами, и даже продал ему сушеную рыбину в дорогу.
Утро следующего дня встретило Дилюка ясным небом без единого облачка, но к полудню на горизонте показались тучи. Впрочем, теперь Дилюк, окрыленный кажущейся близостью города и маячащим впереди нормальным ночлегом, их не боялся. Осталось совсем немного.
Дорога обогнула небольшое озерцо и нырнула в просеку. Оттуда слышался стук топора — значит, и правда недалеко до города, раз дровосеки работают. Через колею скакнула белка в серой зимней шубке; с верхушки березы слетела встревоженная ворона.
— Дяденька! — послышался сзади тоненький голосок.
Дилюк обернулся. Из-за сосны его звала бедно одетая девочка лет десяти.
— Дяденька, помогите, пожалуйста! У нас с сестрой волокуша застряла, надо приподнять, а она не может!
Вот так, значит, да? Выследили, сволочи…
Дилюк усмехнулся и вытащил меч из ножен. Глаз Порчи на руке начал нагреваться.
— Выходите, — хмыкнул Дилюк. — Долго вы меня догоняли.
— Умный мальчик. — Из-за стволов шагнул высокий застрельщик с черной бородой. Его щеку пересекал косой шрам. — Нам такие пригодятся. Понимаешь?
О, Дилюк отлично понимал. Но отвечать на предложение счел ниже своего достоинства. Параскева, конечно, говорила ему не перенапрягаться, но фатуи было слишком много: видимо, он наконец заслужил, чтобы за ним послали один из передовых отрядов. Дилюк перехватил меч и встал в стойку. По лезвию пробежало черное пламя.
Нескольких одним ударом, да еще и чтобы ребенка не задеть…
В боку засаднило. Как бы хорошо ни зажила рана, Глаз Порчи может запросто ее вскрыть.
Дилюк крутанулся и атаковал ближайшего фатууса, пока тот не успел навести щиты. Зашипел растаявший снег, фатуус вскрикнул, но Дилюк не взглянул на свою жертву даже для того, чтобы убедиться, что все кончено. После таких ударов обычно не выживают. Еще один заклинатель с ужасающим хрустом впечатался в поваленное дерево. Дилюк отскочил от несущегося на него молотобойца и послал ему прямо в голову черную цепь Порчи, а затем еще одну, уже в другого фатууса.
Мимо уха просвистела пуля, Дилюк прыгнул вперед и ткнул мечом туда, где еще мгновение назад стоял бородач. Но тот успел переместиться с помощью собственного Глаза Порчи, и Дилюк смог лишь бросить в его направлении цепь. Промазал. Дилюк увернулся и послал темное пламя с меча в цицинов, мешающих разглядеть цели.
«Да сколько же вас тут…»
По лбу Дилюка катился пот, челка прилипла к коже. Девчонка, пытавшаяся заманить его в лес, пряталась за пеньком. Дилюк не знал, принадлежит ли она Дому Очага или просто местная глупышка, которую использовали фатуи. В любом случае — всего лишь ребенок. Жаль, что ей приходится это видеть.
Перед глазами заплясали знакомые черные мушки — предупреждение. Он приближается к пределу, после которого Глаз Порчи начнет тянуть из него жизненные силы. За этот предел Дилюк, наученный горьким опытом отца, еще никогда не заходил и надеялся не зайти. Вот только подобрался к нему слишком уж быстро, — вероятно, ранение повлияло.
Он успел выпустить еще одну цепь, прежде чем по перчатке с Глазом Порчи заструилась кровь. Где-то рядом скрипел снег под пиро агентом, которого Дилюк не видел. Враги были сильные и злобные, засада – слишком подлая и наглая: подумать только, напасть средь бела дня, на тракте…
Спину вдруг обожгло и прошило нестерпимой болью. Дилюк пошатнулся, выронил меч и беспомощно упал в снег лицом вверх. Над ним склонился довольный бородач.
— Ну что, нанялся на службу в город?
Дилюк попытался что-то ответить, но изо рта вырывался только хрип. Все тело охватил неумолимый жар; его будто наизнанку вывернуло и разорвало на сотни кусочков.
А затем наступила липкая ледяная темнота.