Chapter Text
Сегодня Цзян Чэн снова был в этом странном настроении. Вроде бы ничего такого, но в воздухе вокруг него витало недоброе напряжение, хоть он и не огрызался больше чем обычно. Казалось, что вот-вот произойдет что-то нехорошее, хотя никаких прямых предпосылок не было. Так что Вэй Усянь списал это на то, что младший брат не выспался.
Утром он застал его растерянно сидящим перед зеркалом, а по столу были разбросаны шпильки, ленты и куча другой мелочевки, о назначении которой Вэй Усянь не знал. Длинные и уже расчесанные волосы струились по спине, кое-где заплетенные в косички.
— Цзян Чэн?
То, как младший брат вздрогнул, значило только что он, нехарактерно для самого себя, очень глубоко погрузился в собственные мысли и не заметил, что Вэй Усянь проснулся.
— О, ты уже не спишь. Мы пойдем на первое занятие? — будничным тоном поинтересовался Цзян Чэн.
— Да нет, там все равно ничего важного не будет, — махнул рукой Вэй Усянь и зевнул, с удовольствием отмечая, что Цзян Чэн зевнул за ним вслед.
Одевшись, он вышел из-за ширмы и застал младшего брата все еще делающим себе прическу. Подойдя сзади, он положил руки ему на плечи и слегка сжал.
— Для кого прихорашиваешься, красавица? — как бы невзначай поинтересовался Вэй Усянь.
— Для матушки твоей, — огрызнулся Цзян Чэн и повел плечами, сбрасывая чужие руки.
— Ну, раз ты на тот свет собрался, то давай помогу.
Вэй Усянь отобрал у младшего брата гребень и шпильку-невидимку. Осторожно разделив волосы на секции и оставив пару прядей спереди, чтобы обрамляли лицо, он принялся плести традиционные юньмэнские косы. Была мысль в шутку сделать женскую прическу, с двумя пучками по бокам, но Цзян Чэн бы сразу ее распустил и начал ругаться.
Вэй Усянь ловко перебрасывал пряди из руки в руку, закреплял невидимыми заколками и брался за следующие. Собрав высокий хвост на макушке, он почувствовал, как рот наполнился слюной и сглотнул. Цзян Чэн носил высокую прическу почти каждый день, но сейчас какая-то особая магия повлияла на Вэй Усяня. Едва дыша, он уставился на мягкий пушок у шеи. Захотелось уткнуться туда носом или может даже припасть губами к беззащитно открытой коже.
Вэй Усянь ущипнул себя за тыльную сторону ладони, чтобы прогнать начавший копиться в теле томительный жар. Обретя ясность разума, его в то же мгновение затопило другим чувством. Он окинул взглядом всю фигуру Цзян Чэна: красивая сложная прическа, нарядная одежда, он даже праздничные посеребрённые наручи надел! И все это не для него!
Вэй Усянь чуть не захлебнулся желчью. У младшего брата есть секрет от него, того, с кем он проводит почти все свое время целыми днями! Цзян Чэн явно собирается на особую встречу.
— Ты там уснул? — подогнал его Цзян Чэн, который все это время терпеливо сидел на табурете и ждал, когда Вэй Усянь закончит.
Он встрепенулся и заозирался по сторонам в поисках ленты. Одна, пурпурная, лежала на дальнем крае стола, но почему-то не хотелось просить Цзян Чэна подать её. Вместо этого Вэй Усянь перехватил хвост одной рукой и потянулся к своим волосам, распуская прическу.
Только закрепив волосы младшего брата снятой с себя алой тесёмкой с посеребренными маленькими наконечниками, Вэй Усянь успокоился. Красный шнурок смотрелся немного странно вместе с пурпурными одеждами, но ему всегда нравилось это сочетание цветов.
— Готово.
Цзян Чэн спокойно оглядел себя в зеркало и кивнул. Вэй Усянь даже немного обиделся: он так старался и думал, что ему хотя бы спасибо скажут! Подпихнув младшего брата боком, он уселся одной ногой на маленький табурет рядом с ним и, прижавшись щекой к его щеке, сделал вид, что кокетливо разглядывает самого себя в зеркале со всех сторон. Цзян Чэн только вяло пихнул его в бок и потянулся за киноварью и кисточкой.
Вэй Усянь конечно же не раз видел, как многие мужчины из высших слоев красили лицо как женщины. Не так заметно, но что-нибудь себе да рисовали: то брови, то разрез глаз меняли, то подчеркивали скулы. В основном так делали Цзини, но среди Вэней и даже Ланей было достаточно мужчин, которые очень следили за своим обликом. Сам Вэй Усянь неряхой не был, но на украшательства у него не хватало терпения, так что он обходился чем-то простым, а вот Цзян Чэн очень старался.
Сегодня вот маленькие красные черточки нарисовал в уголках глаз, отчего стал похож на хитрую обольстительницу хули-цзин.
И все же что-то было не так. То ли Цзян Чэн ещё не проснулся, то ли ему сон дурной приснился. Он слишком спокойный, настолько, что захотелось его пощекотать или дернуть за высокий хвост, только бы отмер и перестал быть таким отстраненным. От такого Цзян Чэна совсем непонятно чего ожидать.
— Пойдем?
Цзян Чэн аккуратно сложил разбросанное по столу в ящичек и поднялся с табурета, разглаживая невидимые складки на одежде. Вэй Усянь засмотрелся, хоть про себя и отметил, что ему мил любой Цзян Чэн, даже с простым пучком и в тренировочной форме.
— Да.
***
После тренировки дядя Цзян увёл Цзян Чэна с собой, что в последнее время стало обыденностью. Он мягко улыбался своей лёгкой улыбкой, велев не мешать им: А-Чэну нужно сосредоточиться на обучении. В такие моменты шиди лучился едва сдерживаемой гордостью, но прятал глаза, чувствуя себя явно неуютно от ладони своего отца, лежащей на плече. Он всегда таким был — колючий недотрога, который перед тем как подставить голову, сначала ударит когтистой лапой руку, которая попытается его погладить.
Вэй Усянь был счастлив таким изменениям — в Пристани Лотоса стало гораздо спокойнее с тех пор, как Глава стал проводить больше времени со своим сыном. Госпожа Юй все чаще ходила умиротворенная, о чём-то переговариваясь со своими служанками. Пару раз он пытался напроситься с ними, ведь он будет помогать шиди как будущему Главе, но дядя Цзян отказывал, говоря, что они будут баловаться, да и ни к чему. У Главы должны быть свои секреты, даже от собственной правой руки. Вэй Усянь вдумчиво кивал, представляя себе, как Цзян Чэна учат родовым ритуалам, доступным только кровным родственникам семьи Цзян. И обычно он шёл доставать кого-нибудь ещё, раз уж самый любимый шиди занят, но сегодня любопытство перевесило боязнь наказания за непослушание. Да и что такого? Ну услышит он часть какого-нибудь ритуала или дипломатические наставления — всё равно ничего не поймет из-за того, как это скучно. Но подслушать все равно хотелось.
Вэй Усянь зашел в главное крыло с таким видом, словно только его здесь и ждали, и направился к кабинету Главы. На очередном повороте, после распашных дверей, он огляделся по сторонам и, развернувшись, было продолжил свой путь, как его резко схватили за ухо.
Ли Тин, несшая сегодня караул во внутреннем, личном периметре, словно материализовалась прямо из воздуха у него за спиной.
— Пошел отсюда, негодник!
— Ну сестрица-а-а! — запищал Вэй Усянь и засучил руками.
Его самым позорным образом выволокли на улицу и, для пущей ясности, пнули коленом под зад в направлении ворот. Он обиженно потёр горящее ухо и показал язык смеющейся шицзе, уже уходящей обратно в здание.
Вэй Усянь хотел было превратить это в игру: попытаться проскользнуть мимо Ли Тин незамеченным, но решил, что лучше пойдет займет себя чем-нибудь другим.
Погрузившись в свои мысли, Вэй Усянь едва не врезался в человека, выходящего из-за угла крытой галереи.
— Госпожа Юй!
Вместе с тем как фокус внимания Главы сместился с Вэй Усяня на собственного сына, Хозяйка Пристани Лотоса стала относиться к нему гораздо терпимее. И теперь, вместо того, чтобы обрушить на него свой гнев, строго сказала:
— Смотри, куда идешь. И займись делом, не шатайся просто так вблизи внутренних покоев.
— Да, Госпожа Юй!
Вэй Усянь вежливо поклонился и дождался, пока она пройдет мимо.
Он так и промаялся до вечера в смутной тревоге и незнании чем себя занять. Вечером дядя Цзян должен был тренировать небольшую группу избранных адептов лично, но вместо этого он послал старшего учителя, и Вэй Усянь тихонько ускользнул к пирсам. Весь день прошёл как-то странно, и даже прихваченное с собой вино и книжка с анекдотами не радовали.
Вэй Усянь уселся на любимом дереве, но пить не стал — в одиночку не хотелось. Он просто смотрел на постепенно опускающееся на озерную гладь солнце, почти как в медитации.
Когда стемнело, к нему наконец-то присоединился Цзян Чэн — просто взобрался на дерево и уселся рядом, присоединяясь к созерцанию воды. Выражение лица странное, но не такое, как утром, когда казалось, что он на грани. Буря прошла мимо.
— Как день прошёл? Как уроки с дядей Цзяном?
Все-таки сидеть в тишине рядом с Цзян Чэном это слишком сложная задача.
Неопределённо пожав плечами, он буркнул:
— Скучно.
Снова повисла тишина. Отдаленный шум Пристани едва долетал до этого места, так что единственными звуками были изредка плещущиеся рыбёшки и шелест листвы.
— И мне тоже было скучно, а ты куда-то ушел на весь вечер, — выпятил нижнюю губу Вэй Усянь.
Все-таки его очень задевало то, что Цзян Чэн утаивает от него какую-то часть своей жизни. Он явно бегал на особую встречу, но по его лицу нельзя сказать удачно или нет.
Цзян Чэн нахмурился, закатил глаза и спрыгнул с дерева, аккуратно отряхнув одежду. Вэй Усянь, который весь день маялся от скуки и неопределенности, совершенно точно не хотел снова остаться один, поэтому спрыгнул вслед за младшим братом.
— Ну ладно-ладно, всё! Только не убегай куда-то снова, хорошо?
Цзян Чэн скрестил руки на груди и фыркнул, задрав нос, но уходить куда-то явно больше не собирался. Значит напрашивался на то, чтобы Вэй Усянь его поуговаривал.
— Ну ши-и-и-д-и-и, — намеренно противно заканючил Вэй Усянь.
— Сгинь, — грубо ответил Цзян Чэн и отвернулся.
Но Вэй Усяня так просто не пронять, он знал его как облупленного и продолжил напирать. Он шагнул к Цзян Чэну и с размаху впечатался щекой в его плечо, закидывая на него руку.
— А вот и сгину, — драматично вздохнул Вэй Усянь, прикладывая ладонь ко лбу. — Молодой, красивый и нецелованный!
Цзян Чэн фыркнул, явно едва удерживая хмурое выражение на лице, но уголки рта уже подрагивали в вот-вот прорвущемся смехе:
— Да кто ж тебя такого целовать станет?
— Мало ли желающих! Но совсем другое дело захочу ли я поцеловать их в ответ!
— Их? — выгнул бровь Цзян Чэн. — И как у тебя только наглости хватает.
— Их! Желающих-то много! Но, я думаю, что первый поцелуй стоит отдать особенному человеку, — посерьезнел он к концу фразы.
Цзян Чэн снова фыркнул и сбросил чужую руку с плеча, направляясь к Пристани.
— Вот и иди ищи ту особенную, а я пошёл на ужин, матушка расстроится, если опоздаю.
— Стой, стой, стой! Да постой же ты! Цзян Чэн!
Вэй Усянь вдруг решил — сейчас или никогда. Он обгонит неизвестную соперницу или соперника за сердце своего младшего брата.
***
Цзян Чэн все-таки обернулся и, увидев решительное лицо Вэй Усяня, почувствовал, как в животе скрутился холодный комок, а в груди пронзительно потянуло. Он собирается признаться.
Они танцевали вокруг друг друга долгие месяцы, Цзян Чэн даже не смел надеяться, что такой легкомысленный мальчишка как Вэй Усянь, остановится хоть на минуту, чтобы осмыслить свои чувства. В отличие от самого Цзян Чэна, эмоции не задерживались в его сердце надолго, легко текли как весенний ручей, не оставляя мутного осадка.
— Мне... Мне не надо никуда ходить!
— Что? — переспросил Цзян Чэн, просто чтобы оттянуть то, что он вот-вот услышит. Ожидая, но не веря до конца.
Вэй Усянь опустил взгляд, решительно насупился и глубоко шумно вздохнул.
— Я имею в виду, что мне не нужно куда-то идти искать особенного человека, я уже его нашел.
Цзян Чэн, просто на всякий случай, продолжил строить из себя идиота:
— Что ж, поздравляю. Кто она?
Вэй Усянь густо покраснел и внезапно глубоко ему поклонился.
— Ты! Для тебя я всегда готов отрезать свой рукав, Цзян Чэн.
Кажется, на этом коротком признании весь запал Вэй Усяня иссяк, и он начал неразборчиво мямлить про то, как давно хотел бы обнять его посреди лотосового озера и вместе посмотреть на звезды.
Глаза Цзян Чэна наполнились слезами. Он верит Вэй Усяню, верит, черт возьми, что тот действительно мог воспылать к нему чувствами настолько, чтобы признаться. Но...
— Вэй Ин. Прекрати мямлить, я тебя не понимаю.
— Если это не взаимно, как мне показалось, и тебе противно, то... Я не посмею больше тебя тревожить.
Вэй Усянь уставился на него влажными глазами, полными отчаянной надежды. Ну вот, теперь они оба плачут.
— Ты мне не противен, но...
Цзян Чэн осекся. Как вообще донести до Вэй Усяня, что он развалится на части, как только тому надоест играться с ним? Ведь он непостоянный, как легкий весенний ветерок. Начинает и бросает любые занятия, не удерживает свое внимание на чем-то одном надолго. Так же выйдет и с ним. А Цзян Чэн так не может.
Он хочет доверить все свои самые страшные секреты, хочет опереться и отдохнуть, хочет... Чтобы его искренне любили. Не отталкивали и не выбрасывали как надоевшую игрушку, а ценили и берегли. Но он не может этого требовать или забрать силой, это можно только добровольно получить. Но с тем, какой он человек, он понимал, что никогда не получит желаемого. Давно смирился с нависающими в будущем десятилетиями одиночества и только иногда, перед сном, позволял себе помечтать о том, что встанет с кровати и обогнет красивую ширму, расписанную пейзажем с журавлями, разделяющую комнату на две половины, и заберется под одеяло к своему шисюну. Как тот просто обнимет его и нежно поцелует в лоб, не требуя от него ничего большего, не позволяя собственным рукам спуститься ниже талии.
Но ведь так бывает только в мечтах, верно? Реальному, живому мужчине будет мало одного объятия.
— Твое сердце уже занято, да? — горько усмехнулся Вэй Усянь.
— Нет!
Одна мысль о том, что Вэй Усянь развернется и уйдет, обожгла Цзян Чэна изнутри. Пусть даже на месяц, на неделю, может на один этот день он наконец получит то, чего так жаждет. Только бы Вэй Усянь не ушел. Он сделает все, что тот захочет, только бы тот не передумал и остался.
— Моё сердце не занято.
Они молча уставились друг на друга. Вэй Усянь отмер первым и так непривычно осторожно потянулся и бережно взял Цзян Чэна за руку. Стало настолько неловко, что Цзян Чэн едва не отпихнул чужую ладонь, но вовремя остановил себя. Они просто стояли, держа друг друга за руку, и каждый ждал, что другой что-нибудь скажет. И наконец Цзян Чэн решился. Он даст Вэй Усяню то, о чем тот так часто хвалится младшим. То, на что не согласится ни одна приличная дева. Но он не дева и его дыня уже давно расколота, и блюсти чистоту ему не нужно.
— Пойдем.
— Куда? — недоуменно отозвался Вэй Усянь, но пошёл, не дожидаясь ответа.
Цзян Чэн потянул его за собой за руку, подрагивая от страха.
Сегодня, после того, как отец его отпустил, он, едва соображая, убежал в тихую заводь и уселся в воду, обняв колени. Среди камышей, лотосов, водной ряски и природных запахов, он медленно пришел в чувство и, морщась, приспустил штаны, чтобы промыть себя изнутри.
Отец был особенно груб. Наверное, Цзян Чэн чем-то его расстроил и разгневал, ему ещё предстоит подумать о собственном поведении и догадаться, что он сделал не так. Он даже, кажется, видел тонкую, полупрозрачную струйку крови на внутренней части бедра, когда кланялся и отстраненно благодарил, перед тем как одеться. Надо будет не забыть застирать белье, чтобы слуги никому не донесли о странных бурых пятнах, которых на нательных одеждах быть не должно.
Цзян Чэн не мог похвастаться такой же внимательностью и отличной памятью как сестра, но в подобные моменты он ощущал происходящее с ним особенно остро, запоминал каждое мгновение. Он сжался в ещё более тугой клубок, с силой обнимая себя за колени.
Он снова провалился в воспоминания о произошедшем, и, как бы не пытался всплыть на поверхность, разум запер его в одной комнате с собственной памятью. Отец нависал над ним сзади, вбиваясь с такой силой, что Цзян Чэна протаскивало грудью по столу, а прижатая к гладкой поверхности щека, натерлась до раздражения. Было очень тяжело дышать, вокруг сплошные твердые углы, впивающиеся в тело на каждом движении, и схватиться, чтобы удержаться на месте, не за что. Цзян Чэн немного приподнялся и потянулся вперёд, чтобы ухватиться за руку отца, взять большую теплую ладонь как в далеком детстве. Но он стряхнул руку Цзян Чэна — наверное, ему было неудобно, что так он теряет точку опоры и его тянут назад — но позволил держаться за свое запястье.
Цзян Чэн переживал, как глупо будет выглядеть, когда все закончится. Волосы растрепались и прилипли к щекам, а одежда помялась и пропиталась потом — недостойно наследника клана. Он с ужасом ощутил, что стол под ним стал скользким — с кончика члена натекло немного телесного сока. Как только все закончится, он незаметно протрет рукавом. Но ведь он должен наслаждаться, он же сам захотел и пришел, как же тогда тело не должно выделять никакого сока? Стоит ли оставить как есть, чтобы отец увидел, что ему все понравилось?
Цзян Чэн не заметил, как закрыл глаза и действительно ушел под воду, пока не почувствовал, что легкие сдавило. Он вынырнул, жадно глотая воздух, и в голове наконец-то воцарилась блаженная тишина.
Посидев ещё немного, Цзян Чэн все-таки нашел в себе силы встать и вернуться в Пристань, чтобы продолжить день. Он переоделся и пересобрал волосы в более простую прическу, но тесёмку Вэй Усяня, его любимого празднично-красного цвета, оставил.
И сейчас, пока они молча шли через опустевшие перед ужином господские покои, Цзян Чэн должен ощущать праздник. Ему ответили взаимностью! Но пока что он только чувствовал оседающую на языке горечь. С каждым шагом он все больше сомневался в том, что он собирается сделать.
Закрывшаяся за ними в комнату дверь прозвучала как захлопнувшаяся крышка гроба. Цзян Чэна мелко затрясло.
Тело все ещё болело, ведь прошло не более половины дня, а идея исцелиться медитацией даже не приходила в голову. Это не то, на что стоит тратить старательно накопленную ци.
В груди запекло, словно он наглотался тлеющих углей, в смеси разочарования, нервного возбуждения, надежды и смирения. Как только Цзян Чэн разденется, Вэй Усянь увидит синяки и все поймет. Но никто не мог запретить Цзян Чэну помечтать о том, что Вэй Усяню будет всё равно.
Они снова молча стояли друг напротив друга, пока Цзян Чэн во второй раз за вечер не проявил инициативу и не потянулся к поясам, развязывая их. Глаза Вэй Усяня комично округлились.
— Цзян Чэн, Цзян Чэн, погоди! Ты чего?
Вэй Усянь поймал его за руки, останавливая и заглядывая в глаза.
— А то ты не догадываешься? Или ты не хочешь? — прозвучало как обвинение, которое нужно опровергнуть.
— Хочу! Ну, то есть... А как же ухаживания?
Цзян Чэн фыркнул, чувствуя нарастающее раздражение. Ему и так это непросто дается, почему Вэй Усянь просто молча не берет то, что ему предлагают? Хотя он всегда был болтуном.
— Ухаживать надо за невестой. А я что, похож на женщину? — снова обвинение. Как же это все неправильно.
— Нет! Цзян Чэн, ну чего же ты, — внезапно жалобно-просящим голосом посетовал Вэй Усянь.
— То есть ты передумал?
Вэй Усянь яростно замотал головой из стороны в сторону и наконец перестал стоять столбом. Он обхватил лицо Цзян Чэна теплыми сухими ладонями и решительно подался вперёд, прижимаясь губами к губам. Ох.
В этот момент Цзян Чэн понял, что никогда в жизни не целовался. А что если он делает это плохо? Но все первые разы всегда плохие, так и должно быть? К тому же Вэй Усянь сам целуется в первый раз и не поймет разницы.
Цзян Чэн позволил себе немного расслабиться. Он прикрыл глаза, подаваясь вперёд в поцелуй, позволяя немного щекотно поглаживать щеки большими пальцами. Открыл рот немного шире и склонил голову вбок, чтобы не сталкиваться носами. И, наконец, получилось. Это самый настоящий поцелуй. Он бы хотел стоять так бесконечно, пить чужое дыхание, чувствовать теплое, мягкое присутствие рядом. А ещё лучше лечь и обняться, переплестись ногами и руками, позволить целовать себя, пока они оба не уснут, убаюканные близостью.
Может быть именно так у него все и получится? Если не отпускать Вэй Усяня, прижаться к нему всем телом и просто вовремя развернуться на живот, тот не увидит его натертое нутро и россыпь синяков на бедрах и тазовых косточках, набитых об край стола. И то, что его глупое тело не всегда может, даже когда ему хочется. Ох, как он жалел, что все таки не исцелился и не свел синяки с помощью ци. А сейчас уже поздно. Если он даст заднюю, то Вэй Усянь уйдет, а потом и найдет себе кого посимпатичнее, полегче характером и посговорчивее. Как бы это ни было горько признавать, он прав в том, что найдется много желающих быть с ним.
Цзян Чэн ловко развязал чужие пояса и раздвинул полы одежд ровно настолько, чтобы позже можно было приспустить нижнее белье спереди. Может ему самому тоже просто не раздеваться до самого последнего момента?
Вэй Усянь нежно, осторожно распахнул его одежды, приспустил ханьфу с плеч и припал губами к открывшейся шее, обнимая за талию. Он неумело слюнявил кожу, терся носом как восторженный щенок и внезапно спросил:
— А-Чэн, ты уверен? Точно можно?
Внутри Цзян Чэна что-то дрогнуло. Он не помнил, когда в последний раз Вэй Усянь звал его так. Захотелось расплакаться — ведь шанс того, что его вот-вот оттолкнут, как грязного, испорченного, очень велик, Вэй Усянь не захочет с ним...
Может так даже лучше. Оборвать совсем юный росток проще, чем выкорчевать вековое дерево. Все закончится, даже не начавшись, и будет не так больно.
Цзян Чэн проигнорировал его вопрос, боясь, что скажет что-то не то. Наконец решившись, он окончательно скинул с себя верхние и средние одеяния. И, стараясь не задумываться о реакции Вэй Усяня, распахнул нательные одежды. Вместе со штанами они упали к ногам, оставив Цзян Чэна нагим и беззащитным перед его шисюном. Он опустил глаза, ожидая свой приговор.
Но ведь он не мог иначе. Цзян Чэн почувствовал себя столетним стариком. Он так устал от этой тайны, ему так хотелось, чтобы кто-то узнал, но не осудил, а понял и принял его. И кому же ещё он стал бы рассказывать, как не своему старшему брату, который и так знает о нём почти все?
— А-Чэн?
Цзян Чэн не посмел поднять взгляд. Его привычная броня из злости осыпалась, оставив неприкрытые смирение и страх. Не было желания огрызнуться, показать характер. Промелькнула мысль — он даже не возбужден.
Цзян Чэн все-таки посмотрел в лицо Вэй Усяня — тот, не стесняясь, прикипел взглядом к его бедрам.
— Откуда они?
Это прозвучало как приговор. Цзян Чэн шумно сглотнул и спрятал руки за спину, крепко сжимая кулаки. Он не знал как ответить.
Вэй Усянь шагнул вперёд и положил руки ему на плечи, пытаясь заглянуть в лицо.
— А-Чэн? Если кто-то посмел-
— Это так важно? — попробовал он выкрутиться хоть как-то. Все это изначально было дурной затеей, он же знает Вэй Усяня, он точно не стал бы закрывать на это глаза.
— Конечно! — возмущенно воскликнул тот в ответ. — Просто скажи мне, кто это был, и ему не жить! Я заставлю этого подонка просить у тебя прощения на коленях. У кого вообще хватило смелости и сил? Почему ты не отбился?
Жестокий, совсем не присущий Вэй Усяню огонек зажегся в наполненных праведным гневом глазах. Он порывисто обнял Цзян Чэна за плечи, и в его груди потеплело. Шисюн не скривился в отвращении, не ушёл.
— Я не могу сказать, — наконец набравшись смелости, Цзян Чэн пробормотал в чужое плечо.
Стоять голым, пока его обнимает одетый человек, неуютно. Цзян Чэн поджал пальцы на ногах и его передернуло от холода.
— Почему?! А-Чэн, прошу тебя, не бойся, скажи. Это кто-то из старейшин, да? Он тебя запугал? Это не мог быть кто-то из учеников, ты же самый сильный и поколотил бы его!
Цзян Чэну стало жутко от очень простых и логичных выводов Вэй Усяня. Точно, тот же жил на улице и явно видел... всякое. Иногда так просто забыть о том, что Вэй Усянь не был с ним рядом с самого рождения.
— Я не могу тебе этого сказать, — повторил Цзян Чэн.
— Но ты же!
— Вэй Усянь! — перебил его Цзян Чэн, — Прекрати.
— А вот и не прекращу! А-Чэн, а что если он пойдет и нападет на кого-то ещё? Мы не можем оставить это так. Нужно сказать взрослым.
Цзян Чэна прошила вспышка ужаса и ярости.
— Нет!
— А-Чэн, я не верю, что говорю это, но я тебя прошу, будь благоразумен, — умоляюще уставился на него Вэй Усянь.
Цзян Чэн так отчаянно надеялся, что Вэй Усяню будет всё равно, что он грязный, или что он, наоборот, скривится в отвращении и уйдет, что даже не подумал о третьем варианте — что тот захочет найти виновного.
— Я сказал — нет!
И почему он надеялся, что Вэй Усянь не станет задавать вопросов?
— Я уверен, если мы скажем дяде Цзяну, то он выслушает и поможет.
Цзян Чэн горько усмехнулся.
— Отец здесь не поможет.
— Почему ты так думаешь? Если ты боишься, то я схожу один-
— Хорошо, — перебил его Цзян Чэн.
Его омыла ледяная волна страха. Если Вэй Усянь сейчас пойдет рассказывать отцу, что заметил подозрительные синяки на его бедрах, это значит, что он видел его без нательных одежд. Что Цзян Чэн позволил ему себя увидеть. И отец будет очень разочарован, что он не умеет хранить секреты.
— Иди и растрепи всем про мой позор. И дверь за собой не забудь закрыть. Потому что если ты это сделаешь, обратно я тебя сюда уже не пущу.
Цзян Чэн отвернулся и поднял чжунъи с пола, накидывая на плечи. Вот и всё.
За те годы, что Вэй Усянь живет в Пристани Лотоса, между ним и Цзян Чэном был заключен негласный пакт — Цзян Чэн никогда, даже в пылу ссор, не прогоняет его.
Маленький Вэй Ин был в таком отчаянии в свой первый вечер в новом доме, когда новоиспеченный младший брат не пускал его в комнату и обещал натравить собак, что это отпечаталось в его памяти на всю жизнь. Ещё несколько недель он хвостиком ходил за Цзян Чэном и вопросительно заглядывал в лицо, перед тем как зайти в их комнату — можно ли? И Цзян Чэн каждый раз уверенно брал его за ладонь и вел за собой. Ему нравилось заботиться о Вэй Ине, утешать его, играть с ним и быть для него важным человеком. Но со временем они поменялись ролями и уже Вэй Усянь как старший стал заботиться о своем шиди, а Цзян Чэн как воспитанный молодой господин старался с почтительностью относиться даже к такому придурку, каким Вэй Усянь стал, шагнув из детства в юношество.
А теперь Цзян Чэн сказал непростительные слова, погнал Вэй Усяня прочь, прекрасно зная, как тому будет больно от этого. Но ведь и ему самому больно. Как ещё выплеснуть эту боль вовне, чтобы никого не задеть?
Вэй Усянь действительно дёрнулся как от пощечины. Выражение лица с обеспокоенного сменилось на болезненное и затравленное. Цзян Чэну захотелось врезать самому себе за то, что он стал этому причиной, но лучше так, чем то, что отец сделает с ними обоими, если узнает.
— Ну?
— Так нечестно, — выдавил Вэй Усянь.
Он закусил нижнюю губу и уставился в пол. Внутри него явно происходила борьба с самим собой: поступиться справедливостью и остаться здесь, с Цзян Чэном, или сделать как велит совесть, но разорвать доверительные отношения, строившиеся годами. Вэй Усянь поднял полный слез взгляд на Цзян Чэна, и у того сердце зашлось от щемящей нежности и боли.
Он шагнул вперед и взял Вэй Усяня за запястье, несколько раз глубоко вздохнув, чтобы высказать то, что на сердце, но не находя слов. Наконец собравшись, Цзян Чэн почти прошептал:
— Не отнимай у меня это право. Пожалуйста, я хочу сам решить, как поступить.
— Ох, А-Чэн.
Вэй Усянь положил свободную ладонь ему на щеку, а затем и вовсе прижался лбом ко лбу. Раньше он всегда только закидывал руки на плечи или тыкал в бок, но, поняв, что ему позволено большее, не стесняясь, брал это.
— Пообещай мне, что сделаешь хоть что-то, хорошо? А я помогу тебе.
Цзян Чэну к горлу подступил комок, а в носу защипало от накативших слёз, так что он просто закивал, не доверяя своему голосу. Он не сможет соврать Вэй Усяню вслух.
Какое-то время они молча постояли, прижавшись друг к другу, пока Цзян Чэн не почувствовал себя неловко из-за затянувшегося молчания. Крайне странно видеть Вэй Усяня таким торжественно-мрачным так долго — с его лица не сходило печальное выражение. И он сам все еще почти раздет, только накинул на плечи нижние одеяния, даже не завязав. И не то чтобы он стеснялся наготы, просто...
Цзян Чэн скользнул руками вокруг талии Вэй Усяня и прижал его крепче к себе, притерся животом к животу. Хотелось как-то загладить то, что он больно ранил его своими словами. Он прикрыл глаза и слепо ткнулся губами в губы, больше прижался, чем на самом деле поцеловал. Вэй Усянь сначала застенчиво, а затем с жаром стал отвечать, поглаживая по спине.
Цзян Чэн ощутил, как под его животом напряглась чужая плоть, и громко сглотнул. Он поймал Вэй Усяня за руку и потянул за собой к кровати, стараясь не опускать взор ниже плеч. Тот застыл у самого края, и Цзян Чэна пробрало раздражение — ну почему ему обязательно нужно быть таким сложным? Любой другой мужчина бы уже уронил его и подмял под себя, вклиниваясь между пригласительно разведенных ног.
Он глубоко вздохнул и развязал ленту на своей макушке, а затем вытянул из тугой прически шпильку — тяжелые, все еще мокрые от озерной воды пряди кольцами упали на плечи. Так будет удобнее. А затем сам упал спиной на постель, смотря на шисюна снизу вверх. Цзян Чэн едва сдерживался, чтобы не завернуться в одеяло и скрыться от чужих глаз, ведь наверняка в нём мало чего соблазнительного — синие пятна ниже пояса, полное отсутствие возбуждения и зажатая поза. Но с последним он хоть что-то может сделать. Прикрыв глаза, он заставил тело расслабиться и развести колени в стороны ровно настолько, чтобы у Вэй Усяня появилось желание раздвинуть их шире самому. Тот же, снова молча, стоял столбом, а Цзян Чэн боялся заглянуть ему в глаза. Что если он увидит насмешку или отвращение?
Расфокусировав зрение, он заставил себя поднять взгляд и протянул руку к своему шисюну. Тот, поймав его ладонь, наконец лег сверху, и Цзян Чэн почувствовал, как унялась мелкая дрожь, которую он даже не замечал до этого — в комнате тепло, но вопреки этому его знобит. Кожа покрылась холодными мурашками.
Вэй Усянь припал поцелуями к шее, а руки блуждали по плечам и бокам, но целомудренно не спускались ниже талии. И вопреки тому, что Цзян Чэн ожидал, тот не спешил вклиниться коленом ему между ног или посильнее сжать его за талию. Словно знает, что Цзян Чэн не захочет от него убежать.
В какой-то момент теплая, сладкая ласка стала невыносимой — ну когда же Вэй Усяню, наконец, надоест с ним играться?! Цзян Чэн оттолкнул его за плечи, игнорируя удивленное "Что ты, А-Чэн?", и перевернулся на живот, наконец-то пряча лицо. Все тело попеременно бросало то в жар, то в холод, и между ног наконец начало оседать напряженное томление.
Сзади послышался сдавленный громкий вздох, и на талию легли горячие ладони. Огладили выше — спину и плечи — и снова вниз, останавливаясь на пояснице. Цзян Чэн, словно податливый и мягкий ил на дне озера, прогнулся сильнее, ложась грудью на постель. Вэй Усянь снова задушенно всхлипнул и наконец прижался к бедрам сзади — разгоряченная кожа под слоем ткани и твердая плоть, легшая ровно между ягодиц. Кожа покрылась мурашками, от страха, нетерпения и... предвкушения?
На мягкой постели оказалось гораздо удобнее, чем перегнуться через стол — Цзян Чэн смял под собой одеяло и обнял его, подпихивая под грудь. Он качнулся назад, вжимаясь ягодицами в пах Вэй Усяня, подгоняя его сделать хоть что-то, но тот только снова всхлипнул жалобное "Шиди!" и резко отстранился, с силой хватая себя между ног.
— А-Чэн, я так не смогу, ты такой... Это слишком! Небеса, если бы ты только видел себя со стороны.
Цзян Чэн обернулся через плечо и перед его взором предстал растрепанный, красный и крайне несчастного вида Вэй Усянь, который едва не излился себе в штаны.
— А ты смоги, — фыркнул он и снова уткнулся лицом в одеяло.
Тот даже не нашелся, что сказать, и просто запыхтел, всплескивая руками. Прямо перед ним готовое, распростертое тело — бери, не хочу. Вэй Усянь словно бы благоговейно огладил его поясницу, не решаясь притронуться к ягодицам, и неуверенно спросил:
— А-Чэн, повернись? Можно я... Можно я буду смотреть на тебя? Хочу видеть твое лицо, — короткая пауза. — Пожалуйста, — добавил он с надеждой.
Цзян Чэн зажмурился и прикусил губу. Конечно, он развернется. Он сделает все, лишь бы Вэй Усянь остался здесь с ним. Может тогда наконец он сможет заглушить это больное, обидное чувство, вечно сосущее где-то между нижним и средним дяньтянем. То, что ему все мало. Сколько бы он ни получил любви от сестры, брата, матери или... отца, ему всегда будет недостаточно. Он, словно черная бездна, может только брать, брать и брать, ничего не отдавая взамен. Как глупо.
Цзян Чэн, стараясь удерживать спокойное выражение лица, перелег обратно на спину и сразу обхватил Вэй Усяня обеими ногами за талию, резко роняя на себя. Тот только успел опереться локтями по обе стороны от его шеи и охнуть. Ощущать теплое, крепкое и тяжелое тело, вжавшееся между бедер, приятно.
Не страшно же, правда?
Цзян Чэн потянулся и приспустил нижние штаны Вэй Усяня, ровно настолько, чтобы освободить резво прыгнувший в ладонь янский корень. Он немного путался в чужих, не до конца распахнутых нижних одеждах и завязках на штанах, и мог бы опустить взгляд — так было бы легче — но не стал. Разглядывать чужое тело стыдно и страшно, так что Цзян Чэн уставился в потолок и, для верности, проведя по стволу пару раз, направил его в себя наощупь.
— Стой, А-Чэн! Разве так можно?
— А у меня есть ещё какая-то дырка? — раздраженно огрызнулся он.
Может быть он наконец сможет почувствовать себя целым, сытым, наполненным.
Цзян Чэн честно попытался расслабиться, впустить, но это все ещё очень больно. Пришлось с силой вжимать бедра Вэй Усяня в себя, чтобы тот смог преодолеть сопротивление непослушного, жесткого тела. Не сдержавшись, он всхлипнул, но крепко придавил Вэй Усяня к себе ногами и свободной рукой, которой обнял его за шею. Тот тоже издал сдавленный звук и замер, шумно дыша Цзян Чэну в плечо.
Цзян Чэн зажмурился и с силой сжал челюсти, не позволяя скулежу прорваться наружу. Все то жидкое, слабое возбуждение, которое теплилось в нем, растворилось под придавливающей плитой боли. Его прошиб холодный пот, нестерпимо захотелось вывернуться из-под тяжелого тела, вытащить из себя распирающий янский корень, но он привык с особой ненавистью наступать сам себе на горло.
Прикусив губу, Цзян Чэн подпихнул Вэй Усяня пятками в поясницу, понукая двигаться. Тот попытался приподняться и заглянуть в лицо, но Цзян Чэн не позволил, крепко обняв обеими руками за шею.
— Двигайся же, ну!
Вэй Усянь растерянно ахнул:
— Очень узко, погоди чуть-чуть!
Тело прошила горячая волна, которая, впрочем, мало помогла.
Через несколько глубоких вздохов Цзян Чэн все же смог немного расслабиться, вопреки разрывающей боли в самом стыдном и нежном месте. Может быть ему сейчас было немного легче это сделать из-за того, что его взяли всего несколько часов назад? Тело не успело закрыться и зажить, снова стать жестким и тугим, словно внутри него никто никогда и не бывал.
Первое несмелое движение выбило весь воздух из легких, попутно вытягивая за собой из глотки жалкий, болезненный звук. Вэй Усянь же даже ещё почти ничего не сделал! Цзян Чэн прикусил губу, чувствуя как внизу стало немного мокрее — наверное, вместе с движением янского корня наружу из него вытекло немного крови.
Может быть, если он сможет выдать стоны боли за стоны наслаждения и сразу оденется, то не выдаст себя? Вэй Усяня явно не хватит надолго. Цзян Чэн зажмурился, слушая тяжелое дыхание шисюна, влажно оседающее на шее, пытаясь подстроиться под ритм его неторопливых движений. Он ничего не мог поделать с собой — мышцы живота каменели на каждом толчке внутрь.
Вэй Усянь остановился и прошептал ему на ухо:
— А-Чэн? Тебе хоть немного хорошо?
Цзян Чэн закивал и смог выдавить из себя:
— Ты главное не останавливайся, — ломким, дрожащим голосом.
Вэй Усянь выпутался из его объятий и приподнялся на вытянутых руках, заглядывая в лицо. Цзян Чэн закрыл глаза и постарался хотя бы не хмуриться, на то, чтобы изобразить наслаждение, его бы не хватило. Тот, явно на пробу, сделал глубокий, сильный толчок, и Цзян Чэн жалко захныкал, задыхаясь от боли. Вэй Усянь отстранился и совсем распрямился, видимо разглядывая место, где тела соединились.
— У тебя кровь, — испуганным и растерянным голосом сообщил он.
Цзян Чэн сжал зубы и прошипел:
— Я же сказал — не останавливайся! Ничего страшного, я не умру от небольшой ранки.
— Но тебе же больно! — отчаянно вскрикнул Вэй Усянь.
— Это неважно.
"Это всегда больно" — почти произнес он вслух.
Это наказание за его порочность.
— Это очень важно!
Вэй Усянь положил ладонь на низ его живота и осторожно вышел с грязным хлюпающим звуком. Цзян Чэн ощутил мимолетное облегчение, а сразу за ним горькое разочарование.
Теперь точно все.
В голове воцарилась пустота.
"Неужели я не сгодился даже на один раз?"
И в то же мгновение в нём проснулась чистейшая, острая и горячая ненависть к себе. Такой силы, что он был готов запинать сам себя ногами до смерти.
Глупое, бесполезное тело не слушается и не хочет, когда это так нужно. Если бы только он был лучше, все было бы по-другому.
Цзян Чэн с трудом сел на постели и уставился перед собой, не опуская глаз ниже груди Вэй Усяня, но и не поднимая их выше, чтобы не знать, какое у него выражение лица. Он как мог подбирал слова, ведь кипящий внутри гнев требовал, чтобы он со всей силы оттолкнул от себя шисюна, задев побольнее.
— Уходи, — наконец глухо произнес он, пытаясь справиться с учащенным дыханием.
Вэй Усянь не сдвинулся с места, только неловко всплеснул руками, убирая их с его бедер.
— Ну?!
Хотелось поскорее остаться в одиночестве и зализать рану от удара по гордости, крепко вцепиться в самого себя и просто пережить все чувства, которые разрывали его на части.
— А-Чэн, — со слезами в голосе отозвался Вэй Усянь, — Не прогоняй меня, пожалуйста. Я больше не буду, прости меня.
— За что ты извиняешься? — рявкнул Цзян Чэн.
Вэй Усянь без колебаний крепко вцепился в своего шиди, спеленав объятиями. Цзян Чэн никак не успел отреагировать и теперь лежал с руками, крепко прижатыми к бокам.
Вэй Усянь уткнулся носом в чужую макушку, явно глотая слёзы и слабо раскачивая Цзян Чэна из стороны в сторону.
— Давай не будем так спешить, прошу тебя. Тебе же больно, а я хочу, чтобы тебе тоже было приятно и хорошо.
Цзян Чэн задёргался, от чего Вэй Усянь только сжал его сильнее.
— Отпусти меня!
— Не пущу.
— Вэй Усянь!
— Тише-тише.
Вэй Усянь прижался губами ко лбу Цзян Чэна, в отчаянии оплетая его руками и ногами. Он всегда побеждал в прямом состязании грубой силы и сейчас Цзян Чэн как ни барахтался, не мог вывернуться. Постепенно, пережив острый приступ гнева, он стал расслабляться и в итоге обессиленно обмяк. Вэй Усянь разжал хватку и обнял его уже мягче, поглаживая по спине и продолжая укачивать как маленького.
Он же ведь правда хотел не так. А чтобы Вэй Усяню было головокружительно приятно, чтобы и в мыслях больше не было заигрывать еще с кем-то, зная, что с ним ему дозволено все.
Вспышка ярости отняла все силы, даже поднять руки казалось непосильной задачей. Из глаз засочились скупые слезы жалости к себе, которые очень быстро закончились, и Цзян Чэн задремал.
Видимо, не очень надолго, так как проснувшись он ощутил что все еще лежит в таком же неловком полусогнутом положении, а по-прежнему гордо восставший янский корень Вэй Усяня упирается ему в живот. Цзян Чэн заерзал, думая опуститься перед ним на колени и сделать приятно ртом, но ему не позволили. Может быть стоило с этого начать?
— Перестань, я больше не собираюсь мучать твою хризантему.
Цзян Чэн почувствовал полную беспомощность. Ведь с чужим возбуждением нужно что-то сделать, раз уж он все это заварил. Цзян Чэн протиснул руку между их животами и крепко обхватил твердую плоть. Вэй Усянь крупно вздрогнул всем телом и невольно вскинул бедра навстречу. С его навершия стекла пара капель, пачкая и без того влажную ладонь. То, какой Вэй Усянь мокрый, одновременно противно и приятно — Цзян Чэн никогда особо не любил пачкать руки, но лестно знать что это из-за него.
— Цзян Чэн, — напряженным тоном протянул Вэй Усянь.
— Я хочу продолжить, — упрямо отозвался он.
Вэй Усянь поколебался перед тем как уверенно ответить:
— Тогда давай вместе. Нам обоим должно быть хорошо.
Вэй Усянь перевернул их на бок и сполз ниже, чтобы прижаться бедрами к бедрам и переплестись ногами. Он уткнулся носом в щеку Цзян Чэна и, закрывая глаза, щекотнул его своими ресницами. Цзян Чэн фыркнул и выгнулся в пояснице, прижимаясь ближе, прекрасно зная, что так, как хочет Вэй Усянь не получится.
Честно пытаясь подыгрывать, он шумно дышал и подавался навстречу трению друг об друга, но не ощущал ничего, кроме неприятной и резкой четкости происходящего. Никакой сглаженной мягкости, никакого растворения себя в процессе, как это описывали старшие соученики, ничего. Только желание, чтобы это поскорее закончилось и Вэй Усянь наконец взошел на свой сияющий пик.
На живот брызнуло теплым, и Вэй Усянь крепко сжал его в объятиях, делая последние сокрушительные движения бедрами, выплескиваясь тугими толчками, рвано поскуливая ему в шею.
Цзян Чэн поморщился, но подумал что так даже лучше, чем ему второй раз за день пришлось бы вымывать семя изнутри. Затем пришло облегчение — свою задумку он выполнил, и Вэй Усянь взошел на пик с ним. Из-за него.
Тот зашевелился и приподнялся на руках, внезапно оказываясь с ним нос к носу. Цзян Чэн не был готов встретиться взглядами и поспешно отвернулся, успев, однако, разглядеть черные из-за расширенных зрачков глаза, тонкие прядки волос, налипшие на лоб и розовые щеки, мягкий, красный рот, приоткрытый из-за тяжелого дыхания. И выражение лица — немного затуманенное, растерянное, беззащитное.
— А ты? А-Чэн, ты не излился?
Цзян Чэн, набравшись смелости и терпения, глубоко вздохнул и ответил:
— Как видишь — нет.
Вэй Усянь долго молчал, разглядывая его лицо без какого-либо стеснения. И затем пронзительно-нежно положил ладонь на щеку, осторожно спрашивая:
— А ты хочешь? Можно... Можно я помогу тебе? Излиться, я имею в виду, — зачем-то добавил он в конце и заткнулся.
Лицо Цзян Чэна, без его на то воли, скривилось в жалостливой гримасе. Губы поджались, а брови изогнулись в печальном заломе, словно он вот-вот заплачет. Но слез даже близко не было. Он покивал, сдерживая простецкое "Ну, валяй", которое бы совсем не подошло в этой ситуации.
Вэй Усянь принялся нацеловывать его с головы до пят, а Цзян Чэн просто неподвижно лежал, едва ли ощущая что-то кроме холодных дорожек слюны, остававшейся на коже, и слабой щекотки от огрубевших ладоней. Он же должен чувствовать наслаждение, черт побери! От прикосновений к приятным местам, горячих губ и безраздельного внимания. От касаний к своему мужскому естеству, которое продолжало спать. Глупое, бесполезное тело, которое снова не смогло в момент, когда это особенно нужно.
Он поломанный, порченый, ненастоящий мужчина, не способный получать телесное удовольствие так, как это было задумано природой. Ему обязательно нужно что-то внутри, чтобы излиться.
Иногда, после того, как отец отпускал его, если все было не слишком быстро и грубо, он где-нибудь ото всех прятался и, ложась на спину, широко раздвинув ноги, доводил себя до разрядки несколькими пальцами изнутри и слабыми поглаживаниями снаружи.
В иное время рукоблудить его не тянуло, да и все телесное вызывало легкое отвращение, присущее всем высокородным господам. Это Вэй Усянь мог плюнуть себе на ладонь, чтобы скрепить спор рукопожатием — совсем как необразованная чернь, право слово! — или повалиться на постель в сапогах и верхней одежде.
Мыслями Цзян Чэн улетел куда-то далеко и спустился обратно в их общую спальню только после того, как Вэй Усянь потряс его за плечо, пытаясь заглянуть в лицо:
— Тебе совсем неприятно?
Внутри снова поднялась волна глухой злости, но совсем не такая как предыдущая. Цзян Чэн даже не смог бы внятно объяснить на что именно злится, скорее всего, на самого себя. Нельзя показать Вэй Усяню, что от ласк ему ни горячо ни холодно, а просто никак, он должен верить, что Цзян Чэну с ним хорошо.
— Хочешь я сделаю это ртом? — воскликнул он, не дождавшись ответа, ровно таким тоном, каким делился своими гениальными идеями для проделок.
И не дожидаясь разрешения спустился ниже, нацеловывая кожу внизу живота и на бедрах. Цзян Чэн наконец отмер и даже приподнялся на локтях, чтобы увидеть, что Вэй Усянь обстоятельно целует те несколько синяков, оставленных на его теле. В носу защипало, и Цзян Чэн упал обратно на спину, глядя, как расплывается от слез деревянный потолок над ним. В голову полезли дурацкие ассоциации с мамой-кошкой, облизывающей своих котят, которые жалобно её звали после того, как не удержались на своих слабых ножках и скатились с лестницы из амбара, где жили. Слез стало только больше, и он позволил им свободно течь, чтобы побыстрее избавиться от их излишка в организме, и пойти дальше.
Как только беззвучный плач иссяк, Цзян Чэн прикусил губу до крови, наказывая за жалость к себе. Вэй Усянь продолжал играться с его телом, ртом и руками пытаясь заставить его окрепнуть, но все тщетно.
Цзян Чэн как можно незаметнее утер лицо о простыни и снова приподнялся на локтях, раздвигая колени шире. Все тело раздраженно зудело от бесконечных прикосновений, он замерз и хотел как можно скорее оказаться в бочке с горячей водой, а потом замотаться в спасительные слои одежды.
Вэй Усянь отстранился и неловко замер, позволяя Цзян Чэну улечься удобнее. Он видел, что его действия не приносят никакого результата, Цзян Чэн не растворяется в сладкой истоме, как это положено от предварительных ласк, что были описаны в канонах искусства спальных покоев.
Цзян Чэн раздраженно пихнул пальцы в открытую рану между ног и сосредоточенно потёр уплотнение внутри, зажимаясь от боли, но высекая искры слабого, принужденного удовольствия. Вэй Усянь ахнул и схватил его за запястье:
— Стой!
Цзян Чэн стряхнул его руку и через пару минут тяжелого сопения и монотонных движений пальцами, он наконец-то смог немного окрепнуть. Он упорно жмурился, не в силах видеть выражение лица Вэй Усяня или собственное жалкое тело в неловкой, некрасивой позе. Через некоторое время Вэй Усянь вытянулся над ним, кажется, тоже не желая смотреть на место, которое грязно хлюпало при каждом движении наружу.
Иногда сияющий пик был настолько ярким и приятным, что Цзян Чэн даже не мог сдержать одинокого стона. Тот, на который он взошел сейчас, был кратковременным облегчением, насильно выдавленным из уставшего, замученного тела. Он расслабился и зачем-то поднес к лицу руку, которой только что истязал свою хризантему. Средний и безымянный пальцы покрыты тонкой красной пленкой, а под короткие ногти забилась кровь, которая уже начала подсыхать.
Цзян Чэн брезгливо вытер пальцы о простыню, видя, как Вэй Усянь с горечью, написанной на лице, следит за каждым его движением. Затем, отмерев, тот отполз в сторону и улегся на бок, сам себя держа за локти в недообъятии. Он выглядел так потерянно, что Цзян Чэну немедленно захотелось его утешить, но тот только крупно вздрогнул, когда к нему протянули руку.
— Прости, — вырвалось само собой.
— Тебе не за что извиняться, — выдавил Вэй Усянь, пытаясь натянуть на лицо улыбку, — Это мне нужно просить у тебя прощения. Тебе было больно, не мне.
— Это не так важно, — порывисто ответил Цзян Чэн, подаваясь вперед всем телом, но останавливая себя от того, чтобы прикоснуться.
Вэй Усянь уже набрал воздуха в легкие, чтобы возразить, но промолчал, только несколько раз открыв и закрыв рот. Помотав головой, отгоняя какие-то мысли, Вэй Усянь скрутился в позу эмбриона, сделал несколько вдохов и резко поднялся с кровати. Он заправился и запахнул нижние одежды, которые до сих пор не снял, а затем присел у комода и выудил чистые.
— Я пойду попрошу согреть купальни. Оставлю это там для тебя, хорошо?
Цзян Чэн стойко ощутил, что прямо сейчас Вэй Усянь утекает от него как песок сквозь пальцы. Он не может сделать абсолютно ничего, чтобы удержать его рядом с собой. Попытка подарить телесное удовольствие обернулась страданием, так может нужно просто его отпустить?
Цзян Чэн покивал, и Вэй Усянь вышел, в последний раз болезненно улыбнувшись ему перед тем, как закрыть за собой дверь.
Вернулся он уже глубокой ночью, однако Цзян Чэн ещё не спал. В темноте он осторожно открыл окно и спрыгнул в комнату, зашуршал одеялом, а затем тяжело вздохнул, устроившись. Запахло вином.
Если до этого Цзян Чэн только тревожился, лежа без света, то с приходом Вэй Усяня его накрыла тоска. Он скучал по человеку, который лежал в паре метров от него. Ведь теперь он не может просто подойти. Скорее всего он увидит написанный на лице Вэй Усяня страх, если попытается залезть к нему в кровать как в детстве.
Крепче завернувшись в одеяло, Цзян Чэн обнял подушку и свернулся клубком вокруг неё. По лицу покатились беззвучные слёзы, которые отняли остатки сил, и Цзян Чэн наконец смог уснуть.