Work Text:
Я кровь твоя
смотри как я иду
Холодным дождем ему посекло лицо и голые руки, но он только крепче сжал обрез и, когда последний высунулся из-за дома на выстрелы, выстрелил ему в лицо с расстояния в пару шагов. Дождь скрыл его шаги и размыл кровь, которой тут же наполнились все лужи в маленьком дворе. Дверь осталась открытой, так что ему осталось просто войти внутрь.
Сукуну встретило дуло старой двустволки, направленное прямо в грудь.
- Эй, - сказал он, взявшись за ружье и отведя его в сторону, - Попустись, пацан, все уже умерли.
Пацан медленно опустил свое оружие, а потом вдруг разжал руки, уронил ружье с глухим стуком и зачем-то начал натягивать на себя куртку, как будто только что обнаружил, что дверь открыта, а в неё льется мелкий холодный дождь. Прямо перед своими ногами Сукуна обнаружил труп с раскуроченной башкой. Пацан стоял у двери и стрелял почти в упор, не пытался отстреливаться из окна. Молодец. Ружье у него было дурное и точностью не страдало, да и самого его Сукуна только недавно приобщил к стрельбе.
И чему только учил пацана дед?
Понятно чему. Не выходить из дома, не светиться перед окнами, даже учитывая то, что их халупу вряд ли кто-то мог посетить, есть консервы и каждый вечер молиться, чтобы боги избавили их всех от смерти, боли, одиночества. Такова была версия Сукуны. Сам же он придерживался совсем иного мнения о том, что нужно делать с пацаном, который внезапно свалился ему на голову полгода назад. Достал нож – режь, взял ружье – стреляй, ловишь зверя – не приходи без добычи. Если собрался умирать, то будь добр сделать это сразу и до конца. У Сукуны был опыт добивания тех, кто этой логики следовать не хотел.
Полгода назад у него вдруг появилась машина, а еще бензин к ней. Это было сродни чуду – последний раз на машине Сукуна ездил еще очень-очень давно, потому что своей на момент, когда всё случилось, у него не было, а чужую всё равно нужно было заправлять дефицитным бензином. Ну и хрен с ней, подумал Сукуна, и отправился на своих двоих в путь. Куда-нибудь, но подальше от города. От любого города. Так вот, машина. Старая развалина, не ведро, а скорее терка с колесами, так еще и покрывшаяся изнутри. Ничего, он не брезгливый. Сукуна срезал наросты, думал еще и обивку у сидений снять, но плюнул на это дело, потому что в отличии от остальных в такой способ передачи не верил. Эта хрень только с человека на человека лезла, а без носителя тут же кальцинировалась и, можно сказать, издыхала. Носитель, загадивший машину, в ней же и помер, превратившись целиком в эту штуку. Ну Сукуна сел и поехал. Почему бы и не поехать? Цели у него не было, поэтому дорога сама привела его в город. На руины города. Людей здесь почти не было, а может быть они попрятались, зная, что человек на машине никогда не приносит ничего хорошего.
- Что им было нужно? – Сукуна поднял выпавшее из рук пацана ружье и поставил к стене. Свой обрез он положил на стол. Осмотрел пацана, тот был бледен, но вроде никакими смертельными ранениями не отмечен. Разве что с морды стекала медленная, уже свертывающаяся кровь. Наверное, от разбитого окна зацепило.
Пацан мотнул головой и прикрыл ладонью глаза. Ну да, подумал Сукуна, он же никого раньше не убивал. Всё понятно, у пацана отходняк.
- Алло, - он оторвал ладонь пацана от его глаз, - Ты знаешь, что они хотели?
Тот замотал головой и судорожно вздохнул.
- Нет, - ответил он, - не знаю. Я стрелял не спрашивая.
- Молодец.
Полгода назад пацан не стал бы стрелять в лицо первому человеку, вошедшему в дом, и в этом смысле Сукуне повезло. Он как раз обшаривал дома на самой окраине, когда в доме, стоящем на самом отшибе, заметил проблеск света, но сделал вид, что ничего не видел. Пусть тот, кто там прячется, почувствует себя в безопасности.
- Поможешь мне с телами, - сказал он, указывая на труп, так и лежавший на пороге. На улице валялись еще трое, и их всех нужно было прикопать, пока никто и ничто не заявился на запах крови и разложения. Дождь смывал запахи, но и разносил их, делая каждую лужу питательным кровяным супчиком для каждого, кто захотел бы для себя такую трапезу.
Пацан кивнул и подошел к трупу, не зная, что делать дальше.
- Ты за ноги бери, и понесли, - на пару мгновений Сукуна задумался. Копать яму было все-таки не рационально, это потребовало бы слишком много сил, - Сложим их подальше от входа, а завтра уходим. Тела пусть так и лежат. Вряд ли эти додики часть какого-то отряда, искать их не будут.
- Почему?
- Убогие слишком. В отряде таких кормить – только тратить ресурс. Никакого выхлопа.
Он хлопнул пацана по плечу и подхватил труп подмышки, пацан взялся за ноги, его видимо передернуло, но он, морщась, сдержался.
- Посмотри, какой размер обуви.
Пацан, уже делавший шаг к выходу, вдруг замер и посмотрел на Сукуну из-под пыльной челки.
- Сам смотри.
Умник нашелся, конечно. Сукуна последовательно лечил его от пренебрежения вещами, но отучить никак не мог. Принципиальный пацан бесил не хуже конца света и необходимости таскать на себе респиратор, чего Сукуна, конечно, не делал, поскольку имел собственное представление о жизни. Он видел достаточно трупов, на которых были не то, что респираторы – противогазы, и не считал рациональным затруднять себе дыхание ради какой-то призрачной надежды. Два раза не умирать.
- Пацан, - сказал Сукуна проникновенным голосом. Он вообще не обращался к нему по имени. Не считал нужным утруждаться. – Ты будешь босиком ходить?
- У меня нормальные ботинки.
- Я бы сильно не надеялся на твою обувь. Мало ли что может случиться.
- Твои надену, - огрызнулся пацан, - Понесли уже.
Сукуна сделал со своим лицом что-то вроде улыбки, и они потащили труп к развалинам забора, а потом снесли туда и остальных неудачников. Одежда на них была дерьмовая, в прочем, как и обувь, так что пацан развонялся зря. Нечего было снимать. Наверняка они приметили их дом еще вчера, а напасть решили тогда, когда Сукуна якобы ушел. Доломали заборчик, выстрелили в окно, пацана напугали, умерли. Нелепая жизнь, быстрая смерть. Повезло им.
Они встретились тогда, полгода назад. Сукуна все-таки решил заглянуть на гостеприимный огонек ручного фонарика, и зашел через задний двор. Выломал замок, завалился внутрь и оказался лицом к лицу с пистолетом и чем-то невразумительным, сжимавшим этот самый пистолет. Рассмотрев владельца дома, Сукуна рассмеялся. Пацан был тощ, лохмат и имел отчаянное лицо человека, который не способен на выстрел. Потом он получше рассмотрел сам дом.
- Утром однозначно уходим. Здесь ловить нечего, - сказал он, и пацан пожал плечами.
- Мне всё равно, - тот вытер нос и отвернулся от горки трупов. – Если мы уходим, можно я что-нибудь приготовлю?
Хозяюшка, блин.
Дом был пуст и необжит, и только на кухне, куда Сукуну, конечно, никто не собирался пускать, в углу валялся спальник и какое-то еще дермище: консервные банки, пустые и полные, свечи, спички, коробка патронов, стояло прислоненное к шкафчику ружье.
А вокруг нелепого гнезда расположились фотографии.
Сейчас пацан оставил только одну, ту, на которой не было его самого, зато был дед, с обычным для него мрачным видом стоящий между отцом и матерью в день их свадьбы. Сукуна знал, что Юджи таскает ее в нагрудном кармане, и иногда подумывал спереть, так, посмотреть, что пацан сделает. Может разозлится?
Полгода назад фотографии жили с пацаном на правах настоящих людей. Наверное, пацан оказался одним из последних людей в мире, которые жили в собственном, еще докатастрофном доме. Сукуна перевернул к себе одну из фотографий и хмыкнул.
Из всех возможных мест судьба закинула его к семье. С фотографии на него смотрел его брат-близнец с ребенком на руках. Легко было догадаться, что этот ребенок сейчас стоял у Сукуны за спиной и думал, стоит ли стрелять.
Не выстрелил.
- Готовь, - махнул на него рукой Сукуна. – Всё равно не всё с собой потащим.
Когда пацан ушел к дому, Сукуна быстро обшарил карманы трупов, и, ничего не найдя, сплюнул сверху. Хотя бы патроны взял и то хлеб.
Дом племянника Сукуна обшаривать не стал, так, прошелся по комнатам, постукивая по перекрытиям пистолетом. Чтоб не расслаблялся. В спальне его встретило тело, проросшее кристаллами через кровать. Сукуна отшатнулся и тут же наткнулся на преследующего его пацана, который смотрел огромными глазами и пистолет дергался в его руках. Он тогда решил, что Сукуна его нахрен пристрелит, как гипотетического переносчика заразы.
Когда он вернулся в хибарку, пацан уже вскрывал ножом консервные банки и перетряхивал рюкзак. Он стер с лица кровь и протер пол от останков, хотя и сделал это довольно плохо, Сукуна наступил на какой-то ошметок и поморщился. Так и поскользнуться недолго. Он прошел к импровизированному очагу из бочки и растопки и уселся рядом, прикрыв глаз. Пацан ему ничего не сказал, но завозился активнее.
Сукуна сидел и думал. Это было его любимым занятием. Он думал о вкусной еде, которую давно уже не видел. Думал о жареной курице, о больших пирогах, о тортах, о барбекю, о виски, о суши, он думал о том, как идет в ресторан и заказывает там всё, что угодно, а подобострастный официант притаскивает ему всё новые и новые блюда, и подливает ему из бесконечной бутылки в бездонный бокал, а в конце вечера официант же заказывает для Сукуны такси. А потом дом, ванна и домашние коктейли для продолжения томного вечера. В такие моменты Сукуна думал даже о том, что давали в тюрьме. Макароны, липкая картошка, жирная курица, яблоки, яблоки, о, он много времени посвящал мыслям о яблоках, потому как фрукты не видел уже давно, и, хотя никогда не был фанатом растительной пищи, положительно по ним скучал.
Из мыслей его вырвал пацан, который грохнул об пол какую-то хрень и начал с не меньшим шумом её поднимать. Сукуна приоткрыл глаз, сщурился на пацана, а потом снова погрузился в полудрему. Денек выдался так себе, и обращать внимания на какие-то там кулинарные неудачи он не желал. Главное, чтоб его домашний повар-энтузиаст не сжег еду, а вкусно приготовить из имеющихся у него ингредиентов всё равно было невозможно.
Когда он проснулся окончательно, пацан уже открывал найденную где-то в закромах их нынешнего приюта банку горошка и выглядел при этом как наркоман, дорвавшийся до дозы – то есть бледным и трясущимся. Эк цапануло.
- Готово уже? – недовольно спросил голодный Сукуна, на что пацан кивнул и таки разделался с банкой, криворуко пролив часть сиропа.
На ужин у них было скорбное молчание, липкий рис с горохом из банки. Вот тебе и растительная пища.
- Слышь, - сказал он, потянувшись за ананасом. – Нечего тут устраивать моральные терзания из-за трупа мудака. Не ты его, так он тебя, всё просто. Я уже говорил триста раз.
Пацан мотнул головой и отправил в рот свой рис.
- Я просто… - он вздохнул, вытер рот ладонью и откинулся на стуле назад. – Рука болит.
- Чего? – не понял Сукуна. – Потянул, трупы таская?
Пацан поджал губы.
- Типа того, - ответил он и снова уставился в рис.
Сукуна поджал плечами. Ну хоть не ногу потянул и то радость. Идти им предстояло хрен знает сколько времени до следующего такого приятного ночлега, так что с травмой ноги пришлось бы разбираться прямо сейчас, а делать это Сукуне было категорически лень. И почему он вообще должен иметь с этим дело?
Потому что полгода назад пацан что-то в нем почувствовал и напросился уходить вместе. Сукуна в родственных чувствах и связях ему не признавался, но что-то в его кривой шрамированной роже пацану показалось достойным доверия. Сам дурак.
Ничего, подумал Сукуна, в случае чего я его съем. Неприкосновенный запас.
Ночью пацан бесил его хождением и шуршанием спальника. Из разбитого окна дуло даже в соседнюю комнату, тянуло из-под рассохшейся двери мерзким мокрым холодком, пацан на цыпочках ходил к вещам и что-то искал по его мнению тихо-тихо. Сукуна на него рыкнул, но это мало помогло, потому что вместо хождения пацан залез обратно в спальник и начал печально вздыхать. Короче, всячески бесил. Под утро Сукуна отрубился, но и через тяжелый вязкий сон слышал, что Юджи всё так же не спит. Ничего нет хуже сожалений.
Дождь не прекратился и к моменту их выхода. Сукуна был невыспавшийся и злой, злой, пока собирал рюкзак, злой, когда подгонял пацана, который почему-то тупил над лямками своего и делал вид, будто раньше рюкзаков не встречал и не знал, как их надо надевать. Сукуна злился, что вонючая кровь вчерашнего трупа провоняла всё вокруг и гнилостной сутью своей пропитала ему все рецепторы.
Земля чавкала под ногами и это тоже злило. Пацан в отличии от обычной своей словоохотливости молчал, натянув кепку до носа, как будто та могла помочь от дождя.
Они двигались на север. Север — это хорошо. Летом на юге было невыносимо, мертвый мир людей гнил и вонял, а на севере все умерли, да, все умерли и оставили ему, Сукуне, свои дома, свой провиант, свои патроны и леса, полные жирного зверья. У пацана он желаниями на счет направления не интересовался, да тот, кажется, был к этому безразличен.
К вечеру дождь перестал, но легче от этого не стало. Тент, который вместо палатки Сукуна таскал с собой из-за его компактности, они натянули между деревьями, придавили края камнями, и пацан тут же полез внутрь, уселся на притащенный кусок бревна и замер, как мокрый воробей. Костра в ближайшее время не предвиделось, а пацан делал вид человека, который не планирует двигаться еще две недели.
- Хоть спальник разверни, - Сукуна хлопнул его по плечу, и тот дернулся так, будто в него выстрелили. – Нормально у тебя всё?
Это не был вопрос, скорее – язвительное замечание, но пацан ответил.
- Да, да, всё хорошо, - но с бревна не встал, вперился в пустоту и остался так сидеть, держась за плечо с задумчивым бледным лицом, по которому продолжали стекать высыхающие уже капли дождя.
Пока Сукуна шатался по кустам с топором наперевес в поисках бревен посуше, пацан всё-таки слез со своего насеста и переполз в спальник, который они обычно клали поверх полиэтилена, который от холода земли не спасал, зато, правильно уложенный, мешал промокнуть насмерть их стареньким мешкам.
Пацан уже спал, когда нодья, собранная из двух бревен, наконец-то занялась низким пламенем, и сразу стало тепло и захотелось есть. Сукуна открыл какую-то очередную консерву, сунул банку поближе к огню, чтоб погреть и уселся рядом сам, протянул руки к жару и не вздрогнул, когда отскочивший уголек клюнул его в раскрытую ладонь.
Юджи заворочался за его спиной, вздохнул во сне будто всхлипнул и снова затих. Как щенок.
Дерьмовый конец света получился. Все умерли, превратившись в какие-то залежи соли, мир взорвался кристаллами и замер. Сукуна однажды проснулся и понял, что вокруг него паника, все куда-то спешат и грабят магазины. Он достал свой крайне нелегальный пистолет, выгреб патроны, шмотки, которые могли бы понадобиться в любую погоду и под шумок ушел из города, даже не пытаясь понять, что вообще случилось. Только потом он узнал про то, как вдруг и повсеместно люди начали заболевать чем-то, что превращало их тела в глыбы вещества среднего по виду между костной структурой и кристаллами соли, белые, стройные соборы, решетки, клетки высились на месте соседа, брата друга. И это было заразно.
Однажды бабка с кристаллической рукой схватила Сукуну за лицо, а он не захотел умирать, так что пришлось ему после такого жить с одним глазом. Прижигание места заражения помогло, он не стал солонкой, но стрелять стало сильно менее удобно. Ко всему человек привыкает.
Весь следующий день дождь отчаянно пытался наверстать упущенное за ночь и поливал их с удвоенной силой. Сукуна сказал пацану, что это верный знак того, что они движутся в верном направлении. Май в нормальных местах не изобиловал холодной мерзкой моросью. Север, север, мы идем на север. Пацан ничего ему не ответил, а, угнетенный дождем, плелся в хвосте и грузно хрустел ветками.
Под вечер, сильно после дневного привала, они нашли дом. Скорее, дом сам нашел их. Старая хижина, даже хуже той, которую они оставили два дня назад, выпрыгнула на них из полосы деревьев всеми своими четырьмя деревянными стенами, ржавым ветряком на крыше и следами копоти на трубе. Сукуна вынул обрез и проследил, чтоб пацан перекинул ружье вперед.
Хозяин дома, видимо, сделал то же самое. Выстрел взрезал землю у Сукуны под ногами, но не задел. С ними здоровались, причем вполне прилично, раз не расковыряли башку сразу же.
- Эй, - Сукуна поднял одну руку, второй всё так же держа обрез. – Нам бы переночевать. Мы идем дальше, нахрен нам твоя хибара не сдалась.
- Да? – хрипло крикнули из дома, - Положи оружие, мирный, блять, странник.
- Ага, сейчас, - хмыкнул Сукуна, - ты ж нас сразу ебнешь.
В доме помолчали.
- Ну, - мужик замялся, думая, - так я и сейчас могу. Ты ж меня не видишь, а я вас – отлично.
Сукуна пожал плечами.
— Вот и пусти нас. Чтоб уравнять видимость.
Из дома засмеялись, и он услышал, как скрипит входная дверь, распахиваясь во всю ширь.
Мужик оказался нормальным. Сказал, что сам нашел это место два дня назад, до того, как дождь припустил с новой силой, сказал, что они идиоты, раз потащились куда-то в такую погоду, сказал, что пожрать не даст, зато даст огонь. Вообще мужик говорил много, излишне, раздражающе много, потому что пацан молчал и сидел у печки, а сам Сукуна любителем светских бесед никогда не был.
- Помолчал бы, а? – сказал он мужику, но тот только отмахнулся и фыркнул, что, мол, Сукуне хоть не так адски скучно, у него вон сынок рядом таскается, всегда есть с кем парой слов переброситься, а ему, мужику, мол, тоска и разорение, и даже необходимость выживать не помогает. Так и речь человеческую позабыть недолго.
- Он мне не сын, - сказал он мужику, но тот снова фыркнул и сказал, мол, ему всё равно как кто решает проблему человеческого одиночества, всё равно все умрут. Главное, сказал мужик, не трахай его при мне. У меня, сказал мужик, сон чуткий.
Сукуна разложил свои вещи сушиться на пол поближе к печке, а пацан всё так же мок в куртке и смотрел волком из-под своей идиотической кепки когда-то розового цвета. В прочем, никто не нанимал его на роль няньки великовозрастному лбу, который решил вдруг расстрадаться посреди конца света и отвратительно долгого дождя.
Мужик доел свои невнятные помои и двинул в другой угол от них, но тоже поближе к печке, а вскоре захрапел. Сукуна тоже решил, что ему пора бы спать. Двухдневный переход под дождем мог вымотать любого, даже его, закаленного долгими годами брождений под небесами разной степени милосердия. Он чувствовал, как гудят мокрые ноги, как ноет спина. Ему было почти сорок лет и в этом возрасте он совсем не планировал таскаться по мокрому лесу с рюкзаком наперевес. Он планировал стать королем мира или проиграть все бабки в автоматы и броситься с моста.
Сон не шел. Мешал пацан, мешал, бесил, маячил на границе сознания своей скорбной фигурой, тенью своей в неровном свете печки.
- Вещи посуши, - сказал ему Сукуна злым шепотом, пацан кивнул, но не сдвинулся с места. – Я тебя оставлю здесь, если ты заболеешь, понял?
Это подействовало чуть лучше. Пацан начал неловко выковыриваться из куртки с грацией размокшего бревна, стянул куртку, запутался в рубашке, заблудился в футболке и остался нелепо и неловко сидеть в окружении вещевого гнезда.
- А теперь разложи к печке. Ты совсем что ли тупой? – снова зло бросил Сукуна и перевернулся на другой бок, но что-то ему мешало, как мешает ходить мелкий камушек, невесть как залетевший в ботинок.
Пацан кинул вещи и, судя по звуку, залез в спальник.
- Сукуна, - пробормотал он в спину свистящим шепотом, в котором слова скорее угадывались, чем были различимы, - рука болит.
- Чего?
Пацан замолчал.
Как же, блять, с ним было сложно. В жизни Сукуна никогда не возился ни с кем, кроме пьяных знакомых, которых по какой-то причине нельзя было бросить под ближайшим фонарем, а Юджи за последние полгода продемонстрировал ему огромное количество нелепых ситуаций, в которых просто необходимо было его, Сукуны, участие. Он натирал ноги, хоть и мог с легкостью проходить большие расстояния, он не умел стрелять, хотя сила у него была отменная даже с учетом их с дедом затворничества. Он пытался помочь каждому мудаку, который встречался у них на пути, и страдал из-за застреленных мародеров.
Какая, ну какая еще рука?
- Какая рука?
Юджи завозился, высунулся из спальника и задрал рукав грязной футболки.
А.
Пацан стоял за дверью и ждал, когда мудачки, нацелившиеся на их временное убежище, её откроют. Мудачки выстрелили на движение и поцарапали пацана. Пацан героически терпел и подгнил. Короткая грустная история.
- Я убью тебя, - сказал Сукуна, - я тебе башку расковыряю, и ты будешь гнить уже целиком, в лесу под деревом.
- Угу, - ответил ему Юджи.
Мужик в другом углу буркнул что-то про мудаков и пидорасов, но Сукуна приказал ему заткнуться. В неровном свете печного огня уровень вреда, нанесенного руке тупизной Юджи, фиговым питанием и отвратительной мокрой погодой, оценить было сложно, так что Сукуна схватил его за плечо - Юджи взвыл – и притянул к себе поближе.
Рука вокруг раны была горячей, но сам Юджи вроде как оставался нормальной температуры. Уже неплохо. С общим заражением Сукуна дел предпочитал не иметь. Пристрелил бы пацана, да и всё, чтоб не мучился. Когда он ткнул пальцем в руку, Юджи снова взвыл, коротко, практически шепотом, но отчаянно, как животное.
- Какой же ты тупой, это просто невероятно, - оповестил его Сукуна. Гной пачкал плечо и постоянно сползающий на него рукав футболки. Юджи соорудил себе что-то вроде повязки, но она скорее исполняла роль бича для желающих усмирить свою плоть, потому что, прилипнув, отходила только вместе с засохшей корочкой гноя. Вот чего он тогда шатался по дому.
Мужик делал вид что спит и не влезал. Мужику повезло. Если бы он решил, что теперь это и его дело, то Сукуна точно закончил бы этот томный вечер убийством.
В первую очередь он откопал на дне рюкзака аптечку и потащил ее наверх через залежи вещей, а в аптечке уже отрыл ножницы, огрызки того, что сам считал за чистую ткань и пузырек с антисептиком. В свое время дурацких санитайзеров Сукуна набрал где-то полные карманы, а потом использовал их для разных нужд. Например, разводил костер или заливал раны в особо безнадежных случаях. Пуля прошла через мягкую часть плеча ближе к подмышке и тупой, абсолютно безмозглый пацан страдал два дня и таскал рюкзак вместо того, чтоб наложить нормальную повязку.
- Ты какого хрена молчал? – зашипел на него Сукуна и, пользуясь тем, что Юджи пытается выдумать оправдание, плеснул антисептиком, предварительно прижав его к спальнику. Юджи задергался, из глаз брызнули слезы, и он опять коротко заскулил, как пристреленное животное, высоко, тоскливо.
- Я, м-м-м, блять, - матерился он явно второй или третий раз в жизни, - ты бы сказал, я лох.
Таким Юджи нравился Сукуне больше. Когда валялся под его руками жалкий, с лицом, покрытым красными болезненными пятнами, когда ругался и не пытался никуда вырваться и сделать по-своему.
- Ты хуже, чем лох, - фыркнул Сукуна, - Ты просто нереально тупой лох.
Смешно, но ручной антисептик обжигает рану не хуже, чем горящая головня. Такие вот маленькие забавные заметки. Он протер рану типа чистой тряпкой, снова залил антисептиком, удовлетворенно похлопал Юджи по мокрой от слез щеке, и наложил повязку получше, а потом улегся спать. Завтра он осмотрит всё получше.
Утром пацану не стало лучше. Ну конечно, а хули бы, спрашивается, стало? Влажность, проникающая отовсюду ела рану пацана так, как заправский древоточец жрет стену, а недостаток мяса мешал заживать хоть чему-то. Мясо, мясо. Сукуна сглотнул.
Он спросил мужика на счет животных, но тот помотал головой. Лило уже давно и просветление в небе не планировалось, адский дождь загнал всё живое по норам, а мясные консервы либо съедались первыми, либо портились быстрее остальных и портили всех, кто их ел от тупости или безнадёги.
На второй день после сидения то у окна, то у трагического пацана с медленно поднимающейся температурой, он взял ружье, пообещал мужику вырвать позвоночник, если он сделает хоть что-то. Хоть что-то. Пообещал и ушел в дождь, потому что даже тупым животным есть зачем выходить в такую погоду, а уж ему и подавно.
Шарясь по лесу он думал. Ему то мерещилось, что он слышит вдалеке выстрел, то хотелось просто уйти куда-то вдаль, без припасов, без тупого пацана, без смысла и со смертельным исходом. Сукуна видел, как деревья указывают ему направления движения. На север, на север, надо идти на север. Там все умерли и оставили после себя рай.
Когда он, злой и мокрый вернулся в хижину, его встретил труп. Мужик истекал густой кровью на пол и это становилось традицией.
Юджи сидел, прислонившись к стене, и, кажется, спал, или валялся, отрубившись.
- Эй, - Сукуна через мужика почти перепрыгнул, и оказался рядом с ним, - какого хрена?
Юджи приоткрыл глаза.
- Он, - сказал он тихо, не смотря на Сукуну, - Пытался унести все наши вещи. Украсть.
- Блять, - ответил ему тот. Пацан-защитник, молодец, ага.
Всё стало красное и серое. Сукуна рассмотрел раскиданные вещи, рассмотрел лицо Юджи, покрытое нехорошим каким-то потом, рассмотрел труп, второй труп в послужном списке Юджи, и хохотнул. Красное и серое. Вот и мясо.
- Ляг, - попытался сказать он практически ласково, но не вышло, поэтому пришлось в качестве акта заботы скинуть в один угол все спальники, взять на руки Юджи и переложить в это импровизированное то ли гнездо, то ли собачью лежанку, тот был теплый, шмыгал носом и, кажется, в дополнение к гнойной ране, простыл.
Ну ничего.
В этом Сукуна разбирался. Суп будет лучше всего.
- Спи, - приказал он пацану и пошел за топором, бревнами из дровницы и прочими крайне необходимыми вещами. Может быть в руках и мало мяса, зато их легче всего отделить от тела. Хотел забрать наше – мы заберем твое, всё твое, всё твое. До катастрофы этим Сукуна и занимался. Приводил мир в равновесие за нормальные такие деньги. Он представил, что стоит на своей домашней кухне и распаковывает набор готовой еды. Это не должно быть сложно.
Сложнее было накормить пацана.
Тот сразу почуял неладное, неловко подтянул ноги к груди и замотал головой.
_ Уйди, - сказал Юджи, и Сукуна тут же вооружился ложкой. Кормить так кормить.
- Ты хочешь умереть? – спросил он, набирая суп.
- Уйди, - заскулил пацан, прижимаясь к стене, как дурак. Сукуна прижал его локтем и предложил сдаться как честному человеку. Сдаться перед силой ложки и горячей еды, из чего бы она не состояла. Пацан попытался выбить у него миску из рук, но не сумел справиться с управлением и завалился на бок, температурно заморгал ресницами, дернулся еще раз на пробу и заскулил громче, тоскливее.
Не хватало соли. Сукуна облизал ложку, проглотил суп и набрал еще. Что ж, если пацан не хотел по-человечески, нужно пробовать и другие способы. Сукуна чувствовал себя практически медсестрой, кормящей строптивого пациента. Он набрал супа себе в рот и приник к губам пацана, разжимая пальцами.
Юджи завозил руками, забился, но избежать не смог.
- Ешь, - сказал Сукуна, - ешь или ты умрешь.
Он никогда еще не видел, чтоб кто-то на него так смотрел. И ему это нравилось. Красное, серое. Он закрыл рот Юджи ладонью, и тот всё проглотил.
- Еще раз или всё-таки с ложки?
Того затрясло, как от холода, крупной, неконтролируемой дрожью. Щенок, щенок, забавный зверек, он будет есть у него с рук. Сукуна понял вдруг, зачем так долго таскал с собой незнакомого его пацана, зачем судьба после стольких лет свела его с остатками семьи, зачем сейчас он пытался сделать хоть что-то, зачем уложил труп мужика в дровнице на полиэтилене.
Чтоб на него так смотрели. Чтоб страх был, слезы были, чтоб ели с рук через все отвращение.
Сукуна понял: пацан так сильно боится его, что ничего не может сделать с чувством признательности, Юджи так сильно чувствует свою вину за то, что оказался бесполезен, что ничего не может сделать с тарелкой человеческого мяса у себя под носом. И открывает рот.
Конечно, Сукуна его выхаживает. Прижигает рану, варит суп, таскает Юджи на руках, меняет одежду и чувствует, как его мышцы горят от внутреннего напряжения. Он никогда еще не чувствовал такой власти, даже когда убивал на заказ, даже когда убивал для себя, потому что только сейчас знал, отчетливо знал, что его простят. Простят за всё. Он кормил Юджи с ложки, целовал его в губы даже без необходимости впихивать в него проклятую пищу, судорожно гладил по волосам, а тот поднимал здоровую руку и так как-то проводил ему по спине – слабо, аккуратно, почему-то виновато – что Сукуна понимал, он сделает вообще что угодно, чтоб Юджи был у него всегда.
Они обгладывают ноги тоже, когда дожди заканчиваются, простуда Юджи проходит, а Сукуна убеждается в том, что всемогущ.