Chapter Text
К физиологическим потребностям относят потребности человека в кислороде, пище, воде, справлении нужды, сексе, сне, гомеостазе и т.д.
Физиологические потребности — это физические условия, необходимые для выживания человека. Если эти потребности не выполняются, человеческое тело не сможет функционировать должным образом и в конечном счёте погибнет.
Стало очевидно, что что-то не так, только когда никто не пришёл принести им ужин. Или завтрак следующим утром. Никакой охраны. Вообще никого. Прошло восемь дней, прежде чем хоть кто-то удосужился спуститься в подвал Балтиморской Государственной Больницы для Душевнобольных Преступников. Четыре дня спустя после того, как отрубилось электричество и перестала течь вода.
Уилл наполнил раковину и осушил её в первый же день. На второй день он пил воду из унитаза. На третий пришлось довольствоваться собственной мочой и на всякий случай смастерить петлю из разорванных простыней. Его товарищи по несчастью, по крайней мере, те из них, что ещё были живы, рыдали и стенали в темноте. Уилл же выжидал молча.
Ганнибал пришёл за ним на четвёртые сутки с водой и ножовкой. На нём были костюмные брюки, заправленные в высокие походные ботинки, и некогда дорогая рубашка, рукава которой были привычно закатаны до середины предплечья. Он по-прежнему носил один из своих чёртовых жилетов, но поверх него крест-накрест была перекинута самодельная портупея с ножами, а под ногтями виднелась засохшая кровь.
Остановившись перед камерой, он терпеливо ждал, пока Уилл сам не поднимется на ноги и кое-как не доковыляет до решётки. Зрение Уилла затуманилось и поблекло по краям, и он вцепился в прутья, лишь бы не рухнуть на пол. Желудок сводило от голода, а почки адски болели.
— Садист, — беззлобно констатировал он.
Ганнибал едва заметно ему улыбнулся.
— Боюсь, ты оказался совершенно прав насчёт меня, — даже не стал отнекиваться Ганнибал.
— Эбигейл? — спросил Уилл, уже зная ответ на свой вопрос, и остальные имена хлынули из него сами: — Марисса Шурр, Кэсси Бойл, Джорджия Мэдчен… — он прижался лбом к прохладному металлу решётки. — Ты всё знал об энцефалите. Ты убил доктора Сатклиффа. Ты подражатель и ты подставил меня.
— Да, — подтвердил Ганнибал, предвкушая.
— Ты Чесапикский Потрошитель. Впрочем, это только те убийства, которые ты выставляешь напоказ. Есть и другие, — смотреть Ганнибалу в глаза всегда было проще, чем остальным. Видимо, поэтому Уилл до сих пор и не мог разобрать, что же за эмоции так тщательно скрывались за его ледяным самоконтролем. А может, в глубине его глаз и вовсе ничего не было. — Это не хирургические трофеи, — пробормотал Уилл.
— Нет, — голос Ганнибала звучал тепло и ласково.
Уилл не смог сдержать смех, хоть это и было больно. Из-за обезвоживания слёз совсем не осталось, и глаза ощутимо пощипывало. Всё происходившее казалось лишь неудачным панчлайном большой вселенской шутки.
— Ганнибал-каннибал, — произнёс он просто для того, чтобы посмотреть, какую мину скорчит на это Ганнибал. Ноги предательски подкашивались, и Уиллу пришлось приложить все усилия, чтобы удержаться в вертикальном положении. — И чего ты хочешь? Явился посмотреть последний акт, пока не упал занавес?
— Ты мой друг, — с нотками неодобрения в голосе ответил Ганнибал. — Я пришёл освободить тебя, — Уиллу нечего было на это возразить, и Ганнибал, поджав губы, продолжил: — Полагаю, у нас всего три варианта: ты пойдёшь со мной добровольно, потому что сам того хочешь. Я силой заставлю тебя пойти со мной. Или ты можешь попытаться задушить себя той простынёй, до того, как я успею перепилить решётку и всё же добьюсь своего.
Уилл закрыл глаза.
— Насколько там, снаружи, всё плохо?
Он вздрогнул, когда Ганнибал, протянув руку через решётку, нежно обхватил его затылок, но не отстранился.
— Мир не перестал существовать в одночасье, Уилл Грэм, — Ганнибал находился так близко, чтобы укусить, так близко, чтобы поцеловать. — Мир меняется, но он менялся и прежде, как для тебя, так и для меня. Мы выжили тогда, сможем выжить и теперь.
В воцарившейся между ними тишине Уилл слышал, как другие заключённые умоляли Ганнибала выпустить их, угрожали и пытались взывать к эмоциям, которых попросту не было. Он чувствовал, как тело его отключается, и мозолистую руку Ганнибала в своих волосах.
Ганнибал был силён, прутья не казались такими уж толстыми, а для того, чтобы задушить себя до смерти, могло уйти минут двадцать.
— Из двух зол выбирают меньшее, — выдохнул Уилл. — Вытащи меня отсюда.
На то, чтобы выпилить достаточное количество прутьев, позволяющее Уиллу протиснуться в образовавшуюся щель, Ганнибалу потребовалось пятнадцать минут в неспешном темпе и запасное лезвие. Хотя, если бы пришлось, он смог бы управиться и за десять, а то и за восемь. Уилл наблюдал за ним, цедя принесённую Ганнибалом воду и жуя сухие безвкусные крекеры.
Отопление не работало, и в подвале было довольно холодно, но Ганнибал всё равно вспотел, и ему пришлось сбросить портупею с ножами, жилет и даже рубашку. В теории Уилл знал, что Потрошитель обладает недюжей силой, и то, с какой лёгкость Ганнибал избавлялся сейчас от решётки его камеры, служило лишним тому подтверждением. За годы готовки и, вероятно, убийств, его испещрённые венами бицепсы и предплечья обросли стальными мускулами, но живот оставался мягким — возраст и изысканные блюда брали своё.
Плечи и грудь сплошь были покрыты побелевшими от времени и почти незаметными, пока кожа не начинала краснеть от напряжения, шрамами. Они тянулись по спине, огибая рёбра тонкими острыми линиями и широкими полосами. Вместе с кровью под ногтями Уилл также отметил пятна крови справа между плечом и шеей.
— А у тебя и впрямь паршивое чувство юмора, — сказал Уилл, чтобы не пришлось глотать воду, от которой уже хотелось блевать. Но больше, чтобы не пришлось погружаться в замысел Ганнибала. Ему не хотелось знать, не хотелось чувствовать и особенно не хотелось ему сопереживать.
Ганнибал слегка приподнял бровь.
— Каламбуры — одна из древнейших форм остроумия, и для их понимания требуется обширный словарный запас. Попрошу учесть, что английский — мой пятый язык.
— Vantar.
— А французский — четвёртый. И у тебя ужасное произношение.
— Не в Луизиане, — отрезал Уилл. — Короче, я к тому, что ты вставлял эти свои шутеечки только потому, что не мог в открытую заявить «А главное блюдо у нас сегодня из человечины, и на закуску тоже человечина, да здесь вообще всё из человечины, я каннибал», — прозвучало так, будто он по-дружески шутил с Ганнибалом. Уилл вовсе этого не хотел, но Ганнибал самодовольно ему ухмыльнулся. Он потупил взгляд, уставившись на бутылку с водой, которую мял в руках.
Наконец, Ганнибал с кряхтением отогнул последний прут.
— Мои чувства чрезвычайно притуплены, — отметил он, — и когда хоть что-либо вызывает у меня эмоции, будь то юмор или нечто иное, я получаю от этого колоссальное удовольствие, потому что это случается крайне редко.
Не дожидаясь, пока Уилл выберется из камеры, Ганнибал сам шагнул внутрь. Уилл отшатнулся, но Ганнибал просто стянул с валявшейся на кровати Уилла подушки наволочку и принялся вытирать ею пот и кровь с шеи. Выглядел он при этом на редкость оскорблённым.
— Если бы я хотел навредить тебе, Уилл, я бы уже давным-давно это сделал.
Многочисленные шрамы на его спине были уродливыми. Они растянулись со временем, и по прикидке Уилла их нанесли ещё когда Ганнибал был совсем ребёнком. За свою жизнь он успел насмотреться на множество крохотных тел с подобными отметинами и прекрасно понимал, как жестоко над ним измывались, и сколько лет это продолжалось.
Ганнибал проскользнул обратно между прутьями и оделся, предоставив Уиллу самому выбираться из камеры.
— Ты садист, — оступившись и едва не упав, повторил Уилл. Ганнибал не предложил ему помочь. Уилл был безумно за это благодарен. Меньше всего он сейчас нуждался в сопереживании давно повзрослевшему ребёнку, грозившем затуманить его суждения о человеке, сотворившем столько ужасающих вещей. — Ты упрятал меня сюда. Позволил моему мозгу медленно вариться в черепушке. Заставил поверить, что я убил всех тех людей. Даже сейчас ты упиваешься моими страданиями.
Ганнибал всё ещё казался оскорблённым.
— Не от чужих рук. И не смертельными.
Невыносимо было думать о том, какими в действительности Ганнибал хотел видеть его страдания. Проскользнуть в голову Ганнибала оказалось слишком легко: он так долго пытался увидеть Потрошителя, что теперь трудно было перестать смотреть. Он видел перед собой Вендиго, существо, рождённое лютой зимой, дитя леденящих ветров и неуёмного голода. Вечно ненасытное. Ганнибал с жадностью пожирал его лицо и тело глазами, но Уилл не мог понять, что именно это был за голод.
— Боже, — сдавленно выдохнул Уилл. — Ну хоть за это спасибо.
Они прошли мимо других заключённых, Уилл держался ближе к стене, а Ганнибал между ним и камерами. Уилл изо всех сил старался не испытывать благодарности. Заключённые, которых они оставляли на верную смерть, выли им вслед. Если бы у Ганнибала был пистолет, Уилл мог бы попросить его хотя бы избавить их от смерти от обезвоживания. Но пистолета у него не было, так что Уилл понурив голову расправил плечи и пошёл дальше.
Качнулся маятник, время странным образом исказилось, и Уилл очутился у истоков поведенческого паттерна Ганнибала, наконец-то способный узреть весь замысел целиком.
Однажды суровой литовской зимой Ганнибал потерял всю свою семью, оставшись круглым сиротой. Вольно или невольно, Ганнибал вкусил человеческой плоти и стал Вендиго. Будучи Вендиго или нет, Ганнибал продолжал оставаться маленьким мальчиком, так что заботливые товарищи запихнули его в детдом, где он работал и голодал, а взрослые, которые должны были его защищать, вместо этого выбили из него последние крупицы человечности. Но чудовище росло, как росла и зияющая дыра в его животе.
Первые свои убийства, он, скорее всего, совершил лет в пятнадцать, может, шестнадцать, и пусть они ненадолго уняли юношескую ярость, но не утолили грызущий изнутри голод так, как он надеялся. Он эволюционировал, начав поедать своих жертв, и подавил свою потребность в насилии и боли, став хирургом. По мере взросления и возмужания гормоны утихали, и вскоре Ганнибал обнаружил, что почти ничего не чувствует. Каннибализм доставлял ему небольшое удовольствие, но настоящие эмоции вызывали в нём лишь убийства. Он чувствовал, и чувства его выражались кровью и жестоким юмором.
Примерно к сорока годам голод вновь усилился. У Ганнибала наступил кризис среднего возраста. Большинство серийных убийц начинают именно в это время, перешагнув тот рубеж жизни, когда от мужчины ожидают, что он успел чего-то достичь, что-то создал и непременно оставит после себя наследие. Он сменил профессию, отныне подпитывая свой садизм эмоциональными, а не физическими страданиями. Но, несмотря на все усилия, скука и мнительность его нарастали. Он поймал себя на мысли о том, что хотел бы отправлять ФБР послания, дразнить их, водя за нос и вызывая огонь на себя, просто чтобы сохранять интерес к происходящему. Однако, когда он почти позволил потребности взять верх над самосохранением, в его жизни неожиданно появился Уилл.
Теперь он мог наблюдать за ФБР в своей святая святых. Лучшие профайлеры и психиатры ужинали с ним за одним столом, а он рассыпался перед ними восхитительно-вкусными каламбурами. Каждая беседа насыщала его. Но более того, увидев Уилла Грэма — того, кто мог понять его, чья эмпатия заставляла его страдать так изощрённо и чью решимость он никогда не мог сломить полностью, — он почувствовал нечто большее.
Уилл до крови прикусил губу, боль вывела его из размышлений. Он споткнулся на первой же ступеньке из подвала, но в этот раз рука Ганнибала легла на его локоть, помогая идти.
— Как странно, — задумался Ганнибал. — Ты груб, саркастичен и плохо воспитан.
Уилл недовольно поморщился.
— Да пожалуйста, не стесняйся, перемывай мне кости.
— Если ты позволишь мне закончить…
Когда силы совсем оставили Уилла, Ганнибал закинул его руку себе на плечо. Тот инстинктивно отпрянул, но Ганнибал без пререканий почти понёс его на себе вверх по лестнице. Они достигли первого этажа, но Ганнибал не отпускал. Солнечный свет, льющийся сквозь разбитые окна, ослеплял. Уилл едва мог видеть, глаза его слезились от боли, но Ганнибал продолжал идти.
— Ты также совершенно уникальное создание, и потерять тебя было бы величайшим из всех преступлений.
— Такое же уникальное, как и ты? — спросил Уилл, стиснув зубы.
Ганнибал остановился возле двери, позволив Уиллу самому опереться на ноги, чтобы он смог вытащить из ножен два ножа.
— Я не настолько нарциссичен. Ты уникален тем, что идеально дополняешь меня.
Зрение Уилла медленно прояснялось, и снаружи, сквозь разбитые окна и порванные занавески, он увидел Балтимор, окутанный густыми клубами дыма. Сквозь них просачивался дневной свет, красный, как запёкшаяся кровь, красный, как глаза Ганнибала. Уилл на секунду подумал, что он, возможно, умер там, в своей камере. Умер от жажды, и теперь сам дьявол во плоти устроил ему экскурсию по его личному аду.
— Это дивный новый мир, Уилл, — провозгласил Ганнибал, с ленивой непринуждённостью покручивая в руке один из ножей. — Прими его, — сказал он и улыбнулся.