Work Text:
— Ты обещал, что сделаешь для меня что угодно, — прищурившись, спокойно говорит Чак.
Герк надолго прижимает полотенце к лицу, словно это каким-то образом поможет ему сделаться невидимым и избавит от участия в этой сцене.
Да, он обещал. Семь лет назад. Тогда он готов был сказать что угодно, лишь бы больше не видеть ненависть в глазах сына. Потому что рождественским вечером тринадцатилетний мальчишка должен запускать с отцом фейерверки во дворе и разворачивать подарки, а не бить в стену кулаком и не кричать, срывая голос: «Почему ты оставил там маму? Почему ты полетел за мной?! Лучше бы ты сдох!..».
Сейчас Чак стоит в дверях, обманчиво небрежно прислонившись плечом к косяку, блокируя выход, и Герк с ледяной ясностью понимает, что не решается подойти к нему на расстояние вытянутой руки.
Он готов был заплатить любую цену, чтобы между ними все стало как прежде.
Но никто не предупреждал, что цена окажется такой.
Чак не сводит с него потемневших глаз. У него высокие скулы и рот Анджелы. От этого становится только хуже.
— Отказываешься от своего слова? — говорит он и улыбается как акула, почуявшая кровь в воде. — Или, по-твоему, разрешить мне завести собаку — это и есть все?
Герк слишком долго делал вид, что ничего не замечает и не понимает. Конечно, он знал про побочные эффекты дрифта. Но ведь они люди, ради всего святого. Люди, а не животные, неспособные совладать с примитивными инстинктами.
Все в порядке, твердил он себе. Просто показалось. Нет ничего странного в том, что Чак провожает его долгими взглядами, берет из шкафа его футболки, под разными предлогами заходит к нему в ванную или допивает воду из его бутылки, облизывая губы после каждого глотка.
Даже когда Чак пригласил в бар девушку, с которой у Герка начиналось что-то вроде тихого романа, и лапал ее на глазах у всей базы, Герк нашел этому какое-то рациональное объяснение. На следующий день она пришла к нему, чтобы объясниться. Он сказал, что уважает ее выбор и не будет мешать ей и сыну.
Через неделю Чак ее бросил.
Теперь Чак отталкивается от косяка и скользящими шагами идет к нему от двери, неотвратимый, как цунами. Герк невольно делает шаг назад, отводит глаза.
— Пап, — зовет Чак.
Герка передергивает.
— Замолчи, ради бога, — сквозь зубы произносит он.
Чак делает еще шаг, стирая последнее разделявшее их расстояние. Не трогает руками, но покачивается на носках и дышит Герку в лицо мятной жвачкой и зеленым чаем.
— Что? — безнадежно спрашивает Герк. — Что ты хочешь, чтобы я сделал?
Чак кусает губы, пряча улыбку. Берет его за пальцы, чуть разворачивается, притираясь, и тянет его руку к застежке на своих штанах. Уверенное привычное движение, явно не в первый раз. Герк морщится — меньше всего ему сейчас хочется вспоминать все те случаи, когда Чак проводил ночи неизвестно где и приходил домой только под утро.
Он застывает, чувствуя, как горит неловко прижатая ладонь, ощущая едва заметную пульсацию под жесткой тканью. Виски ломит от напряжения.
— Ты водишь лучшего егеря в этой части света, — делает он последнюю попытку. — Ты можешь получить кого угодно, стоит только позвать.
Чак поднимает голову, смотрит на него в упор и зло улыбается:
— Почему ты думаешь, что мне нужен кто-то еще?
Герк несколько мгновений напряженно смотрит на него, потом с силой отталкивает и выходит из ванной. Наверное, это похоже на позорное бегство. Ему глубоко наплевать.
Интересно, рассеянно думал Ньют, как скоро Хансен-старший сломается. Как скоро мягкие транквилизаторы, назначенные штатным психологом, станут окончательно бесполезными. Какая соломинка переломит хребет человеку, принявшему на себя командование после закрытия Разлома.
— Вы часто вспоминаете сына, маршал? — хватило ума спросить молодому наглецу-журналисту на очередной пресс-конференции, и Ньют понял — вот оно.
Поздним вечером, когда Ньют устроился перед светящимся экраном с чашкой горького кофе, дверь без стука открылась.
— Доктор Гейзлер, — тихо сказал маршал. — У вас есть установка для выхода в дрифт.
Вопросом это не было.
— Клевета, — отказался Ньют. — Даже не знаю, кто мог вам такое сказать.
Но Хансен его будто не слышал.
— Буду благодарен, если вы позволите ею воспользоваться, — так же негромко сказал он.
Просьбой это тоже не было.
Ньют почувствовал, как сердце запрыгало в горле.
— Вы же знаете, побочные эффекты непредсказуемы, — сказал он.
Хансен молча смотрел на него.
— Ну зачем вам, — чуть не застонал Ньют. — Ну не нужно этого.
Однако Хансен продолжал смотреть лихорадочно сухими глазами, и что ещё Ньюту оставалось делать.
Дрифт подействовал на маршала как теплая ванна и глоток виски перед сном. Кулаки разжались, ресницы опустились, дыхание стало ровнее и глубже. Он расслабленно откинул голову на спинку кресла. Прошло еще несколько минут, и он еле слышно шепнул:
— Чак…
Губы на мгновение сомкнулись, будто он поцеловал кого-то невидимого.
И Ньют подумал, что никогда в жизни не видел ничего страшнее.