Вожделение бессмертия, или Как пройти в дилдотеку

by Dejavidetc, Undead, WTF Dankovsky 2026 (Ice_Pick_Lodge)

Summary:

Меньше всего в эротическом культе Даниил Данковский ожидал обнаружить Артемия Бураха.

— Я Айвен, — сказал Артемий с нажимом. — Я — Айвен.
Тело не ответило.
Он стоял за приземистым зданием котельной, скрытый им от окон особняка, а от внешнего мира глухой каменной стеной в клочьях побуревшего плюща. По верху стены тянулась колючая проволока. Мертвое тело у ног медленно остывало, лежа в сырой траве, все еще высокой, но уже по-осеннему чернеющей.
Артемий совершенно не ожидал, что парень, который сам только минут десять назад выгрузился из автобуса, в ответ на предложение уступить место в списке не то что не побежит жаловаться рекрутеру — попытается пырнуть ножом в живот. Что ж, теперь нож торчал в боку у него самого. Он даже не успел дослушать, какие его там ждут проблемы — что, насколько получилось разузнать, даже была не совсем неправда — и не успел увидеть в другой руке тощий рулончик банкнот.
Наклонившись, Артемий пошарил в траве и сунул влажный рулончик обратно в карман джинсов. Потом осмотрелся и за плечи потянул безвольное тело за плечи к приоткрытой заслонке угольного бункера.
Предыдущее тело несколько дней назад прятали точно так же.
Вечер выдался погожий. Кусты, в которых Артемий лежал с биноклем, были еще сухими и в густых сумерках вместо оранжевых казались кроваво-темными. Сквозь мелкую решетку задних ворот видно было самый угол особняка, край сада и боковую стену котельной. Две крепкие фигуры заносили в нее длинный сверток, неудачно встряхнули, и сквозь ткань выпала на дорожку белая бескровная рука — из-за расстояния неясно было, мужская или женская. Фигуры присели, пытаясь завернуть тело обратно.
Артемий наблюдал за ними невнимательно, потому что чуть раньше увидел то, что искал. Узкая темная фигура вышла в сад и остановилась в начале ряда подстриженных конусами деревьев. Знакомым жестом человек сложил руки, прикуривая, и огонек зажигалки на секунду осветил лицо.
Данковский действительно был здесь.

 

Когда эпидемия закончилась, к жизни пришлось привыкать заново. Город, как бы это ужасно ни звучало, был непривычно тихим без трупов на улицах, ничего не горело, заводские рабочие не гонялись за Артемием с ножами и кулаками, не пытались переубивать друг друга. Заработала связь, магазины перестали выглядеть так, как будто их разграбила разъяренная от голода толпа (что иногда, в общем, было правдой). Снова можно было нормально спать, заниматься работой в светлое время суток, а не урывками по ночам, которые вместо стонов умирающих наполняло теперь идиллическое пение ночных птиц, и самое странное — никто не врывался в неожиданный момент с безапелляционным “Бурах, мне нужна ваша помощь”. Спичка приобрел похожую привычку — неясно, наглядевшись и в самом деле, или просто был слишком тороплив, чтобы стучаться и здороваться до того, как распахнет дверь — но это, конечно, было совсем не то.
Приезжий Данковский успел так плотно войти в жизнь Артемия на то краткое время, пока их объединила борьба с болезнью, так что его отсутствие ощущалось остро, как выбитый зуб.
Артемий думал, что это чувство ослабнет со временем, но оно так и не уходило.
Данковский, конечно, оставил контакты. Можно было ему попросту написать, хотя бы из вежливости, мол, как ты там добрался, ойнон, — что Артемий и сделал, потом попытался позвонить, хотя трубку никто не взял. Не то чтобы он сильно надеялся получить ответ, и все же это было самую малость обидно — писать смс в пустоту. Попробовав несколько раз, к концу месяца он отчаялся и перестал.
Не то чтобы Артемий сильно надеялся получить ответ, и все же это было самую малость обидно — писать смс в пустоту. Попробовав несколько раз, к концу месяца он отчаялся и перестал.
Казалось бы, в этом не было ничего такого. Данковский приехал в город с деловым визитом, и все те проблемы, что свалились на него сразу же, не успел он сойти с поезда, не говоря уже о затраченных на их решение усилиях, вряд ли сильно прибавили ему желания возвращаться. Он вполне мог просто не хотеть продолжать с Артемием общение за рамками профессионального, хоть и обмолвился однажды, что хотел бы считать его другом — но может, просто из вежливости. Он мог просто забыть ответить на первое сообщение, погрязнув в делах после долгого отсутствия, а потом посчитать их назойливыми и избыточными. Данковский мог что угодно. Вот только Артемий никак не мог решить — кажется ему или Данковский и правда временами задерживал на нем взгляд темных глаз.
Но смутное чувство, что он слишком много думает не о том, что дело вовсе не в нем, никак не уходило и грызло донышко печени, заставляя с беспокойством вглядываться в сумерки и иногда ночами проверять почтовый ящик. Данковский очень помог городу и очень помог дому Бурахов, и вспоминая снова, как он до ночи корпел над документами в желтом свете настольной лампы или как сталкивался с ним на зачумленной улице, когда оба бежали в разные стороны по одному и тому же делу, — Артемий просто хотел знать, что с ним все в порядке.
Когда он проговорился об этой мелкой горести выздоравливающему отцу, тот посмотрел задумчиво, а потом огорошил, что знает контакты лаборатории Данковского, и принялся набирать номер узловатыми, все еще непослушными после болезни пальцами.
— Не появлялся, — повторил Исидор, прижимая к уху телефонную трубку и глядя на то, как Артемий сосредоточенно вслушивается в тихое высокое бормотание с другой стороны. — Может, указания оставил?.. Нет, нет, что вы, я исключительно по личной инициативе, это ведь все-таки коллега… Тем более что он собирался писать статью по итогам, и я хотел узнать, как продвигается… Я понял. Я понял. Благодарю вас, Серафима. Берегите себя.
— Они тоже не знают, — заключил он, положил трубку и привычно засунул руки в рукава, принимая позу задумчивого каменного божка. — Но судя по тому, что их продолжали допрашивать — ойнон Данковский не арестован. С месяц назад он передал подчиненным, что отправляется на исследование в удаленный район и, возможно, будет без связи…
— Но удаленный район — это мы, — сказал Артемий. — Мне кажется, с ним что-то случилось.
Исидор только вздохнул — тем своим особенным долгим тяжелым вздохом, как когда Артемий лез в трясину за теленком, даже понимая, что по пояс завязнет сам. Он хорошо знал, что Артемия очень сложно своротить с выбранного пути, — и оба они знали, что в некоторых вещах лучше прислушиваться к тому, что подсказывает нутро.

Артемий начал с того, что попытался выспросить у Грифа про геолокацию, но тот сначала заломил такую цену, что крякнул бы, наверное, даже богач Ольгимский, а потом и вовсе развел руками и сознался, что выследить Данковского не сможет.
Данковский исчез из города почти бесследно, оставив только воспоминания и еще почему-то несколько книг, аккуратно сложенных на рабочем столе в мансарде Омута, как будто они не вместились в чемодан. Искать его пришлось бы разве что по запаху, или перебирая наудачу все станции, до которых можно было добраться по идущей от города железнодорожной ветке.
Помог другой случай.
Поздним сентябрьским вечером, незадолго до исчезновения Данковского, возвращавшийся Артемий разминулся с ним на крыльце. Он отошел чуть в сторону закурить, прикрывая ладонью огонек сигареты от пронизывающего ветра, и заметно дрожал, так что Артемий зашел в дом и почти сразу вернулся, чтобы накинуть на него узорчатый шерстяной жилет. Подаренный кем-то из укладских за излечение, жилет не подходил ни отцу, ни ему, так что когда Данковский потом попытался его вернуть, Артемий начал убеждать его просто оставить вещь себе. Данковский упирался, пока Артемий не ляпнул, что ему идет, и сразу же добавил, что тот выглядит как настоящий одонг. Казалось, после этой глупости Данковский должен был обидеться. Он задумчиво заметил, что для горного климата не подойдет, но отказываться перестал.
Артемий вспомнил об этом, когда добрался до узловой станции и пытался у вездесущей детворы по горхонскому методу, за орехи, выяснить, не сходил ли с поезда столичный бакалавр в сногсшибательно модном змеином плаще. Данковский действительно был здесь — пил кофе под взглядами буфетчиц, прежде чем купить новый билет, и Артемий знал, что приближается к нему, когда тоже сел на поезд, уходящий в сторону гор.

Так он оказался в крошечном, еще меньше родного городке у подножья, допивая дрянной кофе за перегородкой придорожного динера и в напряжении шевеля ушами, пока кто-то из культистов, отвечавший за набор новых членов, проводил им шепотом последний инструктаж перед посадкой в автобус. Окрестные леса Артемий успел наскоро облазить под предлогом бердвотчинга, так что местные охотно показывали ему тропки и без лишних вопросов пытались слиться, стоило ему завести шарманку про зеленушку, кукушку, половника или удода — вот где неожиданно пригодилась раз читанная в детстве отцовская энциклопедия в картинках про животный мир. Где расположился особняк, он уже знал. Что было внутри — в целом тоже. Поверить, правда, поверил не совсем — уж больно страдострастно выглядел тот дед у местной пивной, и не было возможности проверить — делится он своими эротическими фантазиями или в этих россказнях действительно была такая извращенная правда. С вариантами, как пробраться внутрь, кроме как позвонить в дверной звонок и спросить, выйдет ли Данковский, было куда хуже. Артемий начал подумывать, что рискует застрять здесь до конца зимы — он не знал, что ему делать, если он будет все ждать и ждать, пока Данковский по тем или иным делам покажется в городе, а дороги в этих местах, и без того не очень-то надежные, занесет первым же снегопадом.
Но ему снова повезло.
Парень был похож на него фигурой — высокий, крупный и светловолосый. За фигуру, не за мозги, его и взяли — это Артемий тоже подслушал и теперь стоял тут с чужими водительскими правами в кармане, запихивая их прошлого владельца в черноту прямоугольного люка. Беспокойство и вина дергали нутро — и дергало болью царапину на боку, оставленную чужим ножом, так что Артемий постарался отрешиться от этих мыслей.
Колючка на заборе явно свидетельствовала о том, что возвращаться назад уже поздно, но он все равно проделал слишком долгий путь для того, чтобы отступить сейчас.
Он бесшумно притворил створку, быстро облизал ладонь на случай, если на ней остались следы угля, и, вытирая ее о задний карман джинсов, зашагал обратно к автобусу.

Вовремя — он только успел выгрузить сумку на мелкий гравий дорожки, как от черноты особняка отделилась и двинулась к нему невысокая размашистая фигура. Поблескивающая в темноте золотом маска кошки скрывала лицо женщины, а длинная накидка — тело. Без лишних слов она схватила его за запястье и поволокла внутрь, в едва освещенный холл в боковом крыле.
— Какого черта тебя уже приходится ждать, — сердито сказала женщина. Артемий заметил, что кроме маски на ней под накидкой ничего нет. — Раздевайся и давай сюда телефон. Тебя что, не предупреждали?
— Я невнимательный, — повинился Артемий. — Но быстро учусь. — И, повинуясь наитию, размял плечи. Женщина смерила его взглядом. К счастью, он уже успел скинуть куртку — и к счастью, стоял к ней другим боком, без подозрительной дыры в футболке.
— Раздевайся, — практически прорычала женщина, совершенно не по-кошачьи, и отвернулась. Артемий быстро скинул остальную одежду, опасаясь, что иначе вся его легенда пойдет прахом. Данковский бы тогда, наверное, так и застрял в плену этого тайного общества, его самого бы кремировали в котельной вместе с предыдущей жертвой, да еще и бедолага Айвен погиб бы зазря.
Артемию очень не нравились принесенные зазря жертвы.
Женщина набросила на него покрывало, сквозь которое только едва заметно просачивался желтый свет электрических ламп, отдала кому-то другому в темноте короткое приказание и за руку поволокла его вглубь. Босыми ступнями Артемий определил мраморную плитку, потом паркет, короткую лестницу вниз и шершавое ковровое покрытие; потом его остановили и отпустили, и он почувствовал рядом с собой чужое присутствие. Из-под края покрывала видно было, как рядом беспокойно переминаются чьи-то бледные ноги — должно быть, это был другой парень из списка. Чуть дальше кто-то неэлегантно прочищал девичье горло.
Раздался приглушенный звук гонга, ноги рядом повернулись и неуверенно направились в ту же сторону, и Артемий гуськом последовал за ними.

Их провели сквозь небольшую темную комнатку в большое, гулкое и куда более яркое место — Артемия слегка дернули за бок, когда нужно было остановиться, и он замер, незаметно поворачивая голову под накидкой, хотя все равно почти ничего не видел кроме ковра. Было душно. Слышались приглушенные голоса, как будто собравшиеся где-то неподалеку зрители разглядывали и обсуждали их. Зашуршала ткань, и кто-то хлопнул в ладоши.
— Сегодня мы приветствуем кандидатов в послушники ордена, — звучно произнес кто-то. Зал притих. — И по сложившейся традиции, они продемонстрируют нам свой экстаз… давайте же не будем распинаться и перейдем к делу, мои дорогие.
Мужчина хлопнул еще раз, под одобрительное гудение зала прошуршал в другую сторону.
Сбоку от Артемия произошло какое-то движение, накидка колыхнулась от потока воздуха. Потом рядом начали хлюпать и постанывать, что-то негромко механически жужжало. Пахло человеческим потом и ещё чем-то терпким. Он мог только гадать, что происходит — хотя в целом, конечно, догадывался.
Похоже, все-таки слух не врал, — культ экстаза действительно занимался в основном тем, что проводил эротические оргии.
Тем загадочнее было, как очутился здесь Данковский.
Артемий решил бы, что его похитили, но тогда он не предупредил бы подчиненных. И почему-то не предупредил Бурахов. Нет, Данковский зачем-то ввязался в это сам — и помня, как он на износ работал в городе, Артемий не мог за него не опасаться.
Данковский ничего не делал вполсилы.
Сейчас об этом думать было странно, но воспоминание лезло само, зацепившись за мысль, как покрытая тиной коряга за неосторожный рыболовный крючок. Артемий тогда лежал на узкой и жесткой койке в камере Управы и пытался использовать вынужденное бездействие хотя бы для отдыха, раз уж дружинники твердо решили повесить убийство на него. Сил злиться на них уже не было, так что он только вяло сердился, что намятые бока не позволяют как следует заснуть.
Плавая в мутном дремотном мареве, он почему-то слышал голос Данковского — доносясь издалека, сначала тот звучал обычно, мягко и вкрадчиво, потом начал плеваться не то льдом, не то ядом, и стены камеры становились стенами драконьей пещеры.
Потом голос прозвучал ближе:
— Вставайте.
Загремел ключ в замке решетки, и Артемий открыл глаза. Данковский стоял в тени, за десятником Сабурова — тот, крайне недовольный, молча распахнул дверь камеры.
— Ты же мог дождаться утра, — ляпнул удивленный Артемий и замялся, поняв, что от усталости забыл про благодарность.
— Не мог. У меня еще слишком много работы, — отмахнулся Данковский, практически выволакивая его на темную задымленную улицу. — Твой отец болен.
Артемий сразу собрался — быстрее, чем от таза ледяной воды в лицо. Лекарства у них еще не было. Понимание, насколько все плохо — было. Данковский шагал рядом, держась за его рукав, чтобы не отстать в сумраке там, где не работали уличные фонари, и быстро перечислял — какие еще симптомы, когда выдал последнее лекарство, какие указания оставил Спичке. Уже наутро, встретившись с Артемием в госпитале, он извинился за то, что оставил отца лежать в горячке на попечении подростка. Ему пришлось рискнуть этой парой часов. Артемий его за это и не винил — никто другой не вломился бы, наверное, в его поисках ночью в кутузку. Вряд ли это кому-то вообще пришло бы в голову.
А тогда Артемий, на прощание выслушав опять отповедь про срочные дела, обнаружил, что тот проводил его до дома по ночным улицам, прежде чем по этим делам бежать. Как будто бы Артемию нужна была защита.

Теперь защита нужна была Данковскому. Хоть у него и не было повода, но Артемий не мог не думать об этом.

Погрузившись в свои мысли, он не заметил, как остался в очереди один, и заморгал от неожиданности и яркого света, когда покрывало сдернули с головы.
Он стоял на сцене в лучах прожекторов, на фоне тяжелого багрового занавеса. Женщина в маске кошки взмахнула рукой, как бы молча представляя его аудитории, и Артемий кожей ощутил на себе десятки внимательных, оценивающих взглядов.
В густой мягкой темноте зрительного зала, кое-где разбавленной одинокими свечами, поблескивали золотые маски и белели обнаженные тела, раскинувшись на креслах и диванах. Артемий прищурился, пытаясь разглядеть внимательней — не увидит ли что-то знакомое. Кого-то.
Человек в аляповатой золотой робе и самой вычурной маске кашлянул и с намеком постучал рукой с перстнями по своему бокалу.
Артемий намек понял и, отвлекшись от зала, оглядел сцену.
Поодаль от него на столе лежали зажимы с тонкой цепочкой, кожаная плетка, округлый силиконовый предмет ярко-розового цвета и открытая бутылка лосьона. Другой стол был обит лоснящимся в ярком свете бархатом, и над ним все еще покачивался взад-вперед резиновый член, присоединенный к странного вида машине. Механически жужжала она. Из скамейки торчало, поблескивая сусальным золотом, гладкое, космических очертаний дилдо. Обнаженная женщина в маске совы бесстрастно наблюдала, как он замер в беспомощных размышлениях.
Артемию стало неловко.

Он стоял голый, покрываясь мурашками, на глазах у, должно быть, доброй полсотни людей, и срочно должен был что-то с собой сделать. Эротическое. Такое, чтобы эти люди впечатлились, ну или хотя бы не вышвырнули его сразу. То, что он оказался в этой ситуации ради спасения Данковского, делало все лучше и одновременно хуже, и Артемию нужно было быстро решать, на что он готов пойти.
“Это как вскрывать быка”, — вдруг подумал он, и эта мысль странным образом успокоила. Маленьким он смотрел, как это делает отец — в праздники, на кургане, торжественно, при всем Укладе, с молчаливой сосредоточенностью исполняя ритуал. Сам он это делал пока только раз — после эпидемии, когда отец еще болел. Его раздели до пояса и нарисовали глиной знаки на груди, и стоя под молчаливыми взглядами Уклада, он покрылся мурашками на осеннем ветру, а потом взялся за рукоять ножа и сделал то, что был должен. То, что собирался.
Артемий прикинул, что это примерно так же, только без крови. И он сам себе бык для раскрытия. Он был способен исполнить то, что собирался, пусть даже это и было странным. Он подумал секунду, кто хуже — эти с оргиями или Сабуровы с их тайным клубом самоубийства, — решил, что наверное, пока все же Сабуровы, глубоко вздохнул и двинулся вперед.

Как применить плетки или щипцы, Артемий примерно знал, но не видел в этом смысла. Машина тоже не вызывала доверия.
Гладкое золотое дилдо, заранее смазанное заранее чем-то жирным, было прохладным, как будто просто стояло и ждало своего часа. Пробуя его рукой, Артемий задался вопросом, а что бы выбрал Данковский. Женщину? Он уже заметил мокрые следы на внутренних сторонах ее бедер и понял, что она была приставлена вовсе не наблюдать — и все же иметь незнакомку, даже не спросив ее имени, на глазах у всего этого собрания казалось неправильным. Данковского поступающим так тоже представить не выходило, как не хватало воображения представить тощего и строгого столичного доктора и раздетым, раскрасневшимся и насаженным на что-нибудь этакое. Артемий все же попытался и почувствовал, как у него привстает. Это было хорошо — потому что помогало в его цели.
Он расставил ноги, оперся рукой на скамью, примеряясь, и осторожно потер задницу испачканными в жирной смазке пальцами. За время своих поездок по учебе он успел попробовать с разными людьми разные вещи, пару раз и те, что полагалось совать внутрь себя. Не такие красивые, конечно. И не совсем такого размера. И не прилюдно. Тогда это было скорее любопытно, и хотя воспоминание о том, как растягивающее чувство в заднице переходит из слегка болезненного в приятное, сейчас ему тоже пригодилось, все же так странно было садиться на этот торчащий предмет и думать о Данковском.
Артемий качнул бедрами, впуская в себя округлый конец, уже слегка нагревшийся от тепла его тела, и обхватив освободившейся рукой член, задвигал, обнажая головку. Возбуждение будто капнуло в низ живота, пока еще слишком слабое, и начало набираться медленной струйкой. В зале кто-то звякнул бокалами, тихонько зашептались — по тону звучало скорее одобрительно, но это все равно отвлекало, и Артемий закрыл глаза. Отрешиться от взглядов из темноты выходило не полностью — он все равно невольно представлял, как свет прожектора елозит по груди и животу и следящие взгляды скользят по его взмокшим бокам.
Зачем Данковский на это пошел? Смотрел ли Данковский вместе со всеми? Член в руке окреп, и стало уже проще, Артемий закусил губу, задвигавшись резче — кулаком и всем телом.
Кончая, он видел под веками черные круги и вспыхнувший на мгновение взгляд черных глаз.

***

Рубашка сидела ровно, не морщила, на ребрах ощущалось едва заметное давление ткани, застегнутая у горла накидка мягко свисала с плеч. Он был спокоен. Все было в порядке.
Даниил натянул маску, быстро вошел в зал, и сразу двинулся к привычному месту в стороне, у колонны, на которую можно было опереться спиной в ожидании. День обещал быть неудачным — и не только потому, что в черепе потихоньку зацветало давно знакомое свербящее чувство, обещавшее в итоге мигрень. Рядом с собой Даниил уже заметил лысину человека, которого хотел видеть меньше всего — учитывая, что видеть не хотел бы никого вообще. Он вчера и так неосторожно засиделся в библиотеке, очнувшись и посмотрев на время, только когда церемония уже явно должна была подходить к концу, и теперь его ждал крайне неприятный разговор с Билкис.
— Жаль, что ты вчера не присоединился, — немедленно завязал разговор Георг. Или Гумберт. Даниил еще с самого начала позволил себе крошечное и мелочное проявление неприязни — даже не стараться запомнить его имя. Достаточно было с него того, что Даниил знал, что он стрелец, синефил и сомнофил, а за пределами этого особняка — замминистра. И не хотел бы знать, как тот все время пялится на его задницу даже под брюками и накидкой — хотя обычно, если и замечал, не обращал на чужие взгляды внимания.
— Новенькие послушники в этот раз неплохие. Особенно тот, что выбрал дилдо, — словоохотливо продолжал лысый, придвинувшись ближе. Во второй его руке Даниил заметил полный, явно для него приготовленный бокал. Для соблюдения политеса следовало бы взять, но освободившаяся рука тут же оказалась бы на его пояснице, а Даниилу хотелось оттянуть этот момент. — Слишком рослый, не совсем в моем вкусе, но весьма достойно — я-то думал, он как все, сначала попробует взяться за женщину… Офелии вот не понравилось, она вызвалась, потому что ожидала от вечера большего.
— Какой новенький? — неохотно спросил Даниил, чтобы хоть на секунду прервать поток назойливого красноречия. Зуд в голове от него усиливался.
— Вон тот, — вдруг обернувшись, сообщил лысый. Даниил машинально проследил взглядом за его жестом — и порадовался, что не стал брать бокал. Было бы неловко, дрогни у него рука.
Даниил узнал эти широкие плечи даже в дурацкой накидке из тафты, в которую орден обряжал новых послушников. И всклокоченные светлые волосы. И сложенные на груди руки. В темноте у противоположной стены стоял Артемий Бурах. Хуже того, он явно уже некоторое время следил за ними взглядом — как будто узнал Даниила даже под длинноклювой золотой маской.
— Если позволите, присоединюсь к вам через пять минут, — выговорил Даниил немеющими губами. — Успею еще раз перекурить до начала.
Лысый оживился. Он был завсегдатаем курительной комнаты, но Даниил уже шагал в сторону выхода и проигнорировал донесшееся в спину предложение присоединиться. Он все равно с трудом терпел низкие и чересчур мягкие кресла с давно въевшимся в бархат запахом табачного и не только дыма, а больше всего душную атмосферу и постоянное дребезжание разговоров, и предпочитал выходить в сад. В конце концов, можно было запомнить хотя бы это, а не только его задницу.

 

Бурах повернулся навстречу, следя, как он огибает полукруглый диван, и протянул руку. Он не особо изменился — разве что выглядел выспавшимся и сытым, а не серым от напряжения и усталости, с мешками под глазами и еще и частенько битым, каким Даниил видел его во время вспышки эпидемии, и был непривычно выбрит. Ссадины на тяжелых костяшках давно зажили, со щек сошла впалость. Только взгляд остался прежним — цепким, внимательным, как будто Бурах заглядывал ему в душу и одновременно мысленно срезал одежду с его тела. Или трупа. Может быть, все же стоило с ним попрощаться…
Даниил молча взял его за плечо и поволок за собой к боковой галерее и двери на крыльцо — на удивление, здоровенный Бурах покорно сдвинулся с места и зашагал следом. Он ожидал больше сопротивления.
Сад пах прелой листвой, туей и мокрым гравием. Сырой осенний ветер встрепал Даниилу волосы, и даже чуть отпустило голову — секунды на две, пока он не развернулся и не посмотрел Бураху в сосредоточенные голубые глаза.
— Ойнон, — сказал тот в качестве приветствия, будто тоже дожидался, пока они не выберутся в безлюдное и тихое место. Радостно, чтоб его. Даниил не нашел в себе сил поприветствовать его вовсе.
— Вы еще что тут забыли?
— Да за тобой приехал.
Это просто не укладывалось в голове. На галлюцинацию Бураха списать не удавалось, он был очевидно, вопиюще телесный, стоял так близко, что чувствовалось исходящее от него тепло и едва заметный запах свежего пота, так что глазам приходилось верить — хотя это был буквально последний человек, которого он ожидал здесь встретить. Даниил сдернул маску с лица и закурил.
За бакалавром Данковским с его-то сомнительной репутацией никто не поехал бы в подобную глушь, разве что Серафима или Инквизиция, и неизвестно еще, что хуже. Даниил не хотел бы, чтобы даже члены Танатики знали, какими методами достается материал для его исследования, не то что все остальное научное сообщество — хотя бы до успешного завершения. Тем более он не хотел, чтобы об этом слышали оба Бураха — ни старший, ни младший — и при всей своей остроте ума вовсе помыслить не мог, что втянет в это Бураха собственной персоной. В это. “Он же даже не представляет, что его ждет…” — подумал было Даниил и тут же на секунду прикрыл глаза от невыносимого стыда. Бурах как раз представлял, хотя бы отчасти, если ему уже удалось пройти через церемонию инициации, а вот Даниилу теперь оставалось только представлять, как это выглядело. Он почувствовал, как вспыхивают от прилива крови щеки и скулы, и понадеялся, что в сумерках и на холоде это будет хотя бы не так заметно.
Странно, что Бурах за перенесенное по его вине унижение еще не попытался набить ему морду. Не говоря уже о том, что Исидор бы его… ну, не убил, наверное, все же для такого примитивного порыва это был слишком умный и образованный человек, коллега, в конце концов, да и Бурах от стереотипа приличной девицы, чью честь можно было бы поругать, находился так далеко, насколько это было вообще возможно. Бурах — потому что не стоило даже в мыслях называть его Артемием, так что Исидору оставалось панибратское “Исидор”. Хотя Даниил подозревал, что тот не стал бы возражать. Очень хотелось узнать, как там его здоровье — когда Даниил уезжал, он только-только начал приходить в себя, — но вопрос пришлось прожевать и проглотить. Бурах вроде не собирался сейчас трясти его за грудки с криками “Ты мне отца уморил!”, а значит тот был жив и в относительном порядке, — а вот для светских бесед сейчас времени не было совершенно.
Его нужно было убрать отсюда. Срочно.
Даниил стиснул зубы.
— Вы вообще знаете, куда попали? — спросил он резко, выдохнув в Бураха клуб дыма. Тот не впечатлился и пожал плечами.
— Ну да. В общих чертах.
— Вы не знаете. Вас здесь пустят на мясо, Бурах. Проваливайте. Этой же ночью. Или нет, не ждите ночи, немедленно, вы меня поняли?
Это не подействовало, Бурах о чем-то задумался, чуть наклонив голову набок и меряя его таким же сосредоточенным, внимательным взглядом. Казалось, он хочет что-то сделать, но почему-то не решается и только чуть покачивается взад-вперед на подошвах грубых ботинок. Это было странно. Бурах раньше не создавал впечатления нерешительного человека. Очень хотелось узнать, что такое он там себе думает. Во время эпидемии он не особо колебался, вырезая очередную печень из очередного умершего несчастного что на операционном столе, что на топком речном берегу — или Даниил просто познакомился с ним в крайне неудачный период, когда обоих обстоятельства попросту вывернули наизнанку, и теперь видел его ближе к истинному нраву.
— Проваливайте, я сказал. Передадите привет отцу. Он, я так полагаю, жив, иначе вы бы тут не стояли? — огрызнулся Даниил, отдавая себе отчет, что выглядит бессердечным мудаком. Именно это ему сейчас и было нужно. К сожалению.
— Я приехал искать тебя, — раздельно, как тупому, повторил Бурах. — Только я не ожидал, что ты окажешься в горизонтальной секс-коммуне. Или как там эта ваша община называется.
— Культ экстаза, — машинально поправил Даниил. Ветер колыхнулся, и из-за ряда туй, где стояла беседка, донеслось чье-то хриплое сбитое дыхание и влажные шлепки тела о тело — сад был не настолько безлюдным, как бы ему хотелось. Даниил поморщился и быстро зашагал в другую сторону. К счастью, Бураха не пришлось волочь следом — он двинулся сам, шурша накидкой и нависая так угрожающе, будто решил, что Даниил пытался сбежать от разговора. У топиария в виде обнаженной женщины с покрасневшей и местами уже облетающей грудью он остановился и развернулся, так что Бурах чуть не ткнулся в него плечом. Включившиеся садовые фонари подсветили ему золотом щетину на углу челюсти.
— Я повторю вопрос, просто на всякий случай. Какого черта вы приехали искать меня аж сюда?
— …вдруг тебя тут держат силой. Или еще что-нибудь, — выдал Бурах, почему-то… смутившись. По крайней мере похоже было, что он смутился, но на нем это выражение смотрелось так непривычно, что Даниил, видимо, поначалу просто не понял, что это такое. В нем взболтались одновременно жгучая злость и другие, совершенно бессмысленные и ненужные вещи, так что он зажмурился на секунду, делая последнюю затяжку и обдумывая достаточно ядовитую реплику.
— Это просто секс. Механическое трение тел. Почему вы так обеспокоились, Бурах, в каких именно целях я использую своё?
— Мне нет дела до твоего тела. Ты же пропал без предупреждения, никто не знает, где ты. Подчиненные твои беспокоятся.
Даниил чуть не подавился окурком. Хуже сделать было сложно, но Бурах смог. Теперь его с новой силой грызла совесть еще и за оставленную Танатику. Да, он предупредил их. Это не помогало. Он знал, что время на исходе, он знал, насколько серьезна ситуация, но ему просто нужно было еще немного, чтобы все же завершить свою задачу и привезти материалы, которые могли бы спасти всю их работу. Он знал это точно. Но в текущем виде исследование было бесполезным, если не сказать — позорным, и он не хотел совершать такую дорогую ошибку второй раз.

Хлопнула дверь на крыльце. Не оборачиваясь, Даниил боковым зрением видел резкую походку Билкис и золотое шитье на ее накидке. Разговор нужно было сворачивать.
— Ну, силой мне вас отсюда не выгнать, а слов вы не понимаете, — мрачно сказал он и затушил окурок, с силой вдавливая каблук в мокрый гравий дорожки. — Потом будет поздно. Не говорите только, что я вас не предупреждал. Обращайтесь ко мне Михаил, а еще лучше — вообще никак. Ясно?
— Что-то ты не очень… — начал было Бурах, но тоже услышал приближающийся шорох шагов за спиной и тут же перестроился: — …говоришь, где угодно можно? А не холодно будет, если прямо тут?
Может, первое впечатление все же было верным. Пока Даниил втягивал в себя сырой воздух, пытаясь подобрать на это хоть немного адекватный ответ, его время кончилось совсем.
— Что, любуетесь нашими новыми членами?
Елейно улыбнувшись обоим, Билкис бесцеремонно подняла край накидки и, глядя на джинсы Бураха, с негодованием вопросила:
— Айвен! Ты почему опять до сих пор одет?
Пришлось на секунду прикрыть глаза. Если бы не обстоятельства, эта пантомима была бы невероятно комичной, и Даниил с трудом удерживался от ремарки, что надо было читать на входных билетах требования к дресс-коду. Удерживался бы. Сейчас он не мог решить, чего хочет больше — провалиться под землю сам, или чтобы туда провалилась Билкис.
— Ну-ка пойдем со мной, — вклинившись между ними, она приобняла Бураха за талию и, уже разворачивая его обратно к особняку, другой рукой шутливо погрозила на прощание: — А тебе, мой дорогой, я посоветую заглянуть позже в кабинет грандмастера — только, к твоему сожалению, его там не будет. У нас не так много правил.
Даниил почтительно наклонил голову и вытряхнул из пачки еще одну сигарету.
Уходя, Бурах проводил его взглядом с таким дурацким выражением лица, будто только собрался предаться воспоминаниям о старых добрых временах и был искренне огорчен, что Даниил отказался участвовать.

Это была правда. Даниил не хотел вспоминать, чем обернулся и чего стоил ему вояж в степную глушь ради интервью с потрясающим долгожителем. Смерть Симона Каина вызвала хаос масштабов, совершенно неожиданных для такого маленького городка. Пока Даниил пытался выплыть в заваривающейся каше, на Бураха-младшего, с которым он только пару дней как познакомился, свалили убийство — опять! — и с этим тоже пришлось разбираться самому, потому что зазвавший его туда Исидор Бурах быстро и чудовищно невовремя слег. Раз за разом глубокой ночью, не осознавая вкуса, он дожевывал перед сном какую-то пищу в тихом кабинете предложенного гостевого дома, который все время почему-то хотелось назвать странноприимным, забывался коротким сном, из которого не запоминалось наутро ничего, кроме прилипчивого чувства омерзения, поднимался и шел работать дальше. Иногда даже бежал. Это тоже не помогало. Он должен был быть одновременно везде — в архивах над документами о жизни Симона, с Каиными, в госпитале, на кладбище, на обходе, с Бурахами — старым Исидором, лежащим в забытьи не хуже покойника, и молодым — хотя на последнего как раз натыкался постоянно, если не живьем, то в собственных мыслях, и если живого еще можно было при необходимости избегать, то с собственной головой такие уловки не работали.
Может, все эти запредельные усилия и были бы оправданы — если бы Даниилу удалось разобраться досконально в патологии воздействия бактерии и, следовательно, восстановить то необычное, что содержалось в организме Симона Каина. Но до тела самого уважаемого покойника он добраться не успел, а потом у него было слишком мало времени, и несмотря на любезно предоставленные всеми выжившими Каиными анализы, Даниил безнадежно проваливал главную задачу, ради которой вообще приехал туда.
Проклятая бацилла поражала только людей и, несмотря на всю заразность, вне живого носителя быстро погибала, а в этом захолустье не было никакой возможности организовать действительно безопасную лабораторию. В радиусе доброй сотни километров вокруг наверняка не нашлось бы даже одного исправного воздушного фильтра. Так что Даниил не мог продолжить исследование, не подвергая весь город риску повторного заражения.
Он сжег остатки.
Танатика снова висела на волоске, только теперь на горизонте даже не было малейшего шанса на научный прорыв, необходимый для ее спасения.
Когда пришло письмо, Даниил уже собирал вещи, прикидывая, достойно ли из что-то из взятого в дорогу, кроме микроскопа, чтобы упоминать это в завещании. Револьвер лежал на столе. Пуля в стволе. Предохранитель, правда, был пока не снят, но это было дело одной секунды, после того как он закончит со всеми бумагами. Все равно продолжать было бессмысленно. В голове было мучительно пусто, от нее не было бы прока, даже если бы Танатику не обратили в прах, оставили хоть самый маленький чулан с одним скрипучим стулом и право подавать в журналы заметки, которые никто не будет печатать. Город все равно выпил его. Высосал. Он не был уверен, что от него вообще осталось что-то кроме оболочки.
Прочитав письмо, он некоторое время все же раздумывал — больше для того, чтобы пригасить до выносимого состояния вспыхнувший было на больном месте огонек надежды, — а потом набил в две строчки ответное, смахнул револьвер в нутро развороченного чемодана и коротко позвонил Серафиме. Как он и ожидал, план сборов пришлось изменить, после того как в ответном письме пришли инструкции с указанием места встречи, так что он задержался еще на день и ранним утром следующего уже покупал билет до ближайшей пересадочной станции. К счастью, в спешке составляя еще в Столице докладную записку о своем отбытии для исследования, он был достаточно предусмотрителен и дату возвращения оставил открытой.

 

— Мы очень рады, что вы откликнулись на наше предложение, мой дорогой, — сказал Грандмастер. Даниил надеялся, что тот не заметит, как он поморщился. Как Грандмастера звали, он так и не узнал, но на данном этапе это было пока, к сожалению, неважно. От вида его раззолоченной, многослойной, одновременно киноварно-красной и синей мантии у Даниила раскололась голова и заныли обожженные глаза намного позже — явись Грандмастер в таком одеянии, их встреча закончилась бы секунд через пятнадцать и ничего этого бы не происходило. Но тогда в ресторане, в кресле за ширмой, отделяющей их от шумного зала, он сидел в солидном твидовом костюме, в темной ткани которого, лишь если хорошо приглядеться, проблескивала тонкая золотая нить, и производил впечатление обычного, обеспеченного и лишь самую малость экстравагантного джентльмена. В его зачесанных назад густых волосах только начала проглядывать седина.
— Мне шестьдесят семь, — сообщил Грандмастер, следя за его взглядом с некоторым лукавством в темных глазах. На столько он не выглядел, но Даниил никак не смог бы это проверить.
— Вы выглядите значительно моложе, чем предполагает такой возраст, — рискнул он. Ход был примитивный, но видимо, Грандмастеру все же понравилось, он качнул головой и приподнял пока еще полный бокал. — Должен признаться, вы связались со мной в крайне удачный момент… Но письмо было довольно кратким. Никогда не слышал о вашем обществе и не могу удержать своего любопытства. Чем обязан встрече?
— Рад, что вы не испугались определения “культ”, дорогуша. Но скажу, что вот это только для красоты — согласитесь, “Общество Экстаза” или даже “Ложа Экстаза” так не звучат… Мы преследуем постижение безграничного человеческого блаженства, только и всего. Вечного, а вы ведь пытались добиться похожей цели… Знаете, я читал вашу статью, ну, по крайней мере, попытался, очень любопытственно. Но могу предложить вам другой подход. Более того, в подтверждение своих слов могу предложить вам взять образец моей крови — возможно, его изучение вас убедит. Надеюсь, вы взяли в поездку микроскоп? Вам ведь наверняка нужно будет время обдумать наше предложение?..
— Если это правда… заманчиво. Но почему вы предлагаете сотрудничество мне?
Даниил отдавал себе отчет, что крах его лаборатории и репутации уже расходится по научным кругам, как… круги на воде. Быстро и всеобъемлюще. Он не питал иллюзий, что кто угодно обратился бы к нему сейчас за чем-либо масштабнее взятия крови из пальца. Это наверняка подразумевало либо корысть, либо психическое расстройство. И все же… Если верить словам Грандмастера, именно Даниилу оказали особую честь, организовав эту приватную встречу. Других приглашенных он лично не собеседовал.
— Наше общество заинтересовано в вас… и вашей работе, — вступила до этого молчавшая Билкис. Она все еще могла похвастаться острой, контрастной красотой жгучей брюнетки, тонкое лицо было свежим, но на шее уже проявлялись следы времени. За пределами особняка ее имя звучало совершенно иначе, но Даниилу ее официально под ним не представляли, так что он предпочитал не рисковать и даже мысленно называл ее так, как она того требовала в своей роли правой руки Грандмастера. И вообще хотел бы взаимодействовать с ней как можно реже — в отличие от простых культистов, которые своим бубнежом или стонами провоцировали банальную головную боль, она в его присутствии шипела и едко пузырилась, как подмоченный натрий, даже если не говорила ни слова. Сначала он решил, что ей просто не нравятся мужчины, потом понял — несмотря на ревностное служение делу культа, ей не очень-то нравились все люди в целом. Билкис нравилась власть.
Очень хотелось ответить, что работал он всегда на благо просто общества, а не чьего-то конкретного, тем более тайного. Но выбирая между полным прекращением научной деятельности, а может быть, и тюрьмой, и возможностью заняться исследованием, хоть на гран приближающим к его цели, Даниил выбрал цель.
Он всегда выбирал цель.
Даже если многое, включая собственные мысли, затрудняло это решение.
— Вы в своей работе зашли сначала со стороны вечности. Мы же начинаем со стороны блаженства. Чтобы прийти к нашей цели, члены культа проводят эротические ритуалы и церемонии — мещански выражаясь, оргии. Не беспокойтесь, это абсолютно безопасно, все члены культа тщательно следят за своим здоровьем… и мы тоже за этим следим.
Судя по их лицам, лицо Даниила на пару секунд вырвалось из-под контроля, но он смог обуздать себя и снова сосредоточенно свел брови, опустил взгляд на наручные часы — стрелки все равно прыгали перед глазами, после взятия образца пришлось засечь время еще раз — и постучал карандашом по приготовленному блокноту.
— Вы обещали мне анализ. Давайте начнем с этого.

Стоя солнечным октябрьским утром у высокого каменного забора особняка и разглядывая колючки — и ту, что росла у основания опоры, все еще поднимая фиолетовые цветочные головки, скорее всего Cirsium vulgare, и ту, что вилась проволокой по верху, — Даниил понял, что некоторые вещи переоценил. Еще немного, и можно было бы сказать — какую ошибку совершил.
Но эритроциты и правда не оседали, слишком долго для хранящегося вне холодильника образца, слишком долго для клеток, которые уже должны были умереть. Он провел полночи, всеми доступными способами изучая взятую крошечную пробу крови, и к утру опять ощущал пальцами вдавленные следы от окуляра под бровью и на скуле. Там было… что-то. Ему нужны были еще образцы, чтобы продолжить исследование. Это знание тащило его дальше.
Если ему после потери возможности с Симоном выпал второй шанс, он намеревался завершить исследование во что бы то ни стало.

Кое-чем Даниилу пришлось запастись, отправляясь в последнюю поездку до особняка, а кое-что он подсмотрел позже на церемониях и, подумав, попытался использовать сам. Отчасти это тоже можно было назвать исследованием — хоть и совершенно ненаучным, как пришлось признаться себе с горечью, — но в некоторой мере интересным. Хоть и не вел никаких записей, он методично распределял опробованные практики по категориям, воображаемым ящикам на полках разума: одного раза достаточно; знал, но дополнил опытом; запомнить на будущее; запомнить и больше не приближаться (особенно порку. Он с трудом выдержал тот ритуал даже в качестве зрителя). Застегивая по одному мелкие крючки в уединении комнаты, он перебирал мысленные коробки, прежде чем запереть их в мысленном чулане, снова оказаться в знакомом пространстве своей работы и прижаться к окуляру глазом. Под рукой почти не было реактивов, и для исследования пока оставалась только собственная кровь, но Даниил все равно отслеживал, не проявятся ли в ней изменения и в какие сроки. Он не мог забыть то, что видел на предметном стекле тогда.

Терпеть постоянные разговоры или чье-то избыточное присутствие он научился давно, еще со школы, и чувствовал себя сносно, пока имел хотя бы уголок тихого пространства, куда можно было унести гудящую голову и вытряхнуть из нее все ненужное, прежде чем выдохнуть и сосредоточиться. Предусмотрительные культисты сразу выделили ему комфортную комнату с рабочим столом — не таким большим, как в Танатике, но вполне достаточным, чтобы разместить на нем микроскоп, книги и все остальное. Библиотека давала ему пищу для ума в то время, пока он не был вынужден участвовать в деятельности культа. Тезис, что планировка здания тоже очень важна для экстаза, сначала показался неожиданным и зловещим приветом из крошечного степного городка, дотянувшегося даже сюда, но потом Даниил понял, что к этой идее организация относилась серьезно и особняк был выстроен в соответствии с нею. Пришлось выделить время на попытки тщательно, насколько вышло, перерисовать проект — на всякий случай, на будущее.
С прикосновениями было сложнее. Даниил всегда выбирал сам, когда, кому и в какой степени собирался раскрываться, — в конце концов, в том числе поэтому он выбирал перчатки и в целом весь ансамбль своей одежды. Доктрина культа этого не предполагала — она гласила, что для удовольствия и экстаза все должны быть равны, и для постижения вечности члены культа должны отбросить предпочтения и сливаться в экстазе где угодно и с кем угодно. К счастью, не все они были так настойчивы, как лысый. Церемонии выматывали его что в роли участника, что в роли зрителя, но если он хотел поддержать свое положение здесь и добиться своих целей, то не стоило раздражать верхушку культа своим отсутствием. На одних он со скукой ждал завершения торжественной части, чтобы самому наскоро обласкать кого-то рукой или ртом или, реже, чтобы не приходилось раздеваться, позволить это сделать с собой. На других к скуке примешивалась толика отвращения, иногда некоторое восхищение от того, какие творческие ухищрения можно применить в сексе, а иногда — чаще, чем он хотел бы себе признаваться — плотское удовольствие, острое, жаркое и примитивное. Старый Даниил — точнее, юный, без ниточки седины, времен беззаботной университетской жизни, — должно быть, изрядно удивился бы, узнав, на что у него теперь временами вставало. Даниил сегодняшний — не удивлялся бы, но ни тогда, будучи пубертатным юнцом, ни сейчас не позволил бы себе действовать согласно подергиванию члена, намеренно запрещая себе размывать черту между работой и удовольствием. Одно было выполнять задачу, демонстрацию, и другое бесконтрольно предаваться разврату. Иначе зачем он вообще тут находился?
Эрекция, впрочем, далеко не всегда помогала — можно было бы сказать “скрашивала”, но это снова был шаг ближе к бесцельной похоти и дальше от его цели — наладить его пребывание на оргии, отключиться от разговоров и звуков, производимых окружающими людьми, попытаться следить только за шумом крови в ушах, тоже раздражающим, но хотя бы мерным и привычным. Уйти внутрь себя, вспомнить былые достижения помогало тоже, и научные, и — в тяжелых случаях — эротические, но это все равно всегда было приватно, а не посреди коридора, людной гостиной или в круге света на сцене этого камерного эротического театра.
Поначалу от него не требовали многого, понимая, видимо, что с непривычки сложно было бы выставить на всеобщее обозрение всю интимность, хотя перспективы и обозначили сразу. Ненадолго Даниил даже позволил себе задуматься над вопросом, была ли это стандартная практика в культе для новообращенных адептов или так снисходительно отнеслись к нему одному. Он далеко не сразу смог заставить себя принять участие в масштабной оргии, вступив в луч софита на сцене как предмет для всеобщей мастурбации, актер порно-ролика, — на церемонии вступления об этом не было и речи, задача была проще, но тогда из него не вышло бы даже недотроги-куртизанки.
Чувствуя на себе множество чужих взглядов — острых, липких, скучающих, оценивающих — так же четко, как чувствовал бы прикосновения пальцев к обнаженной беззащитной коже, он не рискнул в первый раз выбрать то, что требовало чересчур активного участия. Проще было бы подстроиться.
Фак-машина была настроена хорошо и только иногда к плавному ходу давала легкую вибрацию, как будто где-то в глубине механизма на минутку сходил с ума и бешено крутился один маленький подшипник. Может, это и было бы отчасти приятно, если бы не сцена, софиты и зрители, из-за чего он чувствовал себя экспонатом анатомического театра. Он был готов согласиться даже на укрывающую его с головой простыню, разве что без бирки на ноге. Но требовалось другое, а Даниил еще в юности научился показывать то, что от него хотели видеть, хотя бы на короткое время, как ни претило ему это умение. Здесь оно тоже пригодилось. Тогда он в итоге открыл глаза, потому что размеренные механические движения начинали укачивать, но был уже достаточно возбужден, чтобы дальше справиться сам, мотая головой в преувеличенном экстазе, чтобы отрешиться от чужих взглядов, и хрипло постанывая. По меркам культа, для вступающего в ряды он представил себя достойно — о чем, к его большому сожалению, был позже вынужден какое-то время слушать, и с обсуждениями его тела или поведения пришлось смиряться едва ли не дольше, чем с непрошеными прикосновениями.
А Бурах, чтоб его, пошел и сел на дилдо.
Даниил не мог определиться, что означает едкое и колкое жжение в груди — стыд за то, в какой ситуации они оба сейчас встретились, позорное сожаление, что пропустил это… зрелище, других слов он подобрать пока не мог, — или попросту зависть к чужому успеху. И не мог определиться, что из этого хуже.
Он вернулся на избранное место, рассеянно взял бокал и, почти забыв про мнущую ягодицу потную ладонь, уставился невидящим взглядом на пятно света на сцене и сияющий бархат стоящей там кушетки.

Вряд ли Бураху дали бы ответственную роль в оргии, раз он, к счастью, был здесь записан только как послушник. Должно быть, ему сунули бы в руки опахало, или ковш с медом для поливания ведущих — хотя в этот раз на сцене вроде бы не было ванной, но была бархатная скамья, так что, может быть, он исполнял бы в представлении партию бревна с членом. Даниил попытался разозлиться от этой мысли — он-то успел наглядеться на фантазию Билкис и сочувствующих — но среди осколков мыслей, стеклянно шуршащих в черепе, с трудом находилось место для злости на кого-то еще. Для этого он слишком нервничал.

Он вспомнил, как сам стоял на первой оргии, которую вел, тяжело дыша и не зная, обо что вытереть мокрые пальцы. Ему ничего не стоило на глазах полной аудитории погружать в мертвую женщину руки, чтобы продемонстрировать ее раскрытую брюшную полость, но как ему вообще пришла в голову мысль, что у него получится столь же успешно под взглядами толпы погружать в живую незнакомую женщину член. Связать ее он смог быстро и красиво, найденное руководство было достаточно понятным, чтобы запомнить основы за одну ночь перед оргией, — но задача состояла в том, чтобы ее удовлетворить, погрузить в, как декларировал культ, экстаз, а он уже совершил одну ошибку.
Он справился, конечно. Но не хотел, чтобы Бурах через это проходил.

В своих мысленных построениях Даниил оказался прав. Артемий вышел на сцену после того, как на кушетке расположилась, раскинув ноги, сегодняшняя звезда, и двое ассистентов уже примеривались головками членов к ее раскрытым устам по обе стороны. В руках у него был напольный бронзовый канделябр с пятью горящими свечами. Он был обнажен, и маслянистый свет играл по его мышцам, пока не пропал в холодном луче софитов. Жесткие тени еще сильнее обрисовали сосредоточенно сжатую челюсть Бураха, квадратные плечи с тяжелыми ключицами, напряженные бицепсы, косые мышцы живота, густую дорожку светлых волос. Даниила спасало то, что на сцену сейчас смотрели все, и все равно казалось, что это остальные просто смотрят, а он — пялится, позорно, нескрываемо и жадно.
Красиво. Это было красиво, Бурах был красив, Даниил не мог не признать, хотя бы для себя, в глубине души. Если бы он застал Бураха купающимся в реке, это было бы неловко, но тогда эту картину можно было бы вспоминать хотя бы иногда без жгучего чувства отчаяния.
Сейчас это был полный пиздец. Он не мог подобрать другого слова. Бурах начисто лишал его словарного запаса.
У него не было никакого права заводить человека в такую ситуацию, у него не было права заставлять Бураха проходить через подобные непристойные спектакли ради себя — если он, конечно, и вправду притащился сюда за Даниилом, как утверждал. Но все было так, как есть, и Даниил был вынужден стоять и смотреть, почти не моргая, механически отхлебывая из бокала и пытаясь загнать обратно в глубины бессознательного снова и снова пытающуюся оформиться в слова мысль — хорошо бы он повернулся, ведь под его дурацкой зеленой робой никогда не удавалось как следует разглядеть задницу.

Вместо того чтобы поставить канделябр на пол, Артемий наклонил его, держа на весу над распростертым телом, и ассистенты слаженно толкнулись членами. Свечи уронили первые капли воска, ярко-красные на сияюще-белой коже, и женщина издала сдавленный горловой стон.
Все остальное как будто на секунду выпало из поля зрения, из всей картины Даниил видел только самый центр композиции — и не там, где задумывали художники. Притягивая взгляд независимо от его воли, ровный тяжелый член чуть дрогнул, напрягся, приподнимаясь, и из препуция показалась розовая головка. Разглядеть выражение лица Бураха мешали танцующие язычки свечного пламени. Думать о нем как о наборе частей тела — красивых — пекторальные мышцы, колени, выступающие костяшки на сжатых кулаках, живот, совершенно явно пульсирующий член — может, и было бы проще, но совершенно не заглушало колотящийся в черепе метроном вины.
Это все я. Он здесь из-за меня. Он попал сюда по моей вине. Куда я его привел.
Даниил запрокинул голову, обнаружил, что бокал пуст, и, забывшись, лизнул кончиком языка округлый стеклянный край.
Бурах поворачивал голову, шарил взглядом по залу — Даниилу оставалось только порадоваться, что он занял место в самом темном углу, — но его, видимо слепил софит, так что в конце концов он опустил голову и сосредоточился на канделябре. Его взгляд был направлен вперед, на расчерченный дорожками воска живот, и с каждым хриплым стоном наполовину отвердевший член поднимался еще чуть выше.
Значит, все-таки женщины. Непонятно, на что он вообще надеялся… Даниил оборвал себя.
Он не надеялся ни на что.
Он просто пару раз позволил себе задержать взгляд на том, как широкие руки Бураха одинаково ловко управляются с тяжеленным сундуком для биоматериалов и тонким скальпелем. Может быть, не пару. Казалось, сил нет ни на что, и падая на четыре-пять доступных часов сна в кровать в Омуте, не всегда даже расстеленную, он должен был отключаться мгновенно, но до обычно приходившей во снах мерзости перед глазами все равно успевали возникнуть длинные ровные пальцы с округлыми костяшками, осторожно, почти ласково скользящие подушечками по синюшной коже очередного мертвого тела. Мысли были абсолютно неуместными ни в этих обстоятельствах в целом, ни особенно в адрес коллеги и сына коллеги, но все же иногда в воображении эти пальцы касались другой, живой кожи. Да, ему тогда было совершенно не до того, но Даниил все равно корил себя за неосмотрительность. Следовало понять все еще после того, как он с крошечной задержкой высвободился из крепкого рукопожатия сухой горячей ладони. Не стоило тогда снимать перчатку.

Даниил знал, что за ним смотрели, и все же мог бы отговориться мигренью, даже если бы по половине головы в самом деле не расползалась боль, запуская щупальца в глазницу. Регламент культа ему был известен. Он уже нарушил его, не явившись на церемонию вчера, и уже не ухудшил бы ситуацию даже попыткой уйти не дожидаясь экстаза сегодняшнего. Но у него всегда был свой, личный регламент — и здесь он задал себе условие, что должен будет показывать участие хотя бы минимально, сделать хоть что-то хоть с кем-то, чтобы Грандмастер видел, что он не отлынивает. Чтобы можно было склонить его на продолжение исследований.
Даниил смотрел на то, как покачивается окрепший член Бураха, отбрасывая тени от софитов сразу на оба бедра, и напрягаются мышцы живота, как Бурах пристально смотрит на полную белую грудь в пятнах воска, неровно вздрагивающую, когда женщина кончила, давясь членом и комкая в пальцах мягкую обивку ложа.
Даниил не мог на это смотреть.
Так что он поставил бокал на столик, вместе со всеми вежливо похлопал, когда участница перестала содрогаться в оргазме и перевела дух, и позорно сбежал.

***

Артемию было откровенно скучно. Свет жарил кожу и слепил глаза, так что как он ни щурился, всматриваясь в темную глубину зрительного зала, больше не удавалось выцепить там знакомую узкую фигуру и золотой изгиб клювастой маски. Должно быть, Данковский попросту ушел.
Хотелось уйти тоже, но это было затруднительно, пока здоровенный пылающий канделябр оттягивал ему руки. Представление и не думало заканчиваться, влажные звуки и хриплые липкие стоны вползали в уши против его воли, оседали на коже и скапливались в животе тяжелым изматывающим возбуждением. У него встало. Артемий чувствовал себя глупо и отчаянно неловко, бесцельно торча в лучах софитов нагим и с членом наперевес. Ему даже не нравились ни эта блондинка, ни оба ее воздыхателя. Хорошо еще, никто знакомый этого не видел. Хорошо, если этого не видел Данковский. Или наоборот плохо, пришла вдруг глупая мысль, и дальше ни ее, ни Данковского не удалось выкинуть из головы, даже если сначала он и честно попытался. Данковскому, должно быть, было бы на что посмотреть. Если не на Артемия, хотя он не был обделен ни ростом, ни всем остальным, наверное, так на чужие движения — плавные, один из участников двигался почти как травяная невеста, даром что мужик, — или вот на белую грудь, расчерченную розовыми дорожками застывающего воска… Может, ему такое нравилось. Может, он и сам уже стоял здесь раньше в круге света, следя за падающими каплями и покачивая бедрами в такт, или даже, чем черт не шутит, лежал, пока на кожу… Нет, стоп. Если бы нравилось, он бы не ушел.
Да почему он вообще об этом думал!..
Артемий встряхнул головой. Когда она была свободна, а руки заняты, какой только бред в нее не приходил. Напряженный член тоже ясности мысли не способствовал. Все еще хотелось убраться отсюда — и эта мысль тоже, как крючок на леске, из плещущегося в мозгах ила тянула на поверхность снова бледного, взъерошенного Данковского, сжимающего губами сигарету.
От него не было никакого спасения.
Увидев, как распорядительница всего этого театра делает повелительный жест, Артемий было воспрял духом и почти бросил треклятый канделябр, но ему всего лишь указали лечь на скамью. Его оседлала и сразу быстро задвигалась женщина в маске тигрицы и больше ни в чем, горячая и мокрая, как будто только что встала с кого-то еще.
Кончая, Артемий чувствовал себя обманутым и самую малость грязным. Он здесь был не за этим.

Но с Даниилом ему так и не удалось встретиться.

Следующие несколько дней, как Артемий понял, для новых посвященных были рутиной.
В огромной общей спальне половина кроватей была пуста, после церемонии посвящения он не глядя кинул вещи на койку в углу и теперь, просыпаясь, видел над собой распластанную по потолку гипсовую фею с обнаженной запылившейся грудью и торчащим членом. Потом одевался, слушая, как в других концах спальни время от времени ноют, не выспавшись, допоздна торчавшие на вчерашних оргиях послушники и послушницы, — хотя ему в сравнении с безумием эпидемии время не казалось таким уж безбожно ранним, — и после инструктажа от кого-то из секретарей в золоченых масках выходил в коридор.
Ему нужно было пройти вдоль ряда еще не успевших потемнеть от времени картин, на которых то сатир с елдой наперевес гонялся за голыми нимфами, то нимфы загоняли и оттрахивали сатира, и свернуть у бронзовой статуи девушки, изображенной насаживающейся на что-то длинное и толстое, далеко запрокинув голову и задрав заостренные сиськи, отполированные до золотого блеска чьими-то шаловливыми ладонями. Потом он пересекал главный холл, из которого уходила вверх и вглубь полукруглая лестница с литыми перилами, и в другом крыле брел до статуи обнявшихся людей с одинаково огромными, округлыми бронзовыми задницами. Оттуда он уже запомнил дорогу через череду одинаковых дверей до кухни.
Попав сюда поздним вечером, Артемий не успел толком разглядеть интерьеры, а видя их при свете дня, не мог не вспоминать давящую роскошь дома Ольгимских. Там тоже, несмотря на облагораживающее влияние Виктории, хватало и бархатных занавесей, и декоративных подсвечников, и бронзы и позолоты, с одним только небольшим отличием. В Сгустке не торчали со всех сторон хуи и сиськи. Чем дальше от тяжелых входных дверей, тем более порнографическим становился декор, так что Артемий искренне удивился, обнаружив на кухне самые обычные плоские тарелки — с довольно изящным узором, правда, — а не фарфоровые слепки губ, вагин или кофейные чашки в виде мошонок.
Обитатели особняка вели себя примерно так же. Если в саду или в обеденном зале еще попадались одетые фигуры — хотя кого-то и вечерний холод не останавливал, — то в галереях и залах то и дело ходили в распахнутых плащах на голое тело, а то и без них, и постоянно кто-то обжимался, сладострастно вздыхая. Культисты пристраивались потрахаться на диванах, подоконниках, столах, к стенам и статуям и даже на крышке рояля. Невольно приходилось слушать обрывки разговоров, что вот тот красиво сосет… а вчера так поеба… а вот ее жопа… а гру… — так что Артемий решил, что уж лучше бессловесные стоны, скрип мебели, тяжелое дыхание и влажные шлепки, и ко второму дню совершенно перестал обращать внимание на неожиданно выглядывающие из-за гардин голые задницы. Чего он, в конце концов, не видел. Притерпеться пришлось к другому — его могли то приобнять за талию, то поступить более бесцеремонно и пощупать за грудь прямо сквозь футболку. Первый раз ощутив, как чья-то ладонь скользнула в задний карман джинсов и исследовательски сжимает его ягодицу, Артемий даже слегка подпрыгнул. Лысый культист, ухитрившийся подкрасться к нему сзади, кажется, не ожидал такой реакции еще больше него и опасливо отошел, когда Артемий развернулся и неосторожно навис над ним всем своим ростом. Пугать его специально не хотелось, но результат вышел неплохой.
Представить, что Даниилу с его ревностным отношением к личному пространству здесь нравилось, было сложно, но в целом такую мысль Артемий допускал. Просто потому что тогда, в саду, он выглядел куда лучше, чем Артемий привык его видеть во время эпидемии, и бежать отсюда не рвался.

К его удаче, Артемий, видимо, был причислен скорее к сильным, чем красивым — и поэтому его привлекали к грязным работам, так что для обжиманий он становился не очень-то привлекательным.
Наскоро позавтракав, дальше он должен был направиться по выданной задаче. Один раз его успели на полдня приписать работать в котельной, так что он, холодея, тайком поворошил кучу угля, пока второй послушник, неразговорчивый и, как выяснилось, попросту откровенно затраханный после вчерашнего, возился с манометром и проверял температуру в водопроводной системе. В угле ничего не было. Никто ему ничего не сказал. Возможно, избавляться от мертвецов таким способом здесь было обычное дело.
Дважды он ходил передвигать мебель. В большом зале с целой театральной сценой, на которой он сам только недавно стоял и которая утром была зловеще пустой и тихой, только грустная послушница оттирала шваброй от паркета следы чего-то темного; и в малом зале, куда пришлось спускаться еще ниже по коридорам, таком тесном и душном, что там и днем оставался висеть в воздухе запах пота и секса. Позолоты и статуй там было еще больше, так что гипсовая нимфа над кроватью теперь казалась чем-то не сильно вычурней деревянной табуретки, и разглядывать он их быстро перестал, но запомнилась только одна — потому что похожа была на ту, по которой Артемий ориентировался в коридорах, только груди зачем-то были налеплены в три ряда. Поздним вечером ему пришлось обойти второй этаж вместе с усталой долговязой послушницей, у которой постоянно спадала с плеча бретелька лифчика, и собрать по коридорам и залам бокалы, тарелки, секс-игрушки и прочие мелочи, а потом неловко спускаться по узкой лестнице со здоровенной коробкой дилдаков в руках. Во-первых, он не ожидал, что резиновые члены могут оказаться тяжелыми, хотя никогда и не представлял их раньше в таком количестве, а во-вторых, для помещения, которое Артемий за неимением другого слова обозвал дилдотекой, проклятые культисты не нашли места лучше подвала.
Самым удачным был наряд на кухню. Говяжья туша была уже частично разделана, и хоть повар из Артемия был не ахти, он смог нарубить стейков и гуляша, так что культисты остались довольны и, в качестве благодарности, видимо, днем позже посадили его чистить картошку.
Это было, конечно, смешно. Артемий был менху, служитель, как ни архаично это звучало, с правом и обязанностью раскрывать для исцеления человеческое тело, а занимался тем, что раскрывал говядину и корнеплоды. Особенно странным казалось, что ему так быстро доверили нож.
Данковский бы, наверное, очень смеялся, застав его измазанным землей и покорно сидящим на табуретке, с двумя ведрами между расставленных ног — в одном навалены клубни, в другое он методично длинными лентами спускал картофельную кожуру. Ну, по крайней мере, Артемию хотелось увидеть его смеющимся. Первый раз Данковский ведь тоже встретил его с ножом в руках, но залитого кровищей — в основном-то своей, но все равно; — взъерошенного, побитого, с рыскающим взглядом, и видок у него тогда, должно быть, был совершенно неадекватный. Данковскому оказалось на это плевать, потому что он, невозможный человек, Артемия с порога обхаял и обсыпал латынью — и одновременно извинился, что не успел раньше, и протянул руку для рукопожатия. Почему и как он сходу вздумал спасать Артемия от личневания, в тот момент было совершенно непонятно, но Артемию тогда было некогда допытываться, а потом уже не было случая спросить, хотя может, дело было попросту в Исидоре. Воспоминание Артемий берег — потом из гневных рассказов, пересудов и прочих криков он заключил, что извинялся Данковский вообще редко и предпочитал останавливаться на ругани и латыни.
Ведро закончилось, и по прикидке Артемия запеканки из этой картошки хватило бы на целую роту. Он попытался слинять наконец с кухни и проникнуть в библиотеку, рассчитывая, что уж там-то непременно найдет или Данковского, или хотя бы следы его присутствия, чтобы придумать, что делать дальше, но секретарь в маске лисицы и чулках тут же нашел ему новое занятие. Работать, пояснил он, это урок смирения, и нужно показать свое рвение перед тем, как упасть в волны экстаза. Звучало совершенно по-идиотски. К счастью, Артемий смог не ляпнуть этого вслух и по-прежнему имел вид прилежного послушника, когда заявился с метелочкой на длинной палке, чтобы почистить от пыли здоровенный барельеф над закрученной лестницей где-то в глубинах у театрального зала.
Почему это не поручили кому-то из девушек, он догадался сразу — палка перевешивала, и приходилось с усилием вцепиться в перила, чтобы наклониться и дотянуться ею до всех труднодоступных мест. Рельеф изображал голого юношу, зажатого в объятиях между большегрудой женщиной и каким-то долговязым рогатым существом, которое совершенно однозначно притиралось бедрами к его металлической заднице. Юноша неловко раскинул длинные ноги, и выступающая из стены узкая угловатая лодыжка тоже сияла в полумраке золотом, будто при спуске с лестницы за нее старались ухватиться вместо перил наудачу, а может быть, какой-то любитель натирал ее потной ладонью специально. Почему-то изображение действовало на нервы, дергало что-то неосязаемое внутри — Артемий не мог понять, красивое оно или из-за странного существа скорее пугающее, — а потом наклонился в другую сторону, отряхивая пыль со слегка потемневших рогов, и вдруг понял. Ему все время что-то напоминали эта запрокинутая в истоме голова, призывно приоткрытые губы, встрепанная челка и любовно вылепленные бронзовые ресницы на закрытых глазах. Сами черты были знакомыми, просто встретились в непривычном, непредставимом ракурсе.
Данковский.
Ну вот, думал же, как тот смотрелся бы насаженным на что-то подлиннее и потолще, на тебе, любуйся теперь, — пришла бессмысленная, жестокая мысль, и Артемий закрыл на минуту глаза, гоня ее прочь и заканчивая уборку по памяти. Ладно еще ведро картошки — не хватало только начать видеть Данковского во всех попадающихся на пути эротических изваяниях. Да он бы, наверное, просто спятил.

 

Спал Артемий крепко, но чутко, поэтому немедленно открыл глаза, когда распорядительница культа пыталась поднять двух девушек за несколько кроватей от него. Было уже часа три ночи, если не позже, и ее фигура, подсвеченная настольной лампой, отбрасывала в его угол спальни длинную зловещую тень. Одна послушница уже села на постели, голая и растрепанная, и потирала глаза костяшками. Со второй культистке пришлось собственноручно содрать нахлобученную сверху на голову подушку — она даже не дождалась, пока от черного дверного проема отделится и подойдет ближе один из ее секретарей.
— Церемония сосуда уже закончилась, — прошипела она. — Я дважды предупреждала, что драить зал будете вы. Даю пятнадцать минут.
Она развернулась и унеслась прочь в темный коридор, едва слышно шлепая мягкими туфлями и шелестя накидкой, ее миньон утащился за ней. Артемий повернул голову, проследив, что они точно убрались куда подальше, и после этого тоже сел на постели — мозолить им глаза лишний раз не хотелось.
Он уже заметил даже в тусклом свете настольной лампы, что кулак и щеки у первой послушницы подозрительно мокрые.
По имени ее Артемий не запомнил, но она была похожа на Лару, разве что помладше, такая же темноволосая и взъерошенная. Заплаканной, правда, он не видел Лару сто лет, со славной поры выпадающих зубов и разбитых коленок, и все равно эта девчонка, казалось, имеет с ней что-то неуловимо общее.
— Я вчера и так допоздна трахалась с посудой, — пожаловалась она и душераздирающе зевнула. — И позавчера.
Артемию стало ее жалко.
— Ну давай за тебя схожу.
— И за меня?! — тут же проснулась вторая. Высокая и с длинными светлыми волосами, она не напоминала никого, может, поэтому ее было не так жалко, но раз уж вызвался, Артемий не видел смысла отступать, так что пожал плечами и кивнул.
— Давай и за тебя. Будешь должна. Что там надо было сделать?

Вот так он и оказался на задворках театрального зала с тележкой средств для уборки. Артемий немногого ожидал от этого ночного занятия — собрать посуду, вымыть пол, может, пособирать опять резиновые члены в коробку, чего он там теперь-то не видел. Чего он точно не ожидал, так это случайной встречи с Данковским — и когда обернулся и увидел его узкую спину, подсвеченную с одной стороны мигающими со стороны сцены цветными огоньками, то откровенно такому подарку судьбы обрадовался.
Увидев его, Данковский сглотнул, как будто его застали за чем-то постыдным, и невольная улыбка Артемия увяла, едва появившись.
Выглядел Данковский хреново. Побледневший и выцветший, какой-то весь осунувшийся, будто ночь не спал… Хотя, технически, ночь он судя по всему и правда не спал. Странно было скорее, что после этой бурной ночи он был полностью одет и даже, кажется, поправлял шейный платок.
— Бурах, — как-то сдавленно уронил тот, словно даже имя далось ему с трудом, и больше никак встречу не прокомментировал. Стоило насторожиться уже здесь, но Артемий был слишком рад его видеть и потому без задней мысли шагнул навстречу. Данковский в ответ неуверенно отступил — совсем чуть-чуть, но Артемий заметил — и снова сглотнул.
Артемий остановился.
В резком верхнем свете рот у Данковского показался ему неестественно-ярким — слишком контрастным на бледном лице. Приглядевшись, он рассмотрел трещины и заеды в уголках пересохших губ — и нахмурился.
— Все в порядке? — аккуратно уточнил он, уже готовясь внутренне к очередной отповеди, и Данковский не разочаровал.
— Да. Даже не начинай.
— Не начинать что? — уточнил Артемий еще аккуратнее, внутренне встрепенувшись от этого внезапного перехода на "ты". То ли Данковский настолько к нему привык, то ли — слишком вымотался для реверансов.
— Диагностировать меня, — огрызнулся Данковский, но голос у него сорвался на середине фразы. Он замолчал, закрыл глаза, будто считал про себя — и вдруг тихо, как-то жалко икнул.
Это было так беспомощно и не к месту, что у Артемия внутри что-то неприятно сжалось.
— Да я ничего такого, — почему-то захотелось оправдаться, пусть виноват он, вроде бы, ни в чем не был. — Ты просто шаг назад сделал.
Диалог неумолимо рассыпался и Артемий не понимал, почему.
— Ты подошел слишком близко, — вменил ему Данковский таким тоном, будто втолковывал что-то само собой разумеющееся и очень от этого устал, хотя Артемий расстояние в три шага близким совсем не считал.
— Тебе это неприятно? — растерянно уточнил он.
— Мне неприятны глупые вопросы, — отрезал Данковский и снова сглотнул — раз, другой, все неровнее и чаще, взгляд у него стремительно стекленел. Не глядя, он поспешно схватил с заваленного реквизитом столика свои перчатки, и, даже не попытавшись их надеть, протиснулся мимо Артемия к двери в коридор — Артемий успел заметить, как его чуть качнуло от резкого движения, и на автомате подхватил его под локоть. Данковский дернул рукой, высвобождаясь, — и больше уже ничего не сказал, только зашарил вслепую в поисках дверной ручки.
Движения у него всегда были уверенные и точные, но сейчас они путались — будто ручка куда-то вдруг съехала. Он привалился плечом к косяку и в то же время как-то напрягся, и Артемий вдруг понял, что его так цепляло в том, как Данковский себя держал — это странное противоречивое сочетание, будто он одновременно собирался весь как перед ударом, и сыпался.
— Эй, — негромко позвал его Артемий.
Тот словно не услышал — замер, будто пережидая боль, и Артемий снова встревоженно шагнул ближе.
— Не надо, — жалобно выдавил Данковский, даже не повернув головы. — Я…
Его снова перебила короткая страдальческая икота, которую он тут же попытался задавить, стиснув зубы. Артемий хотел снова спросить — как ты, что с тобой, что происходит, — но не успел.
Данковский вдруг окаменел весь, даже дышать перестал — и застыл так на долгие несколько секунд. Горло у него бессмысленно дергалось. Артемий еще успел выхватить взглядом фрагменты — влажные от пота виски, тихую панику во взгляде, — а потом Данковский резко отвернулся, и его наконец скрутило.
Он как будто попытался сдержаться, но безнадежно проиграл собственному телу, и его вырвало на деревянный пол вязкой белесой кляксой. Артемий быстро огляделся, выплеснул из фарфоровой посудины в ведро воду с какими-то мелкими лепестками и сунул ему. В этот раз Данковского вырвало обильнее, и снова он весь сжался, будто мог запретить телу делать то, что оно решило сделать.
Артемий стоял, не смея приблизиться и беспомощно стиснув пальцы, а в голове скакали лихорадочные мысли — мигрень? Не похоже, он не щурился, не прятался от света, не жаловался на голову — с другой стороны, даже умотанный вусмерть, он часто жаловался на нехватку реагентов, лекарств, рабочих рук, и почти никогда на самочувствие. Алкоголь? Артемий машинально принюхался, но не почувствовал в спертом воздухе ничего кроме запаха тел и секса. Да и не выглядел Данковский пьяным, вело его совершенно иначе, совсем не характерно. Вещества? От этой мысли внутри похолодело. Все эти люди, все это место, вся телега про вечный экстаз логичным мостиком вела к запрещенным веществам, без которых наверняка здешние “ритуалы” не обходились, и зная Данковского — насколько Артемий мог этим похвастаться — он бы вряд ли думал долго, если бы они стояли между ним и его целью. Или… Не сам. Кто-то мог подсунуть. Данковский умел наживать врагов — это, кажется, было его второе хобби после науки. Не то чтобы специально, но углы сглаживать он то ли не умел, то ли не хотел, и иногда этим умудрялся резать людей по живому.
Отравление. Эта мысль легла последним кусочком пазла, и от нее стало еще тревожнее.
— Даниил… — Артемий уже потянулся к нему, но снова замер.
Данковский поднял на него глаза — затравленные и злые, с этой его ненавистью к любому свидетельству собственной несостоятельности, и Артемий буквально прочитал в этом взгляде — “ты кто такой, чтобы…” — но вспыхнув, ярость так же быстро погасла. Организм снова его подвел. Кадык дернулся, и он сглотнул еще раз, не успев этого скрыть.
Мысли панически крутились вокруг одного — во что он мог влезть, что мог принять, кто мог его подставить, — пока Артемий заново пристально рассматривал его: цвет лица, мелкий пот, то, как он навалился на косяк, будто тот был последней опорой для не держащих ног.
— Слушай, — Артемий попытался еще раз и сам удивился тому, как испуганно прозвучал его голос. — Ты что-то принимал? Таблетки? Ты меня хорошо видишь?
Кажется, Данковский даже немного оторопел — во всяком случае злости в его взгляде поубавилось.
— Я что, похож на идиота? — уточнил он, вытирая подозрительно трясущейся рукой губы. Второй рукой он прижимал к себе врученную Артемием посудину. — Я бы не стал так рисковать скомпрометировать свою роль.
Он тихо сполз по стене вниз и опустился на корточки — то ли решил, что дальше терять достоинство уже некуда, то ли растратил остатки сил на попытки сделать вид, что с ним все в порядке.
Артемий медленно присел напротив.
— Какую еще роль? — почему-то почти шепотом спросил он.
Откуда-то из-за кулис донесся шлепок и заливистый женский смех. Данковский напрягся.
— Извини, что добавил тебе работы, — выговорил он вместо ответа, бледнея еще сильнее. — Не буду больше задерживать.
Он попытался встать, покачнулся, и тут Артемию пришлось уже по-настоящему придержать его.
— Куда ты такой пойдешь?
Данковский вяло дернул плечами.
— К себе. Мне нужно лечь. У меня была аптечка.
Вырываться он больше не пытался, а прижатая к боку посудина мешала Артемию как следует перехватить его.
— Да брось ты эту супницу. Я отведу.
Данковский молча помотал головой. Артемий решил считать, что отказ относился к первой части его предложения, и осторожно потянул его в коридор.
— Я сам, — слабо запротестовал Даниил, но подчинился.
Тащить на себе его и правда не пришлось, шагал он для отравленного вполне уверенно. Артемий тревожно косился на него, стараясь делать это незаметно, и молчал. Даниил молчал тоже и дышал через раз.
…А может, его били, подумалось Артемию, пока они шли по бесконечным коридорам — это ведь тоже вполне вписывалось в последствия заведения врагов. Симптомы сотрясения мозга сами собой всплыли в голове, и он быстро мысленно перебрал их. Тошнота — определенно в наличии, головокружение — он тогда не устоял на ногах, нарушение координации — не нашел дверную ручку сразу. С остальным было сложнее — светозвуковая чувствительность у него была всегда, это он заметил еще дома. Раздражительность, кажется, тоже являлась его постоянным спутником.
— Что с тобой делали? — не удержался он опять. Хотя обидный щелчок по носу помнился еще очень хорошо, тревога за него оказалась сильнее.
— Отличный вопрос, — начал Данковский, тяжело сглотнул и продолжил с сарказмом, удивительно едким для его очевидно жалкого состояния, — …“Айвен”. По-твоему, что приличествует делать на оргиях? Тебе на игрушке показать?
— Ну черт знает, что у них за фантазии, я тут всякое видел. — Артемий насупился, но не отступил. — Тебя точно не били?
Данковский закатил глаза, но мучительно зазеленел и только прерывисто вздохнул, в кои-то веки смолчав.
— Пиздец какой, — с чувством оценил Артемий. В его глазах обязательное посещение оргий в любом состоянии с экстазом никак не вязалось, но дальше развивать мысль вслух он не стал.
Зато вдруг развил Данковский.
— Нет, “пиздец” был в первый раз. Я связал женщину и не смог… — он поморщился, будто воспоминание болезненно ныло. — Довести дело до конца.
Артемий постарался не показать своей заинтересованности. Кажется, это был первый раз, когда Данковский делился с ним своим эротическим опытом.
— И что ты тогда сделал?
— Удовлетворил ее пальцами, но впечатление о моей… работе уже сформировалось.
О. До Артемия вдруг дошло, что Даниил подразумевал под неспособностью довести дело до конца, и сочувственная солидарность в нем схлестнулась со вспыхнувшей не к месту надеждой, потому что своими вкусами Данковский тоже раньше не делился.
— У тебя с женщинами совсем не получается? — ляпнул он и пожалел о своей прямолинейности еще раньше, чем договорил.
Данковский медленно выдохнул через нос, будто считал до трех, и только потом посмотрел на него, мутно и зло.
— У меня не получается даже удержать в себе содержимое желудка. Следующий вопрос будет про любимые позы, или все же подождешь, пока я закончу?
Будто в подтверждение, его снова согнуло приступом тошноты, и Артемий тактично отвернулся, пока Данковский мучительно выкашливал содержимое желудка в свою посудину. На их пути как раз удачно попалась ниша для статуи меж тяжелых бархатных портьер и он снова прижался к стене, пережидая. Артемий видел, как сильно ему хотелось скрючиться прямо здесь, но, вероятно, гордость не позволяла ему пасть еще ниже.
— Сядь, — тихо сказал Артемий, глядя в сторону в надежде, что чем меньше он будет смотреть на Данковского, тем меньше шанс, что тот снова на него вызверится, и больше — что послушается. — И вперед наклонись. Легче станет.
— Бурах…
— Диафрагму разгрузишь, и давление на желудок станет меньше.
Артемий услышал тихий обреченный вздох — Данковский опустился на самый краешек постамента, на котором высился золоченый сатир. Скосив глаза, Артемий увидел, что посудину он поставил между расставленных ног, а голову уронил на руки и так замер, только вздрагивая, когда волна тошноты возвращалась. Казалось, он изо всех сил старался не развалиться на месте — будто если даст сейчас слабину, то обратно уже не соберется.
В груди у Артемия сжалось с удвоенной силой. Что бы там, за тяжелыми театральными дверями, ни произошло — никакое “добровольно” так не выглядит, подумалось ему. Зато выглядит так, будто Данковский переступил там через себя, а теперь его догнало отдачей.
Он хотел спросить. Очень. Хотел потребовать. Хотел вытащить из него хоть что-то, любую подсказку, любую ниточку, по которой можно добраться до причины — но каждый вопрос, который приходил в голову, звучал либо грубостью, либо слишком личным. И все, что он мог — это бесконечно прокручивать в голове все, что Данковский сказал или сделал за эту встречу: каждую брошенную резкость, каждую неловкую паузу, и эту его злость, от которой страхом веяло больше, чем гневом.
Артемий даже почти решился — и пусть Данковский потом плюется ядом сколько захочет, лишь бы не оставлял его перебирать предположения одно другого хуже, — но ему помешали.
Из-за угла на другом конце коридора вывалилась троица подгулявших культистов, одетых в основном в маски и запах алкоголя, и двинулась в их сторону: на ходу они умудрялись не прекращать отпивать поочередно из одной бутылки и беззастенчиво трогать друг друга — впрочем, застенчивые здесь не приживались. Блуждающий взор одной из культисток зацепился за Артемия, и она что-то томно зашептала второй, не отрывая от него блестящих глаз и соблазнительно улыбаясь. Мужчина широко понимающе ухмыльнулся. Артемий кинул быстрый взгляд на зеленого Данковского, который тщетно пытался подобраться и придать себе достоинства, и спешно заслонил его собой. Потом поколебался и, мысленно попросив у него прощения, зарылся пальцами в черные влажные волосы на затылке и мягко ткнул его лицом в свой пах, надеясь, что тот поймет и подыграет.
Данковский подыграл — или ему было все равно. Он тихо уперся лбом в низ его живота, и влажное тепло его дыхания коснулось Артемия сквозь тонкую ткань футболки. Он едва не дернулся назад от неожиданности, от стыда перед ним — и от того, что это оказалось куда более волнующим ощущением, чем он ожидал. Кожей он почувствовал, как дыхание у Данковского сбилось уже знакомым сдавленным вздохом, означающим, что ему снова плохеет. Артемий не успел даже штаны расстегнуть, только понадеялся, что поза будет достаточно красноречива, и коротко, хрипло застонал — на его вкус слишком громко для правды и слишком натужно для удовольствия.
Данковский вцепился в его штаны, то и дело коротко и сбивчиво сглатывая, а потом вжался ему в живот лицом, отчаянно пытаясь не издать ни звука. Артемий снова показательно застонал, неловким прерывистым жестом гладя его по голове — тише, потерпи, чуть-чуть еще, сейчас.
Его жалкие актерские потуги, похоже, возымели желаемый эффект — девушки, хихикая, суфлерски зашептались между собой о прелестях праздника, мужчина одобрительно отсалютовал ему бутылкой. Проходя мимо, кто-то из них чувствительно хлопнул его по заднице, но Артемий едва ли обратил внимание — то, что раньше воспринялось бы вопиющим нарушением границ, сейчас казалось проходной мелочью вроде кивка головой.
Как только они скрылись за поворотом, Данковский оттолкнул его, согнулся вдвое над своей посудиной, и его снова вырвало. На этот раз вышло ничтожно мало — всего лишь желчь, горькая и едкая, да несколько уже знакомых белесых сгустков, похожих на слизь. Он сплюнул остатки, отдышался и неуклюже поднялся на ноги, утерев выступившие на глазах слезы.
Артемий в упор смотрел на содержимое проклятой посудины и чувствовал, как предательски слабеют колени. Мозаика предположений в голове пересобиралась с пугающей неумолимостью — Артемий не думал, он будто со стороны наблюдал за тем, как складывается вдруг ассоциативная цепочка и ничего не мог с этим поделать. Озарение было похоже на удар по затылку.
Нет-нет-нет — зачастило мантрой в голове. Только не это. Он ошибся. Чудовищно, грязно ошибся, это может быть что угодно, остатки еды, колес, что угодно, только не…
Может, если рассмотреть достаточно внимательно, все изменится, и он поймет, что правда увидел не то. Что он идиот и извращенец. Что Данковскому просто плохо. Что никто…
Данковский заметил, что он таращится.
Артемий мысленно выругал себя за неосторожность, когда тот раздраженно отодвинул его плечом и быстрым шагом пошел дальше по коридору, не глядя на него — и Артемий не был уже уверен, то ли он просто хочет побыстрее оказаться в своей комнате, то ли подальше от него — но это как-то потеряло значение перед невообразимой вероятностью, в которой Артемий тонул, стоя посреди пустого коридора и глядя в неестественно ровную спину впереди.
Он бросился следом.
Поравнявшись с Данковским, он несколько раз открывал рот, чтобы сказать что-то, но слова ускользали. Данковский делал вид, что его не существует. Наконец, Артемий решился.
— Что это?
…Отличный подход, деликатный, как слон в посудной лавке. Лучшее начало, что он смог придумать.
— Что? — устало огрызнулся Данковский, будто Артемий спрашивал очевидное. — Что тебе еще нужно?
Артемий стиснул зубы.
— Я спрашиваю тебя, что это? — повторил он. — Тебя рвет.
Он попытался заглянуть Данковскому в лицо на ходу, но тот принципиально смотрел в другую сторону, и взгляд невольно снова съехал вниз, к посудине в его руках. Не смотреть было невозможно, и каждая секунда делала вид этой жижи только хуже.
— Не надо, — жестко отрубил тот, будто почувствовал. — Это… Ради бога, Бурах, сейчас не время.
Голос у него дрожал от бешенства, но Артемий уже не мог остановиться. Он должен был знать наверняка, чтобы тревожная сирена в голове отключилась и он снова смог мыслить за пределами судорожного отрицания.
— Просто скажи мне, что это. Мне нужно знать, что с тобой сделали. Мне нужно…
— Все-то тебе нужно, да?! — взорвался Данковский. — Притащиться куда не звали, лезть не в свои дела, все выяснить, все разложить. Даже сейчас. Даже сейчас не оставишь меня в покое?
Артемий невольно отступил и спешно оглянулся вокруг. Данковский тоже вспомнил, где находится, и резко замолчал. Дальнейший путь они проделали в тишине, но когда добрались до отвратительно роскошной главной лестницы, Артемий снова не выдержал. От мысли, что вот сейчас они поднимутся по ней, разойдутся по своим комнатам и он останется один на один со своими догадками, накрыло отчаянием.
— Я просто пытаюсь понять, что с тобой происходит, — сказал он, и это прозвучало почти умоляюще. — Просто скажи мне, что я все не так понял. Что я тупой. Что я зря себя накрутил. Что это не… Что с тобой не…
Данковский наконец поднял на него взгляд — и у Артемия упало сердце. В глазах у того была такая злость, словно его смертельно унизили.
— Ты прекрасно все видишь, — выговорил он. — Видишь и все равно спрашиваешь. Что ты хочешь услышать? Подробности процесса?
Артемий бессильно мотнул головой.
— Хочу услышать, что я ошибаюсь. Что тебя не…
Он не смог договорить — голос подвел. Он глубоко вдохнул и попробовал еще раз.
— Скажи мне, что это не то, о чем я думаю. Что это не…
Данковский усмехнулся, и Артемий внутри похолодел.
— Что, не можешь сказать мне это в лицо? Давай, Бурах, скажи. Скажи мне, что это сперма, раз так хочешь услышать это слово.
Артемий почувствовал, как пол качнулся под ногами.
— Я…
— Сперма, Бурах! — почти выплюнул Данковский. — Спер-ма. Эякулят. Конча. Ну что, ты рад? Ты дово…
Он резко замолк и снова согнулся, мучительно выдавливая из себя уже какие-то жалкие остатки и опасно балансируя на верхней ступени. Его повело в сторону, он накренился и запутался в собственных длинных ногах. Артемий перехватил его быстрее, чем успел сообразить, что трогать его сейчас — не лучшая затея. Рубашка у него оказалась влажной, мышцы под ладонями спазматически сокращались, но к его удивлению Даниил не попытался вырваться. Вместо этого он снова опустился на лестницу и прижался лбом к тяжелой мраморной балясине, будто потеряв ко всему интерес — Артемий, не зная, куда деть руки, неохотно его отпустил.
Они сидели молча. Даниил слабо поверхностно дышал, будто боялся спровоцировать новый приступ, а Артемий тупо рассматривал ворсинки красной ковровой дорожки под ногами. Пересчитывать их по одной было не так-то просто, но это было лучше, чем задумываться о том, что происходило на проклятой оргии, сколько их было — и сколько их должно было быть, чтобы потом — так.
Картинка всплыла в голове против воли. Он увидел распухшие мокрые губы, его — на коленях, и чужие руки в темных волосах, чужие члены у его рта, и как он принимает их с покорностью, которой Артемий никогда за ним не знал, — и даже в этой грязной липкой фантазии он был красивым. Артемия передернуло от омерзения, а в животе стало вязко и горячо, и он со стоном надавил основаниями ладоней на закрытые глаза с такой силой, что под веками расплылись багровые пятна. К горлу подкатил комок, который он попытался сглотнуть, но легче не стало. Некстати вспомнилось, куда всего минуты назад он уткнул его, беспомощного, лицом, и тогда стыдно стало до рева.
— Блядь… — пробормотал он себе под нос. Любые допущения о том, что Даниилу могло здесь нравиться, перестали существовать. Хотелось просто взять его и унести отсюда хоть на руках, подальше от этого особняка и этой секты с их ритуалами — и, наверное, он бы даже смог. Нашел бы способ, даже если бы пришлось перевернуть горы, только бы вытащить его — но заставить его принять эту помощь было куда сложнее. Даниил уже поставил цель, и вставать между ними означало только лишний сопутствующий урон там, где его еще можно было избежать. Принудить его силой было невозможно.
Сбоку от него Даниил снова захрипел, и Артемий поморщился. Он уже догадывался, что дальше его будет корчить в основном всухую, и заранее жалел — приятного мало, но рефлекс есть рефлекс, и позывы скорее всего будут продолжаться несмотря на пустой желудок. Что, в общем-то, хуже, чем просто блевать.
Откуда-то снизу и сбоку послышались голоса, и боковым зрением Артемий увидел, как Даниил дернулся и спешно поднялся на ноги, держась за громоздкие перила. Артемий тут же встал рядом, страхуя.
— Я провожу, — тихо сказал он, не слишком рассчитывая на согласие, но Даниил только равнодушно мотнул головой.
По пути Даниил останавливался еще пару раз, но больше его так и не вырвало, и Артемий, хоть и очень хотел бы считать это хорошим знаком, хорошего во всей этой истории не находил вообще ничего.
У своей комнаты Даниил остановился и повернулся к нему.
— Благодарю за помощь, — произнес он без выражения, так, что становилось ясно сразу — никакой благодарности он не испытывал. — Теперь можешь идти. …Прости, не хотел прозвучать покровительственно.
— Не могу, — хмуро отозвался Артемий и кивнул на дверь. — Успокоюсь, когда уложу тебя в кровать. Возражения не принимаются.
Даниил снова удивил его. Зажав посудину локтем, он выудил ключ из кармана брюк и покорно щелкнул замком. Кажется, он даже готов был пропустить Артемия вперед, но Артемий в свою очередь красноречиво придержал для него дверь, и Даниил молча шагнул внутрь. Артемий зашел следом и неловко остановился посередине — комнаты у всех были в целом похожи, но эта принадлежала Даниилу, и во всем здесь Артемию виделись следы его присутствия.
На заправленной постели валялась толстая книга, аккуратно заложенная листком бумаги, другие громоздились стопками на письменном столе рядом с, неожиданно, микроскопом.
На маленьком ночном столике у изголовья лежал какой-то ремешок. Точнее, с первого взгляда оно казалось небольшим ремнем или ошейником, а потом Артемий отступил в сторону и увидел прикрепленную с внутренней стороны резиновую головку — горло у него снова сжалось, и он поспешно отвел глаза.
Брошенная на полке нитка ярких бусин тоже казалась невинной только с первого взгляда, но закрепленное на ее конце широкое кольцо говорило об обратном. Маленькие аккуратные прищепки, соединенные тонкой цепочкой, были небрежно брошены рядом. Судя по пыли вокруг, ничем из этого давно не пользовались по назначению, но Артемий все равно не успел уследить за собственным воображением, и перед внутренним взором всплыла узкая бледная грудь с потемневшими маленькими сосками, зажатыми узорным металлом.
Ему тут же захотелось себя ударить.
Лежащий на кресле корсет перетянул на себя взгляд кричащей безвкусно-розовой изнанкой, цветом перекликающейся с атласными бантиками и уродливым кружевом. Среди всего окружающего тяжелого шика это поделие смотрелось настолько неуместным, что Артемий задался вопросом, как эта вещь вообще оказалась у Даниила в комнате.
От изучения интерьеров его отвлек тихий металлический шелест — Даниил выдавил в горсть несколько таблеток из блистеров, запил водой и устало сел на постель. Артемий попытался со своего места рассмотреть названия на упаковках и не преуспел.
Выглядел он все еще так себе, но уже иначе — вместо болезненной бледности он медленно, начиная со лба, краснел и опять покрылся испариной.
— Ты как? — глухо спросил Артемий, предусмотрительно не приближаясь, чтобы не бесить его лишний раз. — Выглядишь… нездорово.
— Это аллергическая реакция, — равнодушно сообщил ему Даниил, трогая лоб. — Обычно такого не бывает.
“Обычно”. Слово шарахнуло так, что Артемий только усилием воли сдержался, чтобы не выдать всей гаммы своих эмоций.
— Почему ты позволяешь это с собой делать?
Собственный голос показался ему слишком сдавленным, но Даниил то ли не обратил внимания, то ли не счел нужным комментировать.
— Бессмертие, Бурах. На этот раз у меня есть убедительные доказательства… Но в количестве, недостаточном для всего остального научного сообщества. Я должен завершить исследование.
Артемий подавил желание снова застонать и остановился на том, что просто потер ладонями лицо.
— Ты правда думаешь, что нащупал что-то? Здесь?
— Да, — просто ответил Даниил, но больше ничего пояснять не стал, и Артемий обреченно вздохнул. Из них двоих более упрямым вдруг оказывался Даниил.
— Что вы вообще там забыли? — снова подал голос Даниил, и Артемий тоскливо отметил, что вернулось это отталкивающее “вы”, по которому он совсем не скучал.
— Убраться послали, — буркнул он, прекрасно понимая, что сам же подставляется, и оказался прав.
— Вот и убирайтесь идите. Вы потешили свой кодекс чести, я в безопасности, самое время завершить этот визит вежливости.
Завершать визит Артемию отчаянно не хотелось. Даниил был взрослым самостоятельным человеком, но оставлять его в таком состоянии ему претило, а кроме того Даниил уже очень по-взрослому и самостоятельно довел себя до того, что Артемий в принципе никогда не посчитал бы возможным, и судя по всему, останавливаться не планировал.
— Ну? — поторопил его Даниил. — Чего вы ждете? Если вы не против, я бы хотел принять ванну.
Он сидел на кровати, сгорбившись и обхватив себя руками, и у Артемия заныло под ребрами от собственной беспомощности и неприятия. Даниил не должен так сидеть, будто если отпустит себя — сломается, не должен смотреть мимо поплывшим пустым взглядом, Артемий ведь знал и помнил его совсем другим, и теперь две эти картинки, наслаиваясь, никак не укладывались у него в голове.
— Тебе… помочь, может? — безнадежно спросил он и тут же понял, что Даниил его присутствие терпит. Чувствовал бы себя чуть лучше — наверняка бы уже сам выставил его за дверь, а тут — просто ждет, когда можно будет остаться одному и зализать раны, а Артемий все никак не оставит его в покое.
— Мне — не мешать, — Даниил наконец посмотрел на него, и Артемий заметил, как он крепче стиснул руки, нервно покосившись на себя, и снова куда-то уплыл взглядом.
Этого было достаточно. Артемий вдруг понял, что лишний он здесь не только как свидетель его слабости, но и просто как зритель. Что бы ни было у него под одеждой — он не хотел, чтобы Артемий этого видел, и дело было не в стыдливости — стесняться своей наготы здесь становилось бесполезно день на второй.
— Ладно, — глухо отозвался Артемий, помолчал и, больше ничего не придумав, снова вздохнул. — Ладно.
Он постоял немного, не зная куда себя деть, но ответа больше не последовало. Тогда он молча вышел из комнаты и тихо прикрыл за собой дверь — Даниил больше так и не шевельнулся.

***

Дверь наконец захлопнулась. Даниил посидел еще немного в мутной предутренней тишине, прислушиваясь к ощущениям, потом поднялся и начал раздеваться. Конечности двигались отвратительно медленно, как будто в суставы долили свинца, но по крайней мере он был один, и больше никто не смотрел на него тоскливыми голубыми глазами, полными испуга и жалости, от которой хотелось провалиться под землю. Никто не задавал глупых вопросов, не пытался прочесть ответы на его лице, и самое главное — не пытался его трогать.
Нарастающий в черепе шум почти заглушал шипение крана. Он едва дождался, пока ванна наберется достаточно, задел край коленом, неловко переступая внутрь, и, наконец опустившись в исходящую паром воду, тяжело положил голову на бортик. Веки закрылись сами собой, он не стал их удерживать.
Больше не хотелось вывернуться наизнанку, хотелось застрелиться, но револьвер хранился в том же сейфе грандмастера, что и телефоны, и достать его не было никакой надежды. В голове, ощетинившись осколками, медленно колыхалась грязная снежная каша, прямиком с неубранных столичных проспектов в каждом конце зимы, и его все еще морозило, хотя температура уже снижалась — принятые скопом лекарства начинали действовать. Мысли надо было как-то разобрать и упорядочить — хотя бы попытаться — но Даниила все еще тошнило от них и от себя самого, так что он усилием расслабил тело и втянул ртом насыщенный паром воздух, стараясь дышать медленнее и глубже.
Кожу хотелось не то что отмыть — содрать с себя вместе с подкожной клетчаткой и, возможно, мышцами тоже. Наверное, останься от него один скелет, он бы снова смог ощутить себя чистым, а еще голые кости явно не смогли бы так болеть. Голова раскалывалась, хотя отвратительно теплая вода и анальгетики помогли немного, сорванное горло саднило, болели колени и челюсть, мучительно ныла диафрагма. Он знал, что это невозможно, и все равно казалось, что желудок и остальные внутренности медленно переворачиваются в брюшной полости, толкаются склизкими боками, возвращаясь на предусмотренные анатомией места, откуда совсем недавно пытались позорно бежать.

Сначала он, конечно, решил, что это шутка.
— Посмотрим завтра, как ты справишься с полусотней членов, — ухмыльнулась Билкис, и Даниил вежливо приподнял в ответной улыбке уголки губ. Звучало это никак иначе, чем недоброй шуткой — а он знал, что не нравился ей изначально, так что сделал вид, что просто не обратил на колкость внимания. К тому же, по его сведениям в обществе не набиралось пятидесяти мужчин, даже если присчитать не допущенных до ритуала неофитов. Или, может, она имела в виду членов культа вне зависимости от пола.
Когда посыльный от нее постучался в дверь, напомнить, как именно и когда ему следует явиться в театральную ложу, Даниил уже привел себя в порядок и застегивал пуговицы на рукавах рубашки. Ему нужно было предстать на сцене спокойным и собранным без дополнительных средств поддержки, и к счастью, Бурах ему в этом в кои-то веки помог — тем, что уже дня три не попадался на глаза.
Не то чтобы Даниил сильно стремился его искать.
Вечер обещал быть долгим и трудоемким, так что, подумав немного, он выделил себе несколько минут на мастурбацию, прежде чем окончательно собраться и завязать шейный платок. Не хотелось лишний раз сидеть в ответственный момент с напряженным членом, бесцельно распирающим брюки, это помешало бы в работе, хотя зрителей, как он полагал, такое бы только еще больше порадовало. Но сегодня он собирался радовать их другими методами.
Даниил уже успел привыкнуть, проходя сквозь тяжелые театральные двери, натягивать на лицо свою глупую помпезную маску, и сейчас без ее тяжести чувствовал себя обнаженным, хотя и был полностью одет. Остальные собравшиеся вырядились как положено, и боковым зрением он видел в темноте зала золотые морды и лица, поднятые в ожидании, лениво закинутые на подлокотники обнаженные ноги, раскинувшиеся в креслах тела. Открывая церемонию, грандмастер прочел небольшую речь на тему, что мудрость и все прочие блага следует принимать в неразбавленном виде, — цветастую и бессмысленную как обычно, и как обычно, Даниил мысленно сократил ее до одной фразы. Он был здесь не затем, чтобы слушать причмокивания и панегирики. Обещанное ему поощрение заключалось в конкретной вещи. В прошлый раз этот раззолоченный петух спросил, чувствует ли он в себе и своем здоровье какие-нибудь изменения, и только сочувственно покачал головой, — пришлось молча сжать зубы в улыбке, потому что с ним Даниил никогда не мог понять, правда это или под напускными лаской и сочувствием кроется тонкое издевательство. В этот раз ему обещали возможность обследовать грандмастера подробнее и заполучить еще один образец крови. Даниил специально отложил на такой случай оставшиеся реактивы.
Он целеустремленно опустился коленями на подготовленную подушку, и церемония началась.
При неудачном повороте головы софиты ослепляли, и Даниил привычно прикрывал глаза ресницами, бросив короткий взгляд вверх, на очередную маску — судя по вздохам, многим нравился либо этот кроткий олений взгляд, либо то, как он противоречил действительности. Если кому-то и не нравился, то они это умело скрывали — чересчур привередливые члены считались недостойными вершин экстаза и, как Даниил успел заметить, надолго здесь не задерживались, так что тем, кому хотелось добиться чего-то большего, чем примитивный неограниченный секс, предложенные ритуалы приходилось исполнять.

Фелляция, разумеется, не входила в число его академических дисциплин, в беззаботные университетские времена Даниил изучал ее сам чисто из любви к искусству и иногда позволял себе думать об этом с легким оттенком гордости. Кто бы мог подумать, что однажды это пригодится ему в погоне за исследованием бессмертия.
Хотя и давно, с того же университета, он не позволял себе никаких лишних увлечений, все же в проклятом особняке он смог вспомнить то славное время с некоторым удовольствием. Что поделать. Эту слабость Даниил за собой признавал — ему нравилось ощущение тяжести полового члена на языке. Нравился вкус, ощущение текстуры уязвимой, тонкой кожи, нравилось слышать сдавленные стоны и замечать дрожь, когда его ласки приходились по особенно чувствительным местам. Хотя сравнивать тогда и сейчас было бессмысленно — много ли, в конце концов, надо было для оргазма юным студентам, только вышедшим из пубертата, — все же самую малость было лестно, что старых умений он не растерял. Как ученому, ему стыдно было бы даже подумать о том, чтобы пользоваться в работе подобным навыком; как гомосексуальному мужчине, ему, увы, нравилось.
И даже если вместо вереницы масок над собой видеть хотелось что-то или кого-то другого, об этом Даниил мог заставить себя забыть.
Он здесь был ради своей цели.
Он приподнял голову и закрыл глаза, впуская в раскрытые губы тупую округлую головку первого за этот вечер члена.

Иногда, скосив глаза, он следил за зрителями — с негромкой музыкой и атмосфера казалась почти расслабленной, культисты наслаждались вином и всеми остальными видами психоактивных субстанций, что предлагались сегодня в меню, переговаривались, прогуливались по залу, будто бы церемония давно закончилась и все уже перешли к фуршету. Те, кто уже кончил и спустился со сцены, подыскивали себе новое свободное кресло, чтобы сесть или лечь, сгрести в руку бокал или чью-нибудь грудь. Те, кто на сцене еще не был — выясняли, в какой очередности следует на нее подниматься, иногда до него доносились обрывки разговоров. Даниил знал, что и за ним, и за остальными равно следят внимательные взгляды — и что так или иначе сегодня ему придется иметь дело со всеми. Мужчинами, хотя бы в этом грандмастер, видимо, проявил снисхождение, — или это была идея Билкис? — но женщины даже не собирались присоединяться к перформансу и получать от него порцию ласки. Судя по стонам и звукам, они все равно развлекались, пока смотрели представление.
Глупо и пошло, но на секунду он ощутил легкую зависть к тому, что кто-то способен был беззаботно, лениво дрочить, наблюдая за чужими сексуальными усилиями. Даже если забыть о том, что это не требовало активации ни единой клетки головного мозга, исключительно его древних примитивных структур, а значит и не должно было Даниила интересовать в принципе, — ему все равно не светило бы и это, потому что сейчас он в любом случае должен был работать.
Отвлеченно, ему нравилось. Первые несколько раз он, задавив в себе все лишние мысли, с искренним удовольствием двигал головой, жмурился, сглатывая, прослеживал языком обратные стороны входящих в горло членов и даже пару раз позволил себе попытаться сравнить на ощупь рисунок вен. У него все же встало, и поначалу он думал, что успешно справляется с тлеющим возбуждением — пока не заметил, что, придерживаясь за чье-то колено, сам непроизвольно чуть подается бедрами вперед, чтобы давление ткани хотя бы немного имитировало фрикции, и усилием воли запретил себе двигаться. Бесцельная и бесконечная эрекция мучила его еще некоторое время, потом все же ослабла, оставив на брюках медленно подсыхающее пятно предэякулята.
Даниил устал. Ему все еще, как он себе повторил, нравилось. Несмотря на то, что челюсть начало сводить, натертый язык перестал ощущать текстуру и онемел, и то ли от голода, то ли от непривычного, неестественного количества проглоченной спермы едва ощутимо крутило желудок. Если в юности его и посещали порнографические, заканчивающиеся поллюцией сны — сейчас он уже все равно не смог бы вспомнить содержание — эта церемония казалась гипертрофированной, извращенной пародией на любую фантазию. Он перестал следить за формами и размерами, и за зрительным залом тоже — особенно после того, как на секунду устало скользнул взглядом в сторону, не в силах смотреть на очередной потемневший от прилива крови член, и подумал, сочтут ли его выступление достаточно экстатическим с такой-то реакцией.
Только увидев между краев распахнутой накидки член Бенедикта, с выступающими под шоколадной кожей венами и сплюснутой темной головкой — второй раз за вечер — Даниил ощутил глухую ярость, но у него уже не было сил как-то ее выразить. Он снова механически раскрыл рот.
Со счета он все равно сбился где-то между первым и вторым десятком. Бенедикта было сложно с кем-то перепутать, но перестав обращать внимание на маски и фигуры подходящих людей, Даниил мог бы принять сегодня кого-то и по второму, и по третьему разу. Но его задачей сегодня было принять всех, все, что собирался вывалить на него культ — всю мудрость, как с обжигающей иронией вспомнил Даниил, — так что он игнорировал свои ощущения и продолжал бесконечно сосать, глотать, облизывать, вместо ораторского искусства демонстрируя оральное. Пару раз он неосторожно захлебывался слюной и пытался улучить момент между двумя членами из бесконечной череды, чтобы утереть пот со лба и отдышаться. Колени затекли, и ноющую боль в них уже не получалось унять, просто переступив ими по подушке. Руки казались липкими. Желудок — необъяснимо полным. Вечер не мог не закончиться рано или поздно, так что Даниилу требовалось только так или иначе дотянуть до финала и не потерять при этом лицо.
Увидев золоченую маску и пурпурную тогу грандмастера, он почувствовал облегчение. Грандмастер завершал ритуал. Значит, он справился, он добился своей цели, оставалось не сойти с дистанции на финишной прямой. Даниил демонстративно облизнул саднящие губы, наклонил голову в сторону, вбирая головку его члена сначала за щеку, потом пропустил в горло и задвигался быстрее, заталкивая глубже нарастающий дискомфорт и усталость и демонстрируя весь энтузиазм, на какой только его хватало.
А потом он вспомнил. На одной из первых своих оргий — уже не получалось обратно натянуть на них принятое в обществе определение “ритуал” — он видел, как грандмастер украшает чью-то смуглую грудь “жемчужным ожерельем”, в три ряда, так что вязкие капли стекают до пупка и проливаются на пол, пока он все еще кончает — и тогда отстраненно отметил избыточную витальность как еще один признак действенности всех этих эзотерических практик. Но за исключением того единственного образца крови, ему не удавалось добыть анализ чего-либо еще, принадлежащего грандмастеру, для хоть сколько-нибудь стоящего исследования.
Сейчас биологический материал ждал его в избытке. Но не тот и не так. Даниил попытался взять глубже, чтобы снять с себя хотя бы труд глотать, но тут же отказался от этой мысли. Его передернуло, когда головка ткнулась в заднюю стенку горла, и он спешно отодвинулся, нащупал кончиком языка отверстие уретры и приласкал, поднимая слипшиеся мокрые ресницы в попытке понять — заметили ли его промах? Судя по тому, что пальцы грандмастера с тяжелыми перстнями продолжали лениво поглаживать его затылок, а взгляд скользил по зрительному залу — должно быть, нет, и Даниил позволил себе выдохнуть. Мутило его, возможно, просто от усталости и обезвоживания, но уже слишком заметно, чтобы рисковать сейчас и снова прижимать стволом напряженного члена корень языка. Пришлось помочь себе рукой, снова сжать ствол в кулаке и втянуть щеки, прикладывая усилие, только бы это уже закончилось.
Грандмастер кончил. Его пальцы на мгновение сжались в волосах Даниила, притягивая ближе, член вздрогнул, и рот снова заполнил терпкий мускусный вкус, давно приевшийся за вечер, но теперь леденяще, избыточно материальный. Даниил сглотнул. Член продолжал пульсировать, и пришлось глотать дальше, сбиваясь и пытаясь подстроиться под неровные толчки выплескивающейся в рот жидкости, чтобы не дать себе подавиться окончательно. Лицо все равно было уже давно влажным от пота, так что проступившие на глазах слезы можно было и не заметить, и Даниил с силой сжал пальцы на своих коленях, пытаясь удержать дрожь и отчаянно надеясь, что это все еще выглядит как наслаждение. В ушах шумело. Он упорно заставлял работать измученное горло, контролируя движение мышц и хрящей и стараясь не думать обо всем остальном, так что когда пальцы вдруг разжались и обмякающий член выскользнул из его мокрых губ — по инерции дернул кадыком еще раз, прерывисто выдохнул и устало опустил голову.
Шурша мантией, стоящий над ним грандмастер повернулся к залу, как был, с торчащим сквозь прорезь в тоге членом, удовлетворенно вздохнул и явно приготовился произнести речь. Раздались первые жидкие хлопки ладоней. Пришлось вставать, и Даниил поднялся, надеясь, что они заглушают щелчок в суставах, и пытаясь принять максимально довольный вид. Перед глазами все еще плавал застывший кадр с его коленями на промятой подушке, с высохшими на бархате следами слюны, возможно, пота или других выделений. Там не было только спермы. Он об этом позаботился.
Две послушницы подошли к нему с винтажным фарфоровым судном в пошлые цветы и кувшином, и он ополоснул руки и лицо чуть теплой водой, смывая с кожи липкие высыхающие подтеки. Мелкие фиалочные лепестки, которыми вода была зачем-то сдобрена, остались плавать в судне и липнуть к белому полотенцу.
Даниил растягивал губы в вежливой улыбке. От духоты и бьющего в глаза света кружилась голова. Последний глоток так и сидел в пищеводе холодной шевелящейся массой, как лягушка, подготовленная для препарирования и в последний момент неловко спрыгнувшая со стола. Он не блевал на вскрытиях, давно перестал блевать на студенческих пьянках и вообще думать забыл что-то по этому поводу — но сейчас боялся. От одной мысли, что он может прямо здесь, на глазах у всех, потерять контроль после того, как только что свою задачу успешно выполнил, по коже прошел озноб, и Даниил нервно сглотнул, гоня прочь мысленную картину. Это не помогло. Он слушал завершающую речь, ожидая момента, когда нужно будет присоединиться к аплодисментам, но не понимал смысла слов. Медленными волнами накатывало ощущение, что он вот-вот не то лопнет, не то захлебнется подступающей к горлу субстанцией. Когда Грандмастер наконец заткнулся, Даниил вздохнул с облегчением — мысленно, конечно, за этим он еще был в состоянии проследить — и даже смог ответить что-то благодарственное, хотя совершенно не помнил, что именно.
Главное, что он теперь был свободен и после прощального поклона мог тихо отступить из круга софитов, шагнуть за кулисы. Он уже не мог понять, кажется ли это или его и в самом деле начинает мелко трясти. Нельзя было сбегать с церемонии так откровенно, для поддержания своей репутации в этой кодле он все еще должен был выглядеть успешным и вовлеченным членом собрания, а не мчаться прочь растрепанным и зажимая ладонью рот, так что в задней комнате пришлось на минуту остановиться, чтобы поправить гардероб.
В физиологии он разбирался достаточно, чтобы понимать, какие примерно объемы могли бы сказаться на внешнем виде и насколько они невозможны, но фантомное ощущение, что переполненный желудок выпирает, растягивая рубашку, никуда от этого не девалось. Казалось, что по его виду все встреченные культисты тут же поймут его состояние. Прежде чем завязать обратно вынутый из кармана шейный платок, Даниил позволил себе секунду и расстегнул пуговицы, почти успел засунуть под полу ладонь, коснувшись взмокшей кожи.
И услышал щелчок дверной ручки за спиной.
Волоча за собой хозяйственную тележку, задницей вперед за кулисы ввалился Артемий Бурах и так очевидно расцвел всем собой, что Даниил малодушно задумался о смерти от сердечного приступа.
Он ведь так старался и на этот вечер смог про Бураха почти совсем забыть.
Не то что вести тут с ним светские беседы — не было никаких сил нормально даже поздороваться, и нужно было либо срочно, сию секунду гнать его прочь, либо бежать самому. Он даже успел застегнуть обратно рубашку, но промедление уже стоило ему этой возможности. Даниил даже на секунду представил, как проносится мимо Бураха к двери, оставив его торчать тут в одиночестве, и стремительно покидает театр, — хорошо бы еще тот не побежал следом его ловить, — только вот уже не мог себе позволить резких движений. Сокращение диафрагмы было совсем коротким, желудок слегка подпрыгнул, ему даже удалось не издать ни звука, но кожу облило липким холодом. Он знал, что такое и как работает обратная перистальтика, и все равно не мог не попытаться ее остановить.
Даниил смог не допустить позора на глазах у всего культа, и за это должен был поплатиться теперь позором на глазах Артемия Бураха.

Все еще лежа в остывающей воде, он открыл глаза, поднял голову с бортика ванной и встал, так же невыносимо медленно, словно кинопленку пустили с неправильной скоростью. Не было сил заставлять тело шевелиться быстрее. Клокочущий хаос в голове оседал и тянул его на дно вместе с собой, и усилие теперь приходилось прикладывать для того, чтобы не лечь прямо на пол.
Даже поддайся этому желанию и ляг, Даниил все равно не смог бы выглядеть более жалко, после всего, произошедшего за сегодня. По крайней мере, теперь бы он унижался без свидетелей.
Да еще зачем-то рассказал Бураху про тот случай. Как будто без этого было перед ним недостаточно стыдно — хотя когда Даниил в своем помутнении разума вываливал перед ним такие подробности, совершенно лишние, и в других-то обстоятельствах незачем было ему это слышать, — то просто еще не знал, что дальше будет только хуже.
Артемий довел его до крайности. До неконтролируемых криков. Заставил его выдавить правду через рот словами, а не только непосредственной субстанцией — и целую секунду Даниил смотрел, как у того медленно меняется выражение лица, прежде чем в глазах не потемнело совсем и он не обрушился на ступеньки, не чувствуя под собой ног.
Следовало бы его бросить прямо там посреди лестницы, но Бурах все равно доволок его до постели.
И конечно, Даниил снова отнесся к нему по-скотски. Не мог иначе — он догадывался, что стоило один раз вместо “идите к черту” сдаться и сказать “уходи, пожалуйста”, и тот бы ни за что не отстал и до сих пор торчал тут со своей невыносимой, непрошенной заботой.
Иногда казалось, что не только злосчастным стечением обстоятельств их тянуло друг другу, но Даниил отказывался даже подумать о вероятности того, чтоб Бурах мог бы что-то постороннее почувствовать в его адрес. В конце концов, это все же были женщины — в родном городе его наверняка ждали женщины, а он… Он совершил уже достаточно ошибок. Надо было убрать Бураха. Убрать подальше, чтобы не наносить ему еще больше вреда. Нельзя было вообще принимать его помощь. Бурах, похоже, все еще считал его другом, но Даниил жалел, что тогда, кажется — бесконечно давно и в другой вселенной — вообще заикнулся о такой возможности.
Надо было все же попрощаться перед отъездом — чтобы на прощание дать ему по морде. Может, тогда бы его сюда не принесло.
Очень хотелось закурить.
Приоткрытая створка окна больно врезалась в лоб краем, но была холоднее, чем безвкусная мраморная балясина на лестнице, снаружи тянуло промозглой утренней сыростью, и Даниила снова начало знобить. Он торопливо втягивал в себя дым, просунув лицо в щель, как животное сквозь прутья клетки, и не желая оборачиваться на бардак в комнате.
На рабочем столе наверняка уже были заметны следы пыли — он не подходил к нему больше суток. На декоративном камине стоял памятник его унижению, проклятый фарфоровый таз в тошнотворный цветочек. Одежда осталась висеть в беспорядке на изножье кровати. Корсет валялся в кресле, топорща, как пасть, шелковисто-розовую изнанку и разве что не скаля зубья застежек. Напялив его на себя на одной из первых оргий, Даниил отстраненно удивился тому, как странно успокаивает такая банальная вещь, как давление ткани на ребра — раньше, в обычной жизни его рубашки не были подогнаны так плотно, и ощущение было непривычным, но приятным даже в изводящем окружении полуобнаженных тел и избыточного, недоброго внимания. Он проверил эту теорию позже, в одиночестве комнаты — и с тех пор время от времени надевал его просто под одежду. Казалось бы, мелочь, но она помогала держаться собранным.
Все равно не было сил возиться сейчас с мелкими крючками, но Даниил не стал бы проверять, подозревая, что корсет уже не поможет в любом случае. Он слишком много всего успел испытать, так, что практически утратил возможность ощущать что-либо вообще и просто сидел, безучастно проигрывая в голове картинки сегодняшнего вечера и перекладывая их в коробку с надписью “Сжечь”. Если бы мог, он бы и в самом деле избавился от этих воспоминаний, выжег их из своей головы, стер в порошок, залил едким щелоком, но у него всегда была слишком хорошая память. Он ничего не ощущал, потому что оглушительное, удушающее горение стыда заглушало в нем все остальные чувства.
Но даже так он не мог позволить себе остановиться. У него была цель.
Немеющими от холода и усталости пальцами Даниил засунул окурок в уродливую золотую пепельницу с тяжелой крышкой, закрыл окно и медленно забрался в постель, свернувшись на боку, насколько позволяло измученное тело. В голове было темно и пусто. Он как-то пережил вечер, выполнил свои задачи, собрал и затолкал подальше кричащие в агонии мысли, отупев достаточно, чтобы наконец лечь, — только одна еще оставалась, мешая. Ощущение, как теплые пальцы осторожно перебирают его волосы, скользя на шею. Звук — голос Артемия Бураха, хриплый стон, с которым он уткнул Даниила лицом себе в ширинку. Мысль угольком грела пальцы, Даниил не знал, куда приткнуть ее, в какую из мысленных ячеек положить, глупо стоя с ней в руках в черной пустоте собственной черепной коробки, и так и заснул, бессмысленно прижимая ее к груди.

***

Опустевший театр выглядел плачевно. Несмотря на всю позолоту, лоснящийся тяжелый бархат и хрустальные каскады люстр, вместо восхищения он вызывал у Артемия скорее ассоциацию с побитым жизнью павлином. Ноги утопали в мягком ворсе ковровых дорожек цвета бычьей крови, вызывая неприятную ассоциацию с перегноем, а аромат лака и дорогого дерева потерялся за запахами тошнотворно-сладкого дыма, перегара и чего-то неприятно-телесного. Похоже, с вентиляцией на цокольном этаже было не очень, и после того, что Артемий только что видел, дышать хотелось исключительно через рукав.
Он вошел через боковую дверь, скрытую между ложами, захлопнул ее за собой ногой и неохотно потащился через весь зал к сцене.
Ближайшие к ней скрепленные в небольшие секции кресла в партере были сдвинуты кривым полукругом на манер амфитеатра — на освобожденном пространстве на цветастых подушках разных размеров могли разместиться те, кому не сиделось без дела. Полупустые бутылки и опрокинутые кубки валялись там же, вперемешку с нижним бельем и реквизитом в виде секс-игрушек всех мастей. Брошенные кальяны обрамляли эту припорошенную блестками свалку, и Артемий мрачно подумал, что единственной настоящей магией здесь было то, что это место еще не вспыхнуло ко всем чертям. На ковре, несмотря на цвет, он разглядел темные пятна предположительно вина, и намеренно остановил свою мысль на этом, чтобы не думать о других субстанциях, в которых он мог быть выпачкан.
Он постоял немного, прикидывая фронт работ и оттягивая неизбежное, а затем обошел сцену сбоку и тяжело поднялся на подмостки.
Еще снизу сцена показалась ему непривычно пустой — обычно на самое видное место тащили все самое красивое и еще какой-нибудь гвоздь программы сверху, но на этот раз она была девстенно-чистой. Не то чтобы прибранной, тут Артемий иллюзий не питал — но такой, будто здесь не происходило ничего вообще. Только в центре, наверняка ранее в луче прожектора, лежала одна-единственная алая подушка, вроде тех, что были свалены внизу. Ровно посередине на ней отпечаталась двойная вмятина, настолько глубокая, что пухлые бархатные бока не выправились окончательно до сих пор. Такая, словно на ней стояли на коленях. Стояли долго и неподвижно, как на единственной точке опоры, вдавливая набивку всем весом. Кое-где на бархате остались подсыхающие влажные следы.
Артемий смотрел на нее ровно три секунды.
Потом в груди что-то сорвалось с цепи и внезапной злобой прострелило так, что Артемий на миг забыл как дышать. Мозг снова подкинул отвратительно-яркую картинку — тела, маски, острые колени на этом бархате, чужие руки в темных волосах. Даниила, теперь сидящего сгорбившись в своей комнате наверху, обнимающего себя и смотрящего мимо Артемия пустыми глазами.
В ушах зашумело.
Он замахнулся и пнул подушку со всей силы, коротко бессловесно рявкнув от бессильной ярости — она отлетела слишком невесомо, чтобы хоть немного утолить его жажду что-нибудь сломать. Хотелось так же заехать в чью-нибудь лоснящуюся физиономию, кого угодно, хоть Грандмастера, хоть того мерзкого старикашки, что ходил за Даниилом хвостом и сально облизывал глазами, и даже этого было бы недостаточно. Если бы он мог — он бы собственноручно спалил здесь все к чертям, с огромным удовольствием начав с этого самого театра, но пока начать он мог только уборку.
Он вытолкал из-за сцены выданную ему тележку с хозяйственными принадлежностями, отыскал мешки для мусора, и принялся за дело.
По крайне мере уборка занимала руки. Монотонная работа всегда помогала упорядочить мысли, и сейчас он был почти рад, что ему есть, куда себя приложить — даже если это означало просто нагибаться, поднимать, складывать в мешок — и так по кругу. Кубки и бокалы шли в один — целые, битые, со следами вина, помады и чего-то вязкого, к чему он не стал присматриваться — не важно, не обеднеют, если закажут еще десяток безвкусных наборов. В другой без разбору отправлялись чьи-то стринги, зацепившиеся за ручку кресла, туфля без пары и порванные чулки. Со спинки другого кресла он снял летящий пеньюар из легкого, ничего не скрывающего кружева и грубо сунул его в мешок, срывая на безответной ткани вновь поднявшуюся злость. Из-под рубашки Даниила не было видно ничего — ни царапин, ни следов рук, ни засосов.
Лифчик с вылезшей косточкой отправился следом, и туда же полетели треснувшая маска, оторванные откуда-то ленточки, перья со следами клея, стразы и прочий цветастый мусор.
Потом пришла очередь игрушек, и если раньше собирать по разным углам резиновые члены было хотя бы немного забавно, то теперь Артемий не чувствовал ничего кроме липкой гадливости. Для ритуального реквизита была подготовлена специальная коробка, и свалить все в мусор при всем желании было нельзя, но по крайней мере разбираться, что как стоило сложить, он точно не собирался.
Вздохнув, Артемий принялся за дело — двумя пальцами поднял липкое от подсохшей смазки дилдо с прилипшей к нему пылью и не глядя махнул его в коробку. С одного сиденья он забрал маленькую округлую штучку с переключателем на проводке, между двух других выковырял, ругаясь, набор шариков на веревочке — бархат сохранил еще говорящий влажный отпечаток, и Артемий брезгливо скривился. Игрушек натащили столько, что вскоре ему пришлось перехватить свою коробку поудобнее — одних только пробок он собрал не меньше десятка, и с мрачным злорадством отметил, что здесь, похоже, многие предпочитали самостоятельно заткнуть свои дырки, нежели иметь дело с коллегами по цеху. Медленно обходя зал по кругу и заглядывая за и под сидения он собирал кляпы, ремешки, и страпоны, и каждый новый найденный предмет оставался в мыслях саднящей занозой — что из этого пробовал он и чего из этого он правда хотел.
Только закончив свой дилдовый поход, Артемий понял, как ноет челюсть, и с усилием разжал судорожно стиснутые зубы.
Мешки и коробку он отволок на сцену, взгромоздив их на выданную ему тележку, и взялся за ведра — воду пришлось таскать аж из дальнего коридора. Запах хлорки, резко ударивший в нос, стоило ему отвинтить крышку, ассоциировался теперь не с чистотой, а с грязью общественного места.
Артемий дотолкал растащенные кресла на свои места, натянул резиновые перчатки, и приступил к работе.
Он опустился на карачки между кресел и принялся возить тряпкой по полу, оттирая липкие следы и мутные лужицы, медленно продвигаясь вдоль рядов — вперед, назад, повторить. В проходах было тесно, и он то и дело стукался то локтями, то головой, сдавленно ругался и продолжал с черепашьей скоростью ползти дальше. Потом сходил за новой водой, сменил тряпку и принялся за пострадавшие кресла, чья обивка, казалось, еще хранила невозможное тепло чужих тел. Он тер сидения, отмывал ручки и вычищал что-то засохшее с декоративной резьбы — снова, снова, и снова, с одержимым упорством, будто чем чище станет здесь — тем меньше грязи останется на Данииле и в его собственной голове. Руки намокли в перчатках, хлор ел глаза, а он все никак не мог остановиться, пока в голове заевшей пластинкой крутилось — он не должен был быть здесь, он не должен был соглашаться. В груди становилось все теснее от растущего бессильного гнева — на Даниила с его замками в облаках и безумной готовностью рваться к ним через любую грязь, на себя за неспособность просто взять и сделать то, что был должен — и он вымещал его, с яростью оттирая сидения от малейших следов чужого присутствия.
Стоило просто взять его за шкирку — вырубить, если понадобится, ведь он бы смог — и выволочь отсюда, пока не настало утро. Если бы было нужно — он бы лез через колючку и тащил его до города на руках — но не решился просто потому, что слишком боялся, что после этого Даниил его возненавидит.
Трусливо разменивая его благополучие на его же едва теплое отношение, Артемий чувствовал себя жалким, как никогда.
Колени ныли от долгого упора на них — Артемий гнал от себя навязчивое воспоминание о том, как Даниил с трудом стоял на ногах, — спину начало ломить, но остановился он только когда понял, что пальцы уже не гнутся. Тряпка плюхнулась в ведро, окатив его брызгами, и он подавил в себе желание пнуть и его тоже — перемывать полы не хотелось.
Руки начало пощипывать от попавшей на кожу хлорки, и оглядевшись, Артемий решил, что театр уже достаточно чист, чтобы прекратить намывать его с упорством, достойным лучшего применения. Время, по его прикидкам, близилось к шестому часу утра, и долгий дневной сон не входил в положенные послушникам наслаждения — а ему еще нужно было вымыть карман за сценой и смыть отовсюду хлорку, чтобы очередной искатель вечного экстаза не заработал ожога нежных мест, снова шлепнувшись куда-нибудь голым задом. Не сказать что Артемий бы сильно об этом пожалел, но работу, если уж взялся, привык выполнять хорошо, и кроме того — ему еще нужно было здесь как-то жить, пока Даниил продолжал цепляться за надежду отыскать дорогу к бессмертию среди оккультной блажи и оргий.
Он подхватил ведро и вернулся с ним туда, откуда началась вся эта не укладывающаяся в голове ночь. Помещение за сценой было по-спартански пустым — шкаф, в который Артемий лезть не собирался, длинный стол вдоль стены, да его собственная хозяйственная тележка, груженая средствами для уборки и мусором. Размером оно было со всю сцену, разве что поуже, но по крайней мере здесь не нужно было ползать на коленях, подлезая под бесконечные кресла, и Артемий с мрачным облегчением взялся за швабру.
Работа двигалась быстро, и размазывая по полу мыльную воду, он не заметил за безрадостными мыслями, как, начав с дальней стороны, прошел почти всю арьерсцену и вернулся ко входу — туда, где Даниила вырвало первый раз. Он наткнулся на эту лужицу сейчас — она уже подсохла, покрывшись коркой и потрескавшись по краям, но посередине еще оставалась вязкой густой жижей, на которую он уставился, замерев, как олень перед несущимся на него грузовиком.
Тошнота снова поднялась и толкнулась в горло, и Артемий был бы рад, если бы смог здесь же, рядом с этой лужицей, выблевать свою память о том, как тянулась с потрескавшихся красных губ нитка горькой вязкой слюны — но такого милосердия от себя ждать не приходилось, и Артемий встряхнулся и с ожесточением принялся тереть лужицу шваброй.
Отмылось легко.
Он домыл пол, прислонил швабру к стене и сполз на пол рядом, ткнувшись затылком в штукатурку. Ему нужно было выдохнуть. Всего минуту, чтобы перевести дыхание и привести мысли в порядок хоть сколько-то, чтобы смириться с этой чертовой засохшей белой лужицей и закончить уборку.
Он смотрел на свои покрасневшие руки и чувствовал, как горло у него сжалось, как если бы чья-то узкая ладонь в черной перчатке легла на самую трахею и начала медленно сдавливать.
Даниил встал на след, и он ничего не мог с этим поделать. Тот был готов втоптать себя в грязь, продать свою человечность, превратить себя в чертов сосуд для чужой спермы и бог знает во что еще, а Артемий только и мог что ходить и подтирать за ним рвоту, потому что был слишком малодушен для того, чтобы действовать. Он был готов на все и не делал ничего, потому что что бы он ни сделал — это было бы бесполезно, если только он не посадит Даниила на цепь, не убьет в нем всю его деятельность, всю неутомимую жажду свершений — все то, что делает Даниила Даниилом.
Артемий перевел взгляд на чистый пол без каких-либо следов произошедшего, и вдруг всхлипнул.
Он тут же стиснул зубы, пытаясь не дать неуместным слезам прорваться, но безнадежно себе проиграл — всхлипы пошли один за другим, и в конце концов, стоило ему перестать сдерживаться, превратились в глухой прерывистый плач.
Он сидел на полу и плакал так горько и безудержно, как плакал только в детстве, уткнувшись лицом в плечо и вздрагивая всем телом. Слезы промочили рукав футболки и затекали на локоть, нос заложило, а он все никак не мог успокоиться. Даниил поверил в возможность бессмертия, а значит любая жертва была оправдана, и никакое количество аргументов и уговоров не могли этого изменить. Он мог увещевать, мог умолять, мог лечь костьми ему под ноги — Даниил бы использовал их как ступеньку к своей победе. И Артемий бы позволил — если бы знал, что она случится, и что по пути к ней он не потеряет самого себя. Он так боялся однажды не узнать Даниила — да и знал ли он его вообще когда-нибудь по-настоящему? Кем был тот человек, которого он полюбил, для которого был готов…
Артемий вскинулся, дернувшись так, что ударился затылком о стену и едва ли почувствовал боль. В голове крутилась одна-единственная мысль, беспомощно соскальзывая в одну и ту же колею как игла на треснувшей пластинке — люблю. Я люблю его. Люблю чертова идиота, люблю так, что дышать больно, люблю, мать Бодхо, что мне делать, я его люблю.
Озарение было на сколько простым, настолько же ужасающим — в первую очередь его собственной недалекостью. Он правда наивно думал, что хотел с Даниилом дружить. Когда бездумно искал взглядом его фигуру на пересечениях улиц, когда бережно сохранял в памяти мимолетные улыбки, когда садился на поезд до гор и когда ни разу не усомнился в здравости собственной затеи вступить вслед за ним в секту свидетелей беспорядочного секса — впрочем, здесь они с Даниилом друг друга стоили.
Вот почему чем дальше — чем чаще он думал о Данииле, хотя и до сегодняшней ночи это казалось ему естественным. Просто теперь стало еще и неизбежным. Он мог в любое время дни и ночи воскресить в памяти запавший в сердце проницательный взгляд из под ресниц, мягкий голос, произносящий жестокие слова, и его характерную манеру склонять голову, слушая собеседника — и хотел с ним дружить.
Он даже не сразу вспомнил момент, когда Данковский в его голове стал просто Даниилом, а вспомнив — снова стиснул кулаки до боли.
Сегодня. Это случилось сегодня.
И все же — он не жалел, пусть в своей любви и не чувствовал ничего романтически-возвышенного. Свернувшаяся болезненным комом в груди, она была его приговором, и ему некого было в этом винить, кроме самого себя. Возлагать ответственность на Даниила было бы и глупо, и жестоко.
Слезы закончились быстро. Осталась только пустая давящая тяжесть в груди, и Артемий вытер лицо мокрым плечом. Уборку нужно было заканчивать, и он со вздохом поднялся на ноги.
Закончил он уже когда начало светать.
Дотолкав тележку до кладовой, он долго отмывал саднящие руки горячей водой, выкрутив кран до пределов терпимого. Намыливал снова и снова, скоблил ладони и оттирал невидимое, но липнущее к коже между пальцами. Руки пахли хлором и резиной, но ему казалось, что к нему намертво пристал запах рвоты и смазки, которых уже не могло быть.
По дороге в спальню Даниил виделся ему в каждой встречной коленопреклоненной статуе.
Уже улегшись в постель и подтянув к себе ноги, чтобы закутаться в коротковатое ему одеяло, он попытался хотя бы перед сном подумать о чем-то отвлеченном, но безуспешно. Все мысли рано или поздно стекались к Даниилу, и он так и провалился в сон, вспоминая, как смотрел ему в спину.

Будили их всех в одно время мелодичным ударом гонга, пускаемым через колонку скрытую под потолком. Артемий, не успевший даже понять, что он спал, распахнул глаза. В утренних сумерках зависшая над ним гипсовая нимфа казалась серо-зеленой, как лицо Даниила. Топчась в привычной утренней очереди в ванную он привычно молча грел уши, ловя обрывки чужих разговоров, когда вдруг понял, что кто-то уже некоторое время обсуждает вчерашнюю оргию. Даниил так и не рассказал, что там происходило, и несмотря на некоторые очевидные догадки, Артемию все равно нужно было знать точно — по крайней мере ради того, чтобы перестать думать о том, чего там не происходило. Он протолкался поближе и старательно состроил заинтересованное и хотя бы не слишком мрачное лицо.
— Церемония сосуда? — повторил он, с очевидным вопросом в голосе, и к нему тут же обернулись две послушницы с одинаковыми стрижками и неуловимо похожими лицами.
— Вчера ночью была. Ты не знаешь?
Артемий помотал головой.
Послушницы переглянулись.
— Важный ритуал, вообще-то. — с укором сообщила правая. — Избранный сосуд принял всю благость короля-бога Лаув’Абрарка и приблизил нас к упоению вечного экстаза.
Наверное, за лицом Артемий все же не уследил, потому что левая фыркнула, и сочла необходимым пояснить ему:
— Ну через коллективное семя, понимаешь? Мы там три часа прождали, пока нас позовут принести умыться. Думали, не успеем и все шампанское кончится.
— Умыться? — тупо повторил Артемий. Вчерашняя картинка в голове попыталась было дополниться, но Артемий усилием воли отодвинул ее поглубже в закоулки воображения от греха подальше.
Коллективное семя, значит. Благость.
Снова захотелось что-нибудь сломать.
— Ну да. Этому, красивому, как его…
— Михаилу, — подсказала первая.
Артемий отошел. Дальше слушать не хотелось, и вчерашняя тошнота снова начала крутить пустой желудок. Не удивительно, что Даниил так взъярился на него, когда Артемий насел на него со своими расспросами — ему и самому об услышанном вспоминать не хотелось. Снова стало мучительно стыдно — и за них, и за ту клоунаду с минетом.
Даниил, должно быть, в тот момент его ненавидел.
Было за что.
До завтрака Артемий добрался в прострации и без аппетита ковырял омлет с овощами, когда откуда-то издалека донеслось его здешнее имя. Артемий встрепенулся и понял, что зовут уже в третий раз.
— Айвен?
У дальнего входа стоял какой-то незнакомый культист в кои-то веки без маски, и кого-то высматривал за длинным столом. Артемий молча поднялся, громко скрипнув стулом.
— Айвен! — преувеличенно обрадовался культист, и у Артемия заныли зубы от его торжественной рожи. Представление явно затевалось не для него, а для всех остальных находящихся здесь послушников. — Культ экстаза не оставляет рвение незамеченным. Твои усердие и самоотверженность — важная ступенька на нашем пути к всеобщему блаженству, и сегодня благодаря ней ты поднялся еще чуть ближе к его познанию. Церемония поощрения состоится сегодня в полдень в малом красном зале. Не опаздывай.
И ушелестел, взмахнув одеждами в преувеличенно эффектом жесте. Выглядело это нелепо.
Артемий снова сел, чувствуя как все взгляды уперлись в него. Гул голосов усилился, как только захлопнулась ведущая в столовую дверь, и Артемий тут же различил обрывки разговоров — обсуждали, конечно, тоже его и его внеочередное принятие в ряды культа. Кто-то говорил о прошедшей церемонии, кто-то, особенно не скрываясь, рассказывал, как на позапрошлой неделе вылизывал малый зал, и ему-то, в отличие от некоторых, слова благодарственного не сказали.
Он молча уперся взглядом в тарелку.
Меньше всего Артемий думал, что ему что-то за все эти страдания обломится. Он до красноты и стертых костяшек отмывал руки не ради поощрения. Было уже поздно что-то объяснять — остальные послушники перешептывались, что этого подхалима повысили вперед них, не сильно-то стараясь приглушить голос, глядели на него искоса и сторонились, — да Артемию и не было до них дела
Когда ему предложили выбрать маску адепта — он постоял полминуты для вида, не в силах разогнать белый шум в башке, и взял первую попавшуюся. Когда ему показали его новую комнату — без замка в двери, с окном, выходящим на угол сада и кусок серой стены, с двуспальной кроватью и призывно раскрытым сундуком в ее изножье, на дне которого лежало забытое предыдущим обитателем фиолетовое дилдо, — все, что его волновало, это что спальня в другом крыле.
Не в том, где была спальня Даниила.
Артемий механически кивал, когда ему поясняли его новые возможности, послушно сходил в дилдотеку и взял не глядя каких-то игрушек, тщетно пытаясь изобразить заинтересованность — перед глазами все равно всплывали ремешок с округлой силиконовой головкой на внутренней стороне и мокрые красные губы — и бездумно торчал в библиотеке, слушая нудные телеги про догмы культа, которые ему следовало прочесть, чтобы полнее постичь экстаз и, видимо, трахаться с большей самоотдачей.
Польза от этого всего была одна. Он мог ходить куда и сколько хочет — в разумных рамках, конечно, — но смысла в этом не было уже никакого.
Даниил прятался от него.
Артемий не мог его за это винить и думал, что тот, наверное, вовсе не захотел бы его видеть больше никогда. После того, как он на глазах Артемия… как его… что с ним происходило. Сначала Артемий и сам недолго думал, что не сможет его видеть — хотя такая мысль и звучала позорно и недостойно Бураха. И все же хотелось встретиться с ним еще раз. Не затем, чтобы рассказать — Артемий попытался было об этом подумать, представить на секунду, но стоило только мысленно открыть рот, и картинка с Даниилом в голове каждый раз дробилась и рассыпалась, больно раня осколками. Не надо было ему знать про чувство… пока нет. У Даниила и так было слишком много проблем. Просто убедиться, что ему лучше. Извиниться, возможно — но это только если бы он стал слушать, и если бы Артемию удалось придумать, за что.
Хотя возможно, Даниил бы просто нашел ему повод. Даниил мог найти что угодно.
У Артемия вот так не получалось.
Он попробовал было караулить в саду, заняв место на дорожке, откуда было видно и крыльцо, и стоящую у входа в беседку высокую урну с гравием — там чаще всего попадались бычки от сигарет, которые курил Даниил. Но кончилось это только тем, что Артемий был вынужден отнекиваться от пары предложений перепихнуться в этой самой беседке, проголодался и изрядно продрог, и только один раз уловил знакомый запах дыма, но его, кажется, всего лишь откуда-то принесло. Он оббежал темнеющий сад рысью, чтобы согреться, принюхиваясь к ветру, но не нашел никаких следов Даниила и вернулся в особняк.
Застать его в библиотеке не удавалось, и в кухне — тоже, и Артемий даже пошел вечером на оргию вместе со всеми и терпел чужие липкие руки на своей заднице и внутренней стороне бедер, пока не убедился со всей очевидностью, что Даниила там нет. Конечно, не было — да, у Даниила была железная воля, но он же явно был не в том состоянии, чтобы заявиться сюда и снова трахаться как ни в чем ни бывало. Или ему было уже лучше, но он просто не хотел больше пересекаться. Артемия тошнило от собственной глупости.
Не в силах его найти, Артемий, похоже, начал потихоньку сходить с ума — потому что Даниил виделся ему везде. Он возникал рамах висящих по коридорам картин на месте любого темноволосого юноши, и неважно было, что там еще происходило на холсте — погоня сатиров, кража быка, распивание вина или что-то похуже, он все равно укоряюще смотрел темными глазами. Статуи напоминали Даниила склоненными головами, или спинами, выгнутыми в граничащем с мукой экстазе, или жестами вцепившихся друг в друга рук. Хуже всего был тот барельеф. Артемий чуть не навернулся с лестницы, когда пытался пройти мимо с закрытыми глазами, чтобы не видеть Даниила, но конечно же, споткнулся и ударился локтем о перила, пытаясь за них ухватиться. Открыть глаза все же пришлось, и спускаясь дальше, он обреченно смотрел на ногу с напряженно вытянутым носком, притягивающую взгляд золотым блеском. Нога была орудием его казни. Нога тянула за собой картину, как Даниил сидел на лестнице, обреченно вцепившись белыми пальцами в ручки фарфоровой посудины. У него задралась штанина, открывая узкую лодыжку, и эта лодыжка, обтянутая черным носком на фоне алого ковра, намертво выжжена была в зрительной памяти Артемия. Надо было тогда поддаться порыву и хватать его прямо так, вместе с чертовой посудиной, и уносить прочь, и пусть ворота были закрыты, а Даниил бы наверняка сопротивлялся как мог и пытался пнуть его острым носком начищенного черного ботинка. Уж как-нибудь бы вышло с ним потом объясниться, да хоть на пальцах. Даниил заставлял его колебаться и обдумывать каждое слово, проник в его мысли так глубоко, что Артемий уже не был уверен, сможет ли когда-нибудь выкинуть его из головы.
Он представил на минуту безумную картину, что под масками культистов тоже начнет видеть лицо Даниила — мужчин, женщин, неважно, — как все они поворачиваются ему навстречу, и голые и одетые, и говорят одинаково знакомым голосом “здравствуй, Артемий”... хотя нет, нет, он бы звал его Бурах. “Бурах, идите к черту”. Даже в воображении Даниил смотрел на него строго и гневно, потом отворачивался, вскидывая острый подбородок. Не получалось вернуть того, который сидел над бумагами, опустив голову и сгорбив плечи, и иногда только поднимал взгляд — чуть искоса, наклоняя голову, усталый и с едва заметной озорной искрой. Стоило приложить силу, пытаясь вызвать из памяти другого Даниила, и в черные волосы впивались бесцеремонные пальцы, лицо бледнело, а вместо мягкой усмешки на губах возникала мокрая головка чьего-то члена.
Хотелось вымыть глаза. И мозги. И ужасно хотелось напиться, но Артемий не рискнул, чтобы не сделать еще хуже.
На рассвете он прокрался в библиотеку, рассчитывая, что в такое несусветно раннее время там можно будет застать разве что Даниила. Увы, его там, конечно, не было. К счастью, там не было вообще никого, только стояли неубранные бокалы на пустом подоконнике с явным отпечатком потной задницы и валялся на столе забытый кем-то лифчик с длинными висюльками на тонких золотых цепочках. Артемий не сильно надеялся на встречу — ему просто нужна была книжка, чтобы хоть чем-то забить полыхающий разум.
В спальне было кресло, слишком тесное для его роста, но он все равно забрался туда с ногами. Золоченые буквы на корешке почти совсем истерлись, ни название, ни автор ничего ему не говорили, да и издана была эта хрень от силы в десяти экземплярах, так что Артемий надеялся, что выбрал какой-то скучный и крайне специфичный справочник и скоро либо устанет и сможет наконец лечь, либо отвлечется и уснет прямо так. На первых страницах шла какая-то историческая справка с кучей дат и незнакомых имен, сложные архитектурные схемы, а потом он листнул дальше — и рефлекторно бросил книгу на пол.
Даниил смотрел на него с пожелтевшей страницы.
Несколько секунд Артемий раздумывал, не слетел ли и в самом деле с катушек. Потом перегнулся пополам, не вылезая из кресла, и осторожно поднял книгу, держа за уголок обложки, как будто она могла ожить и, извиваясь и блестя черной кожей переплета, вцепиться ему в руку.
Конечно, это был не Даниил. Мужчина просто был похож — фигурой, овалом лица, так же сосредоточенно хмурил черные брови. Судя по подписи на странице, это была репродукция какого-то старого портрета. Книга была про этот особняк. Про культ.
Артемий встряхнулся и принялся читать внимательнее. В самом начале были какая-то женщина и ее галлюцинации. Потом планы. Человек с портрета приказал строить этот особняк по планам своей прародительницы. В длинной и нудной исторической справке перечислялось его генеалогическое древо — его звали, конечно, не Данковский, да и книга была напечатана достаточно давно, чтоб там мог бы упоминаться Даниил. Но портрет был действительно похож на него, и тот рельеф с театральной лестницы был похож на него, и Артемий не сходил с ума, видя его черты в бронзовых женщинах и мужчинах, извивающихся в страстных позах — хотя не и все они были созданы по точному подобию основателей культа, но, соответствуя интерьеру, все же несли в себе какой-то общий отпечаток.
Артемий чувствовал, что сходит с ума, потому что Даниил знал.
Он знал, не мог не знать — учитывая, как жадно и быстро он перечитал всю рабочую библиотеку Исидора даже в то немногое свободное время, что находил в городе, да и, такое ощущение, что вообще все городские книги тоже. И наверняка, попав сюда, точно так же проглотил всю библиотеку культа — а времени у него здесь наверняка было куда больше. Даниил должен был найти эту книгу, изучить портрет и справочник и понять сразу, что его пытались завлечь сюда специально. Им нужны были потомки тех, кто стоял у истоков, неважно, насколько дальние, чтобы сделать с ними… что-то.
Артемий не понял, что именно — авторы описывали это намеренно расплывчато, чтобы, наверное, никто не смог украсть их извращенческие секреты, — но по коже от этого расползалось тонкой пленкой мерзкое холодное предчувствие, не сулящее ничего хорошего. Ни ему, ни тем более Даниилу.
Неважно было, что Артемий про него думает, или что чувствует, важно было, что ему угрожала опасность, а он с упорством бабочки бился об это стекло, хотя не мог не видеть, что его ждет пламя. Не мог ведь? Раньше Артемию как-то не приходило в голову сомневаться в умственных способностях Даниила, но в этом месте у него все чаще возникало ощущение, будто он малость повредился головой, а Даниил ведь был здесь гораздо дольше и, как ни крути, вел себя очень странно… Но он вел себя странно и перед отъездом. Надо было ему рассказать, предупредить — ну, насколько вообще было возможно, если уж Даниил знал обо всем этом больше него.
Бросив книгу куда-то на постель, Артемий бесцельно пометался по комнате взад-вперед. Даниил скрывался от него, нужен был какой-то предлог, чтобы можно было хотя бы просто поговорить сначала, а он либо все еще лежал больным, либо затаился в своей спальне и не показывался даже в столовой… Мысль была хорошей, и Артемий, резко остановившись, стукнул по ладони кулаком, а потом чуть не стукнул себя — за то, что не подумал об этом раньше. Если Даниил даже поесть не выбирался из комнаты, тем более следовало ему с этим помочь — и тогда, может быть, он наконец снизошел бы до разговора.

Утро было уже далеко не ранним, когда Артемий заявился в кухню и, пошарив в холодильнике и по шкафам, собрал немного еды на тяжелый серебряный поднос. Чувство все равно было такое, что он крадет, хотя ему вроде как дали право ходить и брать что угодно, — может, потому, что он все время оглядывался, не наблюдает ли кто. Но большая часть культистов, как он понимал, после очередной бурной ночи еще попросту спала, а послушники теперь не хотели иметь с ним дела, так что Артемий беспрепятственно выбрался со своей добычей обратно в коридор и зашагал в сторону главной лестницы.
Дорогу он, к своему несчастью, помнил хорошо. Придерживая поднос локтем, так что вычурная кованая ручка больно впилась в бок, он негромко постучал в знакомую дверь, подождал и постучал снова, но там было заперто и тихо — и он не мог определить, какая именно это тишина, когда некому ответить, или когда внутри затаили дыхание и ждут, пока ты уйдешь.
Артемий очень надеялся, что Даниил просто спит.
Поошивавшись в коридоре еще немного, он вздохнул и в конце концов потащился обратно на кухню, хотя бы вернуть посуду на место, раз уж не вышло. Он еще не дошел до того, чтобы, как остальные, бросать где попало бокалы и трусы.
Затея не сработала. Нужно было придумать что-то еще, хотя Даниил наверняка не мог прятаться от него вечно, но поселившееся в животе беспокойство все равно не уходило, как будто у них заканчивалось время. В книге были несколько лунных календарей и какие-то сложные диаграммы, но разобраться в них сходу не вышло, а дальше как раз шла мутная часть, суть которой культисты, должно быть, передавали друг другу устно. Не могли же они забыть смысл собственного плана.
Притворив за собой дверь кладовой, Артемий поставил поднос на морозильный ларь — это, конечно, был не здоровенный канделябр, но неудобная вычурная штуковина тоже немного начинала оттягивать руки, — осмотрел тарелку с нарезкой, вроде бы все еще приличную, хлеб и овощи, приподнял крышку на чашке с супом. Остывший бульон уже начал покрываться пленкой. Артемий вздохнул, подумал немного и решительно выпил всю чашку. Все равно не имело смысла выливать ее обратно. Подумав еще немного, он присел на ящик и принялся доедать хлеб и слегка заветрившееся за время хождений вареное мясо.
Он в глубокой задумчивости дожевывал мелкие разноцветные помидоры, когда услышал через дверь сердитые голоса. Один звучал знакомо — это была распорядительница цирка, Артемий еще все время забывал, как ее зовут, и потому избегал к ней обращаться. Второй он вспомнил не сразу — должно быть, если и слышал, то от силы раз или два, или издалека из какого-нибудь угла на оргии, — голос парня немного был похож на голос Даниила, какой-то неуловимо мягкий, но казался выше и более нервным. В отличие от него, Даниил старался говорить спокойно, пока его не начинало и в самом деле трясти.
— …думаете, все-то он знает?..
— Это не вашего ума дело, — отрезала женщина. Несмотря на комплекцию, ее голос падал как топор. Прислушавшись, Артемий различил шаги — яростно впечатывая каблуки в ковер, она, видимо, обошла стол, мужчина шел за ней, но в столовой был кто-то еще, полы едва заметно поскрипывали под весом. Должно быть, крепкий послушник или кто-то еще из культистов.
— Наш договор был другим! Вы обещали, что мне…
— Повторюсь, Виктор, это не вашего ума дело. Ваше было — сосать, но вы прососали, как видите, так что только справедливо будет, если он займет ваше место. Вы переходите на скамейку запасных. Вопросы?
— Вы думаете, он согласится послужить для вашего плана живой батарейкой? А если я расс…
Он замолк на полуслове. Раздался короткий удар, брякнула тарелка, что-то зашуршало, медленно опускаясь на пол.
Артемий замер, не рискуя ни вздохнуть, ни пошевелить лишний раз челюстью. То, что он слышал, совершенно точно не предназначалось для его ушей. И как ни хотел бы ошибиться, как ни пытался придумать другое объяснение — он понимал, чью судьбу обсуждали сейчас за дверью. Они расчеловечивали его намеренно.
Вот что осталось ненаписанным в книге.
Вот как культ хотел использовать Даниила.
— Запри его, — приказала женщина.

Артемий подождал, пока шорохи и шаги стихнут, потом еще немного; потом выковырял пробку из первой попавшейся винной бутылки, едва не отколов кусок стекла оттого, как яростно вкручивал штопор, отхлебнул немного и безжалостно плеснул себе на грудь, пачкая штаны и футболку. Так он смог бы в случае чего прикинуться пьяным — и надеяться, что это его бы спасло.
В столовой было пусто. Сервировка стола была почти такой же торжественной, как раньше, только одна из тарелок в ряду чуть сдвинулась да на краю скатерти осталось пятнышко крови. Должно быть, удар был очень сильным, но аккуратным. Оглядевшись, Артемий пальцем поправил тарелку обратно и сбежал из столовой так быстро, как только мог.

Дверь все еще была заперта. На этот раз Артемий убедился, потому что подергал ручку, — а еще невозможно было услышать, но он слышал, чувствовал внутри чужое затаенное дыхание и сердцебиение. Частящее.
— Ойнон. Даниил. Открой.
Это не помогло. Артемий не мог сказать, как именно, но точно знал, что Даниил сейчас стоит внутри, может — даже прямо за порогом, и знает, что Артемий стоит по эту сторону, приникнув к двери головой. И снова ждет, пока тот уйдет.
— Я знаю, что они с тобой сделают. Почему они тебя взяли.
Дверь открылась. Артемий даже не слышал шагов — видимо, Даниил и правда стоял прямо за дверью, так что просто распахнул ее, бесцеремонно сгреб его за залитую вином футболку и втянул внутрь — и сразу же запер дверь снова, оставив ключ торчать в замке. Артемий едва не споткнулся от неожиданности, вваливаясь через порог, и одним взглядом окинул спальню — идеально убранную, с аккуратной стопкой бумаг и книг у микроскопа — как будто, коротая время в своем добровольном заточении, Даниил только и делал, что наводил здесь порядок. Корсета видно нигде не было, и хотя логика подсказывала, что он может лежать в шкафу или вот в сундуке для секс-игрушек, где ему и было самое место, против воли в голову лезла мысль — корсет на Данииле. Даниил в корсете. Артемий с усилием выкинул эту картину из головы — во-первых, нельзя было из-за этого провалить важный разговор, во-вторых, держась от него за пару шагов, Даниил заступил ему поле зрения. Подсвеченный вечерним солнцем из окна, он скрестил руки на груди и так отчетливо ощетинился, что от его присутствия будто начинало колоть кожу.
— Вы здесь новый участник, вам бы никто подробности не излагал. Значит, вы куда-то влезли, и если будете чересчур много говорить, вас ждут неприятности. Я говорил вам убираться отсюда, Бурах? Хотя можете на вопрос не отвечать.
— Все так. Влез, — признал Артемий, едва удержавшись от того, чтобы примирительно выставить ладони. Он подозревал, что Даниила этот жест может разозлить сильнее, и заставил руки безвольно повиснуть вдоль тела, чтобы выглядеть спокойным и безопасным. Он ведь пришел поговорить. — Я же всегда влезаю в неприятности. Мы с тобой не договорили в прошлый раз…
— К делу, Бурах.
— Я рад, что тебе уже лучше. Но ты не думал, что с тобой сделают в следующий раз? Что, если тебя…
— Все еще не понимаю, вам-то какое до этого всего дело, — огрызнулся Даниил, вскинув голову.
— Я говорил. Я беспокоился о тебе, — вывалил Артемий. Короткое “я” жгло язык злой перчинкой, и если в прошлый раз он прикрывался тем, что за Даниила беспокоились его подчиненные, или отец, или кто угодно еще, то теперь это казалось бессмысленным. Он признавал — он, Артемий, тревожился за Даниила. Это было, конечно, неверное слово, но он ведь решил, что об остальном рассказывать лучше и не стоило — хотя бы пока. Потом, кто знает…
— Вы же так просто не отстанете, да? — вздохнул Даниил с наигранным сокрушением, отворачиваясь от него и сжав пальцы так, что рукава белой рубашки, казалось, пошли трещинами. — Я понял. Я объясню — на пальцах. У меня была лаборатория в столице. “Танатика”. Мы исследовали предотвращение смерти.
— Ты говорил. У тебя не было времени сказать больше.
— У меня не было желания, Бурах, — отрезал Даниил, сжимая пальцами переносицу. — Нет его и сейчас, но вы же не отстанете. Вы, скорее всего, докопались и до причин ее закрытия, и того, ради чего я вообще приехал в вашу безвестную дыру, которую вы по какому-то недоразумению называете городом… Но это все неважно потому, что суть остается прежней — мне нужны были убедительные материалы для подтверждения перспективности моей работы, а не тот бардак, который у вас там творится. Я стараюсь не допускать в своей работе недочетов. По крайней мере, больше не допускать…
Он мог говорить так и про город, и про оргию. Слушая его отповедь, Артемий все пытался поймать его взгляд, зацепиться, коснуться хотя бы глазами, раз уж коснуться руками было нельзя, но Даниил все время будто уклонялся. Нервно расхаживая по комнате взад-вперед, разве что не хлеща хвостом, как тигр, он мог ведь хоть раз посмотреть в ответ, но почему-то избегал этого и то оборачивался к окну, то опускал голову, будто мог найти ответ где-то под ножкой кровати.
— Там я этого не получил, — заключил он злобно. — Получу здесь.
— Даже если ты здесь и останешься?.. — вздохнул Артемий безнадежно. Нормальные методы убеждения не работали, он видел это еще в прошлый раз и все равно не мог не попробовать, но если они заканчивались, переходить приходилось на низкие приемы. — Отец спрашивал про твою статью.
— Статью, — раздумчиво повторил Даниил и скользнул глазами в сторону, отступил на шаг. Будто ему хотелось уйти, но Артемий стоял в его же комнате, и у него не было путей к отступлению. Видимо, поэтому он перешел в нападение:
— Я не звал вас сюда, заметьте. Вы приперлись сами. Почему вы не понимаете, когда я вам говорю уехать, вы что, Бурах, тупой? Или вы правда пьяны, а не прикидываетесь?
Артемий начал терять терпение. Но он сам сюда влез, сам тыкал палкой в змеиное логово, так что отступить тем более не мог. Пальцы сжались в кулаки, он это чувствовал, но только медленно выдохнул и сказал сурово:
— Тебя спасать отсюда надо. Я ради тебя человека убил.
— Вы из-за меня многих людей убили, — мстительно напомнил Даниил. Это была правда, но с его стороны жестоко было выкручивать действия Артемия во время эпидемии, чтобы использовать как аргумент в споре. Особенно учитывая этого спора суть.
— А если тут с тобой что-то случится, — начал Артемий снова, поворачиваясь лицом вслед за его перемещениями, но ярость кольнула в бок, и он сбился и с шага, и с мысли: — Если тебя убьют, и что будет с твоими, мать их, исследованиями?
Даниил коротко хохотнул.
— Бурах, а об этом-то вы почему беспокоитесь? Вы что же, думаете, я вам их доверил бы, что ли? Вы думаете, я не найду, кому передать свои наработки? Кажется, вы в курсе, что у меня вообще-то есть подчиненные, и им, к счастью, хватит интеллекта, чтобы…
Улыбающийся, с растрепанной челкой, по которой, как оранжевая искра по обугленному полену, перебегал луч заходящего солнца, он был вопиюще, сногсшибательно красив — и так же вопиюще, невыносимо безумен.
— Ты что, их методичку про вечную жизнь в стране ебучего экстаза дочитал только до слова “жизнь”? Из тебя аккумулятор делать собрались! Батарейку!
Артемий, не выдержав, схватил его и тряхнул за плечи. Теперь Даниил на него посмотрел — черный, прямой горящий взгляд опалил лицо на секунду, как будто Артемий заглянул в револьверное дуло, — а потом он поднял руку и коротко ударил его по запястью жесткими пальцами. Шлепок ощущался как пощечина, и хотя пришелся по руке — лицо вспыхнуло, и Артемий разжал пальцы и отступил на полшага, в замешательстве коснувшись щеки. Даниил продолжал смотреть на него, прищурившись.
— Да, Бурах, — сказал он спокойно, — если надо, я согласен быть использованным как человеческая батарейка. Если это значит, что человечество в конечном итоге победит смерть, я готов.
— …ты спятил?
— Вы и правда тупой, Бурах. Я столько раз предлагал, советовал и приказывал вам проваливать, тем более если вам тут так все плохо, но вы зачем-то продолжаете рассказывать, как я неправ, и действовать мне на нервы. Какого черта вы все еще здесь, Бурах? Что — вы — здесь — делаете?
Даниил резко шагнул вперед, едва не наступив ему на ногу, и обвиняюще ткнул пальцем в грудь, как будто вдруг перестал бояться, что Артемий снова его тронет, ударит или вообще что-то с ним может сделать. Это было так — глядя в его белое от злости лицо, Артемий невольно отпрянул, оставил руку на секунду бесцельно висеть в воздухе. Горло царапнуло непрошеное, неуместное “Даня”, и он проглотил было это слово горьким угловатым комком, скрепя сердце — а потом выдохнул и перестал удерживать края расходящейся по нему трещины.
— Даня, — повторил Артемий четче, хотя голос начал хрипеть. — Я тебя люблю.
Сбилось. На секунду он даже успел поддаться безумной надежде. И сердце, и дыхание, он это видел, весь Даниил на секунду сбился, в темных глазах расплылись зрачки на секунду — и сразу же сошлись в точки, взгляд стал сухим и невыразительным. Артемий снова смотрел в оружейное дуло.
Потом Даниил открыл рот и продолжил еще ровнее, чем раньше:
— Соболезную. С этим к мозгоправу. Если отступить сейчас, то все, что было до этого — было зря. Моя работа пойдет прахом. Опять. Вы думаете, я могу себе это позволить?.. Вы думали, видимо, что хорошо меня знаете, Бурах? Нет. Мое исследование первично. Остальное неважно.
Артемий продолжал стоять в оглушительной тишине, отделенный, как мечом, длинной полосой оранжевого света от тонкого силуэта напротив, сказочного существа в белой рубашке, присыпанной, как сахаром, переливающейся в солнечном луче пылью. Облегчение, которое он испытал на секунду, когда вывалил наружу тянущую и жгущую нутро тайну, сразу же растаяло, и он остался выпотрошенным и холодным под острым, как скальпель, черным взглядом. Даниил снова начал улыбаться. Все еще гневно сводя брови, недоброй высокомерной улыбкой, как человек с портрета в книге, как злое отражение самого себя. Надо было что-то сказать, перебить его, переспорить, перекричать, в конце концов, но Артемий потерял дар речи.
— У вас все?
Даниил, кажется, снова ждал, пока он уйдет. Теперь со скукой во взгляде. В ушах звенело. Медленно, как контуженный, Артемий повернулся к нему спиной и вышел в коридор, чуть не выронив ключ, и только отстраненно отметил, что за этим, наверное, Даниил и оставил его торчать в замке — чтобы снять с себя труд выпускать незваного гостя наружу.
За его спиной ключ тихо повернулся в замочной скважине.

Артемий будто оглох. Кто-то его спрашивал о чем-то, как-то трогал, но слова и прикосновения просто обтекали его бессмысленной водой, и если и что-то отвечал на них, он не помнил.
Добравшись до отведенной ему комнаты, он сел на незаправленную постель и долго молча смотрел в стену. Онемение отпускало голову и тело постепенно, и вместе со звуками его место занимала колкая боль. Все казалось бессмысленным.
Он просидел в комнате остаток дня и большую часть следующего, выбравшись только однажды под утро, когда чувство голода стало нестерпимым и подавило остальные. Нужно было чем-то забить голову, чтобы не давать себе снова думать по кругу одни и те же ненужные мысли. Но заняться картошкой или углем, или любой другой тупой физической работой, ему бы сейчас скорее всего не дали — а то бы и выгнали, должно быть, за пренебрежение такой благостью от культа, — а идти и трахаться с кем попало было невыносимо. Да и стало бы от этого, должно быть, только хуже.
Бутылку вина Артемий, конечно, умыкнул, но она помогла только проспать часть дня, и пришлось снова пытаться вернуться к чтению. Та черная с позолотой старинная книга так и осталась лежать на маленьком столике у лампы, и Артемий только глянул на нее с опаской, снова забираясь в кресло. В этот раз он старался подыскать что-то интересное, но библиотека предлагала помимо порнографии и рассусоливаний про божественный экстаз только собрание классики, как из списков чтения на лето за всю программу литературы, и оставалось только выбрать менее нудный роман и с возможно меньшим количеством сносок на французском.
Конечно, это не помогло.
Строчки прыгали перед глазами, и поверх книги опять виделся Даниил — как он стоял посреди комнаты и глядел на Артемия горящими черными глазами в ожидании, пока тот уйдет, и сразу же — как он на лестнице сидел, неподвижный и белый, как та ебучая статуя, или лежал бы под канделябром, раскрашенный, как венами, цветными дорожками воска по бледной коже, и его безжалостно трахали с двух сторон. Жестокое воображение почему-то очень ярко рисовало, как неистово ходит кадык на его бледном горле, пропуская вглубь чужой член, и Артемий в отчаянии вдавил основания ладоней в глазницы, чтобы за посыпавшимися искрами перестать видеть эту картину.
Да он же даже не видел Даниила голым.
Помогло, минуты на три, потом черные круги перед глазами рассеялись, и в следующем видении Даниил возник снова, уже одетый в свой обычный костюм и рубашку, стоя коленями на бархатной подушке и сжимая по стволу члена красными натертыми губами и обеими ладонями.
Артемий бросил книгу и устало уткнулся лицом в колени.
Какого черта он вообще сюда притащился?..
Он ведь мог убраться отсюда, прямо сейчас. Даниил просил его об этом несколько раз прямыми понятными словами, а не мягкими иносказаниями, как делал обычно, если хотел вежливо уйти от разговора. С культом бы Артемий уж как-нибудь разобрался, в крайнем случае — вырыл бы подкоп под воротами, ему не впервой было упорно воплощать в жизнь даже совершенно дурацкие планы, вроде той истории с постройкой лодки, после которой даже Лара неделю сидела дома в наказание, а Гриф так и не нашел утонувший картуз.
Всплывшая мысль о друзьях только добавила горечи. Уезжая, Артемий попрощался с ними очень размыто и, конечно, не объяснил — куда. Как и Даниил. Он представил, как снова возвращается в родной город — на этот раз не вываливается ночью через дверь грузового вагона прямо в траву, а сходит на перрон из пассажирского, как нормальный уважаемый человек, — но один. Без Даниила. Никто, конечно, не знал, куда его понесло, отец не стал бы рассказывать об этом без его просьбы — и все равно в воображении встреченные на улицах горожане смотрели на него с укором, как будто знали все и осуждали за возвращение ни с чем, даже несмотря на его репутацию, заслуженную в борьбе с эпидемией. Хотя их презрение Артемий еще мог бы пережить, черт бы с ними, не впервой было терпеть косые взгляды, да и со временем стало бы лучше, — но чего он стерпеть не мог, так это мысли, что Даниил останется здесь. Что с ним продолжат делать неописуемые вещи, и хуже всего, он сам будет это делать с собой.
Сам расчеловечит себя ради своей цели.
Артемий не мог его остановить на этом безумном пути к саморазрушению и бросить тоже не мог.
Он попытался представить, как было бы, если бы он догадался тогда, бесконечно давно, месяц назад. Если бы ему пришло в голову поймать на себе задумчивый черный взгляд, так же долго глядеть в ответ и подойти ближе, спросить, коснуться рукой плеча… Согласился бы Даниил встречаться с ним еще там, когда все закончилось? Позволил бы поцеловать себя на мосту или под желтым фонарем в аллее позади театра, или только в темноте ночи в сквере за Омутом, после того как погаснет последнее выходящее в их сторону окно… Были бы книги на латыни и фармакокинетика степных трав, длинный бледный палец, стучащий по странице с непонятными формулами, весенняя пыльца на ботинках и долгий, до хрипоты и ночи спор о методиках лечения да чего угодно, хоть насморка… если бы только Артемий понял раньше. Но он смотрел и не видел.
Все равно это все не имело смысла, потому что романтические картинки, которые он пытался вызвать в своей голове, привычные мирные виды города, обычные нежные жесты, все это в какой-то маленькой вероятности могло бы случиться, будь Даниил нормальным. А Артемий любил его как есть — ненормального.
Ему нравился бы Даниил с мягкой улыбкой в полумраке комнаты, освещенной только фонарем с другой стороны улицы, неловко расстегивающий пуговицу на рубашке. Нравился бы перекинутый через стол, или прижимающий его к шкафу так резко, что с верхушки посыпались бы пыльные книги. Нравился бы одетый, нравился бы голый, закидывающий на его бедро длинную угловатую ногу, таким же неловким похотливым движением, как на том рельефе над лестницей. Всклокоченный и злой с револьвером на опасной улице, спокойный над бумагами, бледный и с мокрыми натертыми красными губами. Артемий хотел его, жадно и отчаянно, и даже если холодом оседала в животе отвратительная мысль, что Даниила здесь, должно быть, каждый вечер трогали чужие руки, трахали другие люди — даже залитым по горло чужой спермой все равно его любил.
Он с силой вжал в пах ладонь, сам не зная, хочет унять или еще больше распалить возбуждение, и воображение вдруг нарисовало узкую лодыжку Даниила и черный сверкающий квадратный носок ботинка, подошвой которого он плавно надавливал Артемию на скрытый пижамными штанами член.
Даниил был неостановим. Что бы Артемий ему тогда ни сказал, он равно уехал бы и поцеловал разве только на прощание, на станции, прежде чем занести свой чемодан в поезд, и все закончилось бы примерно так же, как сейчас. Последний разговор это просто проявил с отчетливостью лакмусовой бумажки. Следовало отбросить остатки надежды, закрыть глаза, но все равно маленький яблочный червячок точил изнутри сердце — а вдруг бы нет? Вдруг бы остановился? Вдруг бы Артемий успел перехватить его до того, как он ушел в этот штопор?..
Он ведь сказал — цель важнее. Он не сказал “а я тебя нет”.
На красной изнанке век Артемий видел, как Даниил трахает его — придерживая за бедра, размеренно, слишком медленно, и строго покачивает пальцем, стоит ему неосторожно потянуться к члену. Одетый, раз уж воображение сдавало и отказывалось рисовать его голым, так что смялась рубашка и съехал шелковый шейный платок, и кончая, Артемий представлял, как сбивчиво шлепает по взмокшей коже бедра пряжка расстегнутого ремня.
Он перекатился набок в постели. Ему не нужны были все те причиндалы для удовольствий, сиротливо лежавшие в сундуке. Ему нужен был Даниил.

Но сидя в добровольном заточении, Даниила он бы не встретил. В конце концов Артемий, внутренне вздохнув, выбрался из комнаты обратно в полуголое, пахнущее потом, сексом и алкоголем общество культистов, тем более что к нему уже приходили стучаться в дверь с требовательным вопросом — Айвен, мол, что-то тебя не было на прошлой оргии, и на позапрошлой, ты на радостях заболел?

Через закрытые двери доносились голоса и скрежет передвигаемой мебели — театральный зал украшали и обустраивали перед большой и особенно торжественной оргией. Сегодняшняя должна была проходить в малом зале, тесном, темном и с небольшим подиумом вместо сцены. Артемий плохо помнил, где он расположен, потому что только раз побывал там на прошлой неделе и занят был в основном перетаскиванием диванов и статуй и мыслями, как бы разыскать Даниила. С тех пор почти ничего не изменилось — разве что он спускался туда в процессии культистов, одетый только в тряпку и маску, которая все время съезжала на один глаз, и Артемий в конце концов сдвинул ее на макушку, открывая лицо. Мысли остались те же. Он перестал прятаться в комнате от мира, смог заглянуть в библиотеку, проверял вечером сад, дрожа на ветру и жалея, что не надел загодя свитер, но Даниила не встречал, так что оставалось надеяться поймать его только на оргии.
Подиум был освещён, и на нем стояла высокая лежанка на ножках, с покатой мягкой спинкой, обитой бархатом, как и вся остальная мебель здесь, и пока пустая. Артемий принялся шарить взглядом в толпе, но даже для его острого зрения было слишком темно, и ему пришлось двинуться по залу, огибая низкие кресла, вежливо касаясь обнаженных плеч или протискиваясь между задниц.
Не то чтобы он на что-то надеялся. Даниил донес свою позицию вполне ясно. Артемий был бессилен как-то поколебать его, и все равно его неостановимо тянуло попытаться еще раз — если не поговорить, то хотя бы коснуться рукой или взглядом в обреченной попытке пробудить в Данииле что-нибудь человеческое.
Так и не найдя в полумраке знакомый силуэт, Артемий сдался. Чтобы не вызывать подозрений, он уступил чьим-то настойчивым рукам и позволил обнять себя ногами, — и в этот момент услышал знакомый голос.
Запрокинув голову, Даниил лежал с приподнятыми бедрами на высокой бархатной конструкции, и крепкий культист в рогатой маске уже трахал его медленными плавными движениями. Давящий луч софита падал на его живот и пах, выставленные на всеобщее обозрение. Бледная кожа с россыпью мелких родинок будто светилась, и когда мужчина раскачивал бедрами, входя глубже — мягкая тень обрисовывала на ней выпуклость.
Зачарованный, Артемий двинул бедрами вместе с ним.
Воображение проигрывало перед живым обнаженным Даниилом — такого оно просто не могло нарисовать. Его длинные ноги легко покачивались при толчках, теряясь в темноте, так что можно было только угадать очертание голени и и костлявой лодыжки, узкая талия прогнулась по форме бархатной подложки — можно было лишь надеяться, что ему там удобно. У него уже стояло, и на животе под головкой поблескивало крошечное влажное пятно смазки. От того, как по-хозяйски обхватывали его бедра чужие руки, как безотказно он принимал в себя чей попало член, Артемия охватывала болезненная злость, одновременно поднималось тяжелым жаром в паху и животе, а глаза будто посыпали перцем, но отвести взгляда он не мог.
Лениво, бархатно постанывая, Даниил протянул руку и приласкал член парой движений, провел ладонью ниже, по груди, до границы пятна света. В полумраке его полуприкрытые глаза казались влажными и совершенно черными. Перекатив голову по подложенной подушке-валику, он снова застонал, облизал губы и натолкнулся взглядом на Артемия.
Даниил едва заметно переменился в лице.
Артемий уже научился замечать — учитывая даже, как мало, в сущности, они успели поговорить — просто чуть сошлись брови, качнулись ресницы, и Даниил отвел взгляд. Как будто ему было неловко. Как будто он считал себя… виноватым? Но он же ничего не сделал Артемию. Нельзя было приказать сердцу, а все остальное Артемий сделал сам, и был здесь тоже по собственной воле, и некоторые вещи, наверное, просто нельзя было изменить так же, как нельзя было заставить землю из тяжести под ногами стать над головой легким куполом. Он не знал, о чем думает Даниил, и решил, что не будет думать об этом вовсе — он просто сделал все, что мог, и теперь оставалось только плыть по течению, глотая ощущения, как сладковатую речную воду, и не думать ни о чем вообще.
Артемий продолжал следить, как культист все сильнее вбивается в Даниила, подражая его движениям и ритму — сознательно, а может, нет, он не был уверен, ему было все равно. Он смотрел, как часто поднимается грудь Даниила, осыпанная бисеринками пота, мягко движется перечеркнутый дорожкой темных волос низ живота. Как длинные пальцы поглаживают влажную розовую головку. Подрагивают от толчков бедра. Как его взгляд мечется по потолку и потом, как намагниченный, снова опускается на Артемия.
Даниил приоткрыл губы, закусил их и повернул голову сильнее, резче двинул рукой по члену. Его внимание, жаркое и острое, ощущалось на коже лучом прожектора. Артемий был рад, что его скрывает сумрак зала, но знал, что Даниил видит его, смотрит на него, и против воли проваливалось в грудь острое лезвие надежды — что не все потеряно. Что если попытаться еще раз, может, получится достучаться до него, что он оглядится и поймет — до чего довел себя в погоне за своей целью. Что можно будет его спасти.
Догадывался Даниил про его мысли или нет, но продолжал цепляться за Артемия взглядом, закусывая губы, а его мягкие стоны становились все короче, и в них понемногу проступала хрипотца. Все еще отвернув лицо к Артемию, он выгнул шею сильнее, с явным усилием стараясь удержать глаза открытыми, но безуспешно — они закатывались. Он вздрогнул и раскрыл рот. Артемий почти ощутил на коже и еще больше хотел бы ощутить его губами — беззвучный выдох, с которым Даниил кончил. Жемчужно поблескивая, струйка семени сбежала по напряжённым мышцам его живота и груди, и Артемий с силой толкнулся бедрами сам, кончая так, что на секунду у него заложило уши.
Потом он услышал все сразу — влажные шлепки, вздохи, разговоры, — и вздрогнул от требовательного щипка за грудь. Женщина, в лоно которой он погрузился и так замер, ждала продолжения.
Артемий отвлекся на секунду, чтобы вместо члена вложить в нее пальцы и продолжить движение, но когда поднял взгляд — Даниила уже не было.

Механически двигая рукой, Артемий пялился еще некоторое время на пустую лежанку, промятую и, должно быть, еще теплую, с влажным следом на приподнятом конце. В душе была такая же бархатная пустота, его действия были бессмысленными, движения были бессмысленными. Закончив, Даниил мог бы спуститься в зал вместе со всеми, лечь с кем-то еще или просто сесть в кресло и выпрямить отходящие от напряжения ноги, посмотреть теперь из зрительного зала на то, как его место вниз головой занимает рыжая женщина, хихикая, когда маска перекосилась и съехала ей на нос.
Артемий знал, что он так не сделает. Он просто ушел, и не стоило ждать его или искать в темноте среди раскачивающихся спин и поднятых ног.
Артемий тоже ушел. Надежды у него не было, это чувство он смог прогнать прочь, выкинуть из гудящей головы, но все равно осталось ее подобие — неуловимое, как касающийся кожи взгляд.
Может, на следующей оргии у него бы получилось.

***

Даниил мрачно расстегивал пуговицы на рубашке. Сегодняшнее мероприятие было слишком серьезным, чтобы можно было отделаться одними только руками, тем более что ему снова была там отведена главная роль. Проснувшись в середине дня, он мог бы и не одеваться до нужного часа вообще, это все равно было абсолютно бессмысленно — все равно пришлось бы раздеться обратно. Раздражала одна мысль о том, чтобы шествовать по коридорам в одном плаще на голое тело, а список отвратительных и раздражающих вещей и так последнее время был невыносимо длинным. Начинаясь с непроходящей головной боли, которую даже анальгетики не сняли, а только низвели до тихого зуда под сводом черепа, по нарастающей в нем шли плохие самочувствие, настроение и черная сырая темнота за окном, болезненно давнее отсутствие связи с Танатикой, ради которой сейчас он собирался на оргию, необходимость в принципе на эту оргию тащиться, общаться с остальными персонажами этого представления, сама суть этой проклятой оргии — и сверху тот факт, что ему приходилось не то форсировать исследование, не то попросту пустить его под откос. Он, конечно, попытался настроить отправку всех подготовленных материалов Серафиме сразу же, как только ноутбук подключится к сети, но не мог знать сейчас наверняка, что это сразу сработает. Приближался финал, и Даниил просто не мог закончить свою работу так размеренно, как ему бы того хотелось.
Не думал же он в самом деле передать наработки на хранение Бураху.
Бурах вообще шел отдельным пунктом, вне списка. Даниил даже на какое-то время поверил, что он нормальный. Что он принял все к сведению и свалил отсюда к чертовой матери, раз уж пропал и несколько дней о нем было даже не слышно — потому что не было уже никаких сил его держать подальше. Даниил мешал ему жить, а он Даниилу — работать. Обещанный прием с осмотром Грандмастера Даниил банально и позорно проспал, неосмотрительно смешав антигистаминные, жаропонижающие и все остальное, что он тогда, почти не глядя, закинул в себя в надежде, что хотя бы какие-то из таблеток успеют подействовать. То ли у грандмастера и в самом деле был такой невероятно плотный график, то ли положение Даниила в рядах культа опять оказывалось недостаточно почетным для следующей аудиенции — в конце концов, его бы могли и разбудить — но ему снова приходилось работать над своей репутацией. В отсутствие Бураха он мог выдохнуть и спокойно этим заняться.
О, прошлая оргия уже показала, как он ошибается.

Малый зал был душным, но в нем хотя бы не гуляло такое эхо, как в большом с его пафосной театральной сценой, так что звуки чуть меньше действовали Даниилу на нервы. Желая побыстрее расправиться со своей задачей, он деловито взобрался на стойку и раскинул ноги. В основании луча прожектора танцевала пыль. Даниил лежал вниз головой. Под ним темнел опрокинутый потолок, а над ним в море обнаженных человеческих тел покачивались золотистые маски сектантов, следя за представлением чёрными прорезями глаз. Зная, что этого от него ждут, он сжал в ладони член, чуть отклонив в сторону, чтобы не закрывать играющее по животу пятнышко тени, и мягко застонал.
Его сегодняшний партнер был высоким и крепким — Эдвард, кажется, или Говард, Даниил всего однажды встречался с ним за пределами зала для оргий и не мог сейчас вспомнить точно. Взявшись за подвздошные гребни, он поправил задницу Даниила, чтоб войти удобнее, — руки хотя бы были сухими и горячими. Прикосновение осталось скорее приятным. Луч света елозил по его груди и напрягшимся мышцам живота. В голову лезли непрошеные мысли — похожа ли ширина плеч. Есть ли на них веснушки. Грубее или мягче касались бы ладони. Сильнее ли чувствовалось внутри движение члена. Он был похож фигурой на Артемия Бураха, и это мешало Даниилу отрешиться от собственного тела и сосредоточиться на представлении.
Он не видел Бураха несколько дней. Не то чтобы это было так удивительно после их последнего разговора. Должно быть, тот уехал. Или сбежал. Даниил очень надеялся, что Бурах смог отсюда сбежать. Тогда можно было бы позволить себе на минуту представить…
Даниил сдался. Глядя сквозь ресницы, он представил себе — чуть длиннее пальцы, тяжелее костяшки, светлее торчащие над рогами маски непослушные вихры. Немного шире грудь и не такая черная поросль волос на ней. Его жалкая ментальная гимнастика дала плоды. В низу живота потянуло, следующий толчок отдался сильнее. Рост был почти такой же, и если еще прищуриться…
Даниил повернул голову и насадился на светлый немигающий взгляд хищного животного.
Среди колышущихся спин и бедер Артемий Бурах смотрел прямо на него.
Даниил просто застыл на секунду, чувствуя, как от холодного осознания неконтролируемо сжимается тело и жаркое тянущее проникновение становится болезненным. Он все равно не мог бы себе позволить отреагировать — ни на сцене, ни вне ее — и только отвел взгляд, продолжая поддерживать спектакль, контролируя голос, чтобы хотя бы стонать ровнее. Остаточное изображение плыло по темному потолку, выжженное на сетчатке — Артемий смотрел на него без осуждения, без неприязни, а с жадным…
Вожделение. Даниил заклеил это ярлыком “вожделение”, отвел ему место в коробке с самыми грязными картинами своей памяти, попытался задвинуть в самый темный угол, и все равно чувствовал, как картонные края занимаются и тлеют, обжигая пальцы, и душу заволакивает едкий дым сожаления. Он не мог бы, не должен был принять признание даже под дулом пистолета, да даже если бы он сам держал этот пистолет направленным на Артемия Бураха. Впрочем, Даниил подозревал, что даже будь оружие под рукой, выгнать тогда Артемия это бы тоже не помогло. Пришлось ранить его иначе. Нельзя было давать ему лишнюю надежду, нужно было хоть попытаться не затягивать его глубже, не делать больнее… Хотя это ведь все равно оказалось бесполезно, кто бы смог Артемию запретить, раз уж он сам решил оставаться тут и наносить себе моральные травмы, продолжая смотреть, как Даниила распинают на чужих членах.
Продолжал ведь?..
Сначала Даниил решил, что ему показалось, попытался отвлечься, но взгляд против воли возвращался обратно, и картинка снова жгла глазное дно, показывая — это не совпадение. Артемий следил за ним взглядом, подстраивал свое движение под ритм ходящего в нем члена, и эта синхронность стирала расстояние и границы, отдавалась в паху пульсирующим тяжелым жаром. Даниил задержал дыхание, чтобы не сбиться, и уцепился свободной рукой за край подушки. Ему казалось, что стол раскачивается под ним, что раскачивается вся комната, и только горящий голубой взгляд держал его пришпиленным к бархатной подложке за живот, как бабочку из коллекции насекомых иглой, только засаженным по основание членом — и уже неважно, что чужим.
Все, на что хватило ему оставшегося самоконтроля — падать в оргазм молча.
Как только смог вдохнуть снова, Даниил облизнул пересохшие губы и быстро соскользнул со стойки, неловко переступил онемевшими ногами и нырнул вбок, в темноту за ширму, оставляя своего безымянного партнера дотрахивать остальных претендентов на его место. В этот раз он выполнил свою задачу, но бегство с оргии было от этого ничуть не менее позорным. Бегство от Бураха. Даниил не знал, о чем с ним говорить. Он все сказал в прошлый раз.

Но с той оргии еще можно было сбежать.
Даниил потратил остаток ночи и изрядную часть следующего дня, пытаясь хоть что-то придумать. Цель, ради которой он вообще ввязался во это бесконечное извращение, ждала его сегодня в конце долгого изнурительного марафона, и он не должен был отвлекаться. Он смог отдохнуть, привел в порядок голову и готов был выжать из своего тела все что можно. При мысли о минетах все еще нехорошо сжималось горло, но с этим Даниил бы тоже справился, он был готов ко всему, и только что делать с Артемием, так и не смог решить, так что просто устало надеялся, что получится избежать встречи. В сегодняшней оргии должен был участвовать весь культ вплоть до последнего послушника — если не с сексом, так хотя бы торжественно нести свечи, лингамы и прочие сакральные порнографические предметы, когда процессия двинется из малого зала в большой для открывающего ритуала, — и в толпе было бы так легко разминуться, потеряться или просто избежать взгляда. По крайней мере, пока Даниил не оказался бы снова центральным элементом церемонии… но к этому моменту ему уже будет не до Артемия.

Если бы только с Артемием что-то было легко.

Даниил нашел его взглядом почти сразу, как только вошел в зал. Пока он медленно шагал по проходу между составленных диванов и извивающихся тел, Артемий плавно раскачивался в кольце рук лежащей под ним полной блондинки и между бедер крепкого культиста — Даниил мог бы без труда вспомнить имя, но не стал позволять себе этого усилия. Он пока не заметил крадущегося в полумраке Даниила, так как был повернут в другую сторону и сильно занят. Артемий брал член — пытался, по крайней мере, хотя для начинающего и неплохо. Он чересчур уверенно втянул в рот головку, потом, видимо, слегка поперхнулся и наклонил голову, неловко скользя языком по стволу, — свечи стояли сзади, свет только припорошил ему щетину и угол челюсти, но Даниил мог представить, как он щедро и неаккуратно заливает все слюной. Он сам почувствовал слюну — и сглотнул. “Соблазнительно” никогда не входило в число слов, которое он осмелился бы применить к Артемию, но это было именно так, это заставляло все же вспомнить, что и как ему нравилось, чего хотелось для себя хотя бы в укромной тьме на задней странице мыслей — и в то же время зрелище вспарывало глаз осколком зеркала. То, как чужие руки касались его, как по-хозяйски сжимали бока, как чужие пальцы ерошили отросшие светлые вихры, казалось неестественным до дрожи, но хуже всего было не это.
Артемий был здесь из-за него. Артемий признавался ему в любви — Даниил сдался и сыпанул едким натром в порезы, дав себе додумать это слово. Даниил довел его до такого, и теперь для него самого применимо было бы разве что слово “чудовище”. Он ведь все время говорил, что это все ради работы. Непорядочно было вообще общаться с ним, и зачем только…
Артемий смотрел на него.
Не отрывая взгляда, Артемий облизал головку члена, качнул головой, вбирая глубже, пытаясь что-то сказать глазами и всем этим медленным выразительным движением. Даниил вздрогнул.
Его опалило и поплавило, как будто в мозгу разом перегорели предохранители, и к острому душному запаху пота и выделений примешивался терпкий дух тлеющего пластика. Он горел. Все вокруг горело синим пламенем.
Даниил отвернулся, чувствуя, как щелкнуло что-то в шейных позвонках, скинул плащ и шагнул вперед, утопившись в водовороте голых тел.

***

Форма была знакомой, а ощущение все равно непривычным. Все же Артемий если и держал член, то в руках и свой, за редким исключением, и сейчас, пытаясь уместить чужой во рту, неловко поворачивал голову. Получалось разве что запихать или уж сразу поперхнуться. Вряд ли дело было просто в неудобной позе — он навис над культисткой, опираясь коленями и локтем, свободной рукой держался за чье-то волосатое бедро, и еще очень не хватало третьей руки придержать ствол члена, все время норовящего выскользнуть. Он был не мастер этого дела. Должно быть, для этого нужно было куда больше практики. Вот Даниил бы смог — протянулась мысль колючей проволокой, — у него практика была, он бы делал это красиво, склоняя голову с растрепанной челкой, взблескивая глазами, как будто отпивал из бокала вино, а не прикладывался к устью ржавого крана, вытянув руку, чтобы нажать на скрипучий рычаг колонки. Изящно, как делал все остальное. Как он там, ведь они почти не виделись снова…
Артемий приподнялся на локте и в этот момент почувствовал между лопаток взгляд, горячий, как жало паяльника. Даниил смотрел на него.
Первым побуждением было — наклонить голову и посмотреть в ответ, раскрыть губы, стремясь повторить плавное развратное движение Даниила-из-воображения — потому что вживую никто не смог бы сделать так, как он. И Артемий тоже не мог, мог только пытаться ласково втянуть ртом чужой член, показывая — я стараюсь. Я тоже могу так. Смотри, тебе понравится.
Даниил вздрогнул и отвернулся.
Разочарование пробивалось холодом даже сквозь горячие ладони, бесстыдно сжимающие его бока и задницу, осело горечью на языке, забивая вкус. Артемий закрыл глаза. Должно быть, у него все же поехала крыша от этого места. Как иначе ему вообще могло такое прийти в голову — он что, всерьез пытался впечатлить любимого человека тем, как хорошо сосет кому-то постороннему?..
Но Даниил если и впечатлился, то не так. Неправильно. Он ведь должен был бы тогда смотреть на Артемия с отвращением — но смотрел с чем-то неясным.
Даниил был прав. Это было механическое трение тел. Артемий опять забыл, кто с ним и с кем он, мужчиной или женщиной. Важно было другое. Черный, бессмысленный, горящий взгляд Даниила, как тогда, в луче света на бархатном столе. То, как быстро он отвернулся. Что-то не сходилось. Артемий видел это, как каким-то шестым чувством видел, что у того старика скоро начнет болеть сустав, даже если хромота еще почти незаметна, что бледность у младшей послушницы может быть из-за проблемы с почками. Линии, так это называл отец — но ему многие вещи мог подсказывать опыт, а у Артемия опыта было намного меньше, и может, он действительно видел скрытое.
Некоторые вещи Даниил не говорил словами. Некоторые вещи он говорил — опущенными ресницами, острым плечом, свертком с хлебом на углу бесконечного рабочего стола в Омуте, рукой, протянутой к тюремной койке, чтобы помочь подняться. Даже если вслух звучало “немедленно перестаньте топать и не загораживайте мне свет”, или опять что-то нудное из его чертовой свистящей сквозь зубы латыни.
Пусть и поздно, но Артемий видел.
Поднимая голову, он искал Даниила взглядом в полумраке и наконец нашел снова, ложащегося на длинную бархатную кушетку в петле чьих-то рук. Чувство все не уходило, щекотало искрами по внутренней стороне кожи, что может быть, получится достучаться еще разок, беспочвенное, безнадежное. Даниил не стал бы устраивать сцену здесь. Может, если не получалось сказать ему словами, то получилось бы сказать иначе.

Культистка под Артемием кончила, а он, задумавшись, все еще нет, и не сразу высвободился из потных объятий обоих своих партнеров, которым хотелось продолжить вечер. Помня, где последний раз видел Даниила, он двинулся по залу в том направлении, украдкой разминая сведенное плечо и чувствуя холодок по все еще влажному стоящему члену, несмотря на царящую духоту.
Даниил раскинулся на той же кушетке, опустив голову на руки, пока над ним трудился липкий коротышка, усердно работая бедрами и покраснев до самой лысины. Кушетка тряслась и, возможно, даже поскрипывала. Даниил лежал безучастно, только слегка подергиваясь под резкими толчками, и в шуме зала его мерные бархатные стоны таяли и терялись. Лысый явно заканчивал свое дело и, когда Артемий подошел, уже замер, слегка подрагивая и уткнувшись лицом в острые бледные лопатки. Артемий постучал его по плечу, жестом попросил поделиться долей экстаза и помог встать. Даниил так и не поднял головы.
Он не обернулся даже, когда Артемий оперся коленом на диван рядом с его бедром, наклонился и осторожно поцеловал выступающий позвонок на загривке — только слегка развел ноги, как будто выполнял какую-то инструкцию. Болью кольнуло оттого, что такой покорный он был, должно быть, потому что ему диктовала это методичка проклятого культа. Он был уже и растянут и смазан, бери и пользуйся — и Артемий взял, притершись бедрами к узкой поджарой заднице с созвездием родинок на крестце. Горячего, мокрого и все еще в чужом семени, потому что готов был уже и на это, Суок побери его душу. Должно быть, входя, он неосторожно толкнулся внутрь слишком сильно, и Даниил неровно вздохнул. Глаза он так и не открыл, и темные ресницы отчеркивали их, как будто перо процарапало бумагу и чернила растеклись широкой пушистой линией. Артемий перекатился на бок, придерживая его за талию, перевернул, укладывая на себя, и Даниил запрокинул голову ему на плечо, устало, безвольно.
— Даня, — мягко сказал Артемий, не надеясь, что в шумном зале его услышат сквозь чужие стоны и вздохи.
Даниил распахнул глаза, едва заметно вздрогнул и молча скользнул взглядом по потолку, неловко поднял колени. От резкого движения он сразу же съехал в сторону. Артемий ожидал, что он может попытаться уйти, и перестал удерживать его, с сожалением провел ладонью по вздымающимся ребрам, отпуская, — и тут понял, что Даниил упирается пятками в гладкую обивку. Как будто пытаясь насадиться удобнее.
— Даня, хороший мой, — попробовал он снова, огладил ладонью узкую бледную грудь, задев случайно острые соски, потянулся к паху и поймал в ладонь налитый горячий член. Даниил вскинулся и оскалился, как будто готовил отповедь, но только блеснул зубами в полумраке и закусил губы, отвернулся снова. Артемию показалось, что он успел услышать сдавленное “а!..”, или что-то длиннее, но в шуме и круговерти чужих стонов легко было ошибиться, и он не стал переспрашивать. Он качнул бедрами плавно, давая Даниилу устроиться на себе, ткнулся носом в короткие мокрые волосы за ухом, коснулся губами соленого изгиба ушной раковины — и понял, что не может удержать язык за зубами.
Здесь, среди хаоса чужих голосов и движений, так близко, что любое слово запечатлевалось теплым дыханием на коже и оставалось только между ними двумя, его вдруг прорвало болезненной правдой, которую он так старательно упрятывал подальше в сердце.
— Мой, — повторил он, чувствуя, как сердце замирает от щемящего восторга и ужаса перед собственным нахальством — казалось, Даниил сейчас должен снова одернуть его, взвиться и напомнить Артемию едко, что он был и есть только свой собственный, но Даниил дрогнул, цепляясь за его запястье, и насадился на него сильнее.
— Любимый мой, хороший, люблю тебя, — зашептал Артемий, двигая рукой и скользя губами по его уху вниз к шее. Хотелось и говорить, и целовать одновременно, и Артемий никак не мог выбрать что-то одно, то и дело смазывая слова губами о его кожу. — Какую бы дичь ни творил, все равно люблю, ничего не могу сделать.
Даниил всхлипнул и дернулся, и свободной рукой Артемий перехватил его, покрепче прижимая к себе.
— Всего люблю, и с книжками умными, и с латынью твоей, — продолжил он быстрым шепотом, промахиваясь мимо уха влажным дыханием и все ускоряя ритм, — и с чужими членами в горле тоже люблю, ты самый лучший, хороший мой…
Даниил мотнул головой — то ли не хотел слушать, то ли просто извивался в обещанном треклятом экстазе. По шее у него цвели пятна чужих засосов, и Артемий не удержался, приложился тоже, чуть прихватил кожу зубами — не след оставить, а попробовать, как на вкус. Отдавало потом и солью — и хотелось думать, что это все же его, настоящий вкус, а не оставшийся осадок после чужих касаний.
Даниил застонал.
Звучало странно — по сравнению с бархатным баритоном, которым он постанывал тогда с высоты этой дурацкой мягкой стойки, голос поскрипывал, обрывался, пускал петуха. Некрасиво. Неизящно. Как будто ему плевать было, смотрит ли кто или слышит.
Пока Артемий над этим дивился, Даниил вдруг больно сжал пальцы его на запястье и потянул выше, заставляя прижать руку к вспотевшей коже. Артемий не мог не послушаться, расслабил испачканную смазкой ладонь и тут почувствовал, как что-то едва заметно, ритмично толкается в нее сквозь стенку живота. Следуя коротким стонам Даниила и движениям его бедер. Его член.
Артемий сбился с ритма. Рука соскользнула, и он попытался вернуть ее на место, задыхаясь, сталкиваясь пальцами с рукой Даниила и продолжая бессмысленно повторять на ухо:
— Хороший, хороший…
Даниил замолк посреди стона, судорожно вдохнул и сжался на нем. На руку плеснуло горячим. Артемий невольно рыкнул, сжав зубы, и беспорядочно задвигал бедрами. Даниил кончал на него, на нем, с ним вместе, и больше ничего вокруг не существовало.

Из безмысленного блаженства ему пришлось выпасть рывком, когда Даниил двинулся. Артемий все еще обнимал его поперек груди и живота, позволяя лежать или скорее растечься по себе — так расслабленно Даниил повис на нем, уронив по обе стороны руки и все еще хрипло дыша. Двинулся он не по своей воле — крепкие культисты подняли его за плечи и за лодыжки, и он дернулся, распахнул шалые глаза. Артемий, не задумываясь, с рыком перехватил его крепче и прижал к себе.
— Ну-ну, дорогой мой, — погрозил пальцем стоящий над ними обоими грандмастер. За его спиной стояли еще несколько адептов в масках, и судя по ширине их плеч — они готовы были к сопротивлению. — Вам стоит вспомнить, где вы находитесь — мы, конечно, закрывали глаза на ваше поведение, до определенных пределов… Но вы ведь знаете, чем это может закончиться? Ладно ведь для вас, но для него?
Угольная яма. Должно быть, он намекал на труп, спрятанный в угле в котельной, он знал, что Артемий сделал, и угрожал сделать с ним то же — по крайней мере, так Артемий подумал сначала, а потом Даниил покорно спустил с кушетки босые ноги, прикрыл глаза слипшимися темными ресницами и уцепился за протянутые предплечья. Его практически унесли, он не в силах был стоять ровно, а Артемий только и мог что смотреть ему вслед — обернется ли? Не обернулся.
Вот теперь он поверил. Позволил себе поддаться надежде. Это было зря. Вся оргия встала поперек горла, Артемий попытался отдышаться, сжимая зубы, но не смог, поднялся и ушел оттуда, напялив чью-то первую попавшуюся под ноги накидку.
Только захлопнув за собой дверь комнаты, он в бессильной ярости стукнул кулаком по стене. Разум говорил, что все, дальше уже тянуть нельзя, он уже все перепробовал, и если не удалось выкрасть отсюда Даниила до сих пор — то нужно хотя бы успеть вернуться целым самому. Если весь культ был занят в их чертовом торжественном ритуале, то лучше шанса у него не было.
Но он не мог, не мог этого сделать.
Он сел на мятую постель и в мрачном раздумье схватился за голову.

Из размышлений Артемия вырвал донесшийся снаружи высокий крик.
Судя по времени, оргия уже должна была подходить к концу. Он решительно распахнул дверь и тут же понял, что уже опоздал, увидев на полу длинный исчерна-багровый след, как если бы кто-то волок по коридору четвертину бычьей туши. В воздухе разливался теплый медный запах крови. Откуда-то издали все еще лилась уже привычная ненавязчивая музыка, но крики стихли, их сменило влажное, выжидающее молчание. Артемий прислушался и различил под ним странный хруст.
Он не менее решительно вернулся в комнату, натянул свитер и распихал по карманам самые нужные вещи, а потом осторожно, заглядывая за угол, прежде чем войти дальше, двинулся в сторону кухни. Там были неплохие ножи. Нужно было срочно найти Даниила, но без ножа, кажется, было уже не обойтись.
Особняк был неприятно безлюдным. В нескольких местах обои вспучились, их приподнимало что-то извилистое, как проросшие древесные корни. Лампы изредка моргали. Ему очень повезло добраться до кухни незамеченным, понял Артемий, когда попытался срезать путь, свернув к главной лестнице, и в конце коридора увидел в сумраке, что оставило тот мокрый след. Как будто ожила одна из скульптур из малого зала для оргий, та, что с тремя рядами грудей, отрастила длинные многочленные ноги и теперь охотилась на людей. Лунный свет из окна переливался по голой спине, груди колыхались, когда она наклонялась и с чавканьем погружала переднюю часть туловища во вспоротый живот одного из сектантов. Эту статую он помнил, у нее вообще не было головы, но жрать ей это не мешало.
Артемий сжал в кармане рукоятку ножа и тихо отступил в боковой коридор, чувствуя, как по коже ползет холод и поднимаются дыбом волосы на загривке, но тварь его, видимо, учуяла, подняла тупую шею с капающими ошметками плоти, повернула в его сторону и с хрипом втянула воздух. Он быстро огляделся, слушая, как приближается неуверенное постукивание костлявых ног. Выходящее в сад окно в конце коридора было забрано декоративной кованой решеткой. В ряду дверей спален одна была приоткрыта, Артемий скользнул в нее, бесшумно затворил за собой и тут заметил на ней следы когтей. Похоже, что-то, уцепившись за створку, выбралось отсюда.
За его спиной совершенно обычную спальню, со шкафом, широкой кроватью и ящиком для сексуальных приспособ, украшал вертикальный провал в стене, обрамленный толстыми фиолетовыми не то корнями, не то венами. Кресло рядом было опрокинуто, но журнальный столик стоял как ни в чем не бывало, и холодный туман из портала смешивался с уютным желтым светом настольной лампы.
Из-за двери донеслось всхрюкивание безголовой твари.
Артемий прислушался — портал не издал ни звука — и шагнул в него.

Жужжание лампы пропало. Его сменил тихий механический гул, на грани слышимости, но медленно просачивающийся в кости, и стоны и вздохи — с разных сторон, но где-то вдалеке. Артемий стоял в тумане по колено. Темная стена за его спиной поблескивала, вздутые лиловые вены расчерчивали ее поверхность и уходили в дымку портала. Подумав, он коснулся пальцем неприятно влажной, будто потной поверхности, и она выровнялась медленно и неохотно, как несвежее мясо. Пахло сыростью, кровью и поверх всего — сексом, терпким духом совокупляющихся тел.
Все еще сжимая рукоятку ножа, Артемий еще раз прислушался, не донесется ли что-то из спальни по ту сторону, и осторожно вышел из сумрачного закутка.
Левее от него тянулся коридор, поросший теми же отвратными лиловыми корнями, снизу покачивались светящиеся головки чего-то похожего на плесень. Поперек на полу, неловко закинув руку под голову и уставившись пустым взглядом в темноту потолка, валялся обнаженный мужчина. В тусклом синюшном свете он казался бы мертвым, даже если бы не уходил почти до пояса в вертикальную деформированную пасть, вросшую прямо в стену. Не отрывая взгляда от многорядных волнистых губ, сквозь которые беспорядочно торчали длинные конические зубы, Артемий все же наклонился и проверил у него отсутствие пульса. Он его помнил. Послушника звали Ник, он при каждом удобном случае хвастался, что смог попасть сюда за скульптурные балетные бедра, и переходил на жалобы на порученную работу по дому. Не суждено ему было научиться чистить картошку.
Следя взглядом за неподвижной пастью, Артемий закрыл ему глаза, поднялся и двинулся в другую сторону, на стоны и механическое гудение.
Сбоку от него стена то и дело пересекалась угловатой, явно металлической вставкой или проваливалась в очередную темную бесформенную нишу. Пол бугрился корнями и вспучивался округлыми, почти ему по пояс сгустками лоснящейся плоти. К одному он пригляделся и тут же пожалел, различив по нижнему краю очертания оплывающей человеческой руки — на пальце до сих пор тускло поблескивало кольцо. Скорее всего, это был уже не послушник, а кто-то из посвященных членов культа.
Коридор расширился перед поворотом, Артемий заметил движение и поначалу замер.
То, что он принял за уродливую колонну и собирался обогнуть, было статуей. Она тоже напоминала какое-то из украшений особняка, но вырастающее из той же мягкой одутловатой плоти, которая покрывала стены. На изогнутый острый член, неестественно торчащий из середины живота статуи, головой была насажена женщина, и окровавленный конец выходил у нее откуда-то из основания черепа. По пути он повредил горло, и стон получался слабым и сиплым. Судя по цвету слипшихся волос, это была Билкис. Она все еще слепо и безжизненно мяла руками опухшие бедра статуи.
Артемий осторожно обошел ее, стараясь не приглядываться. Главным было то, что среди живых и мертвых тел ему до сих пор не встретился Даниил — и тлеющий в груди уголек надежды слабо вспыхивал с каждым новым опознанным как “не он” культистом. Место давило на мозги и как будто на все органы чувств сразу, и только эта надежда влекла его дальше по хлюпающим коридорам, вместо того чтобы свернуть в первый же попавшийся открытый портал и рвануть подальше от проклятого особняка. Пока у него был шанс найти Даниила — он упрямо тащился вперед, не позволяя себе задуматься о том, что будет делать, если найдет мертвое тело. Ему просто нельзя было терять самообладание.

Не только статуи и чудовища что-то напоминали Артемию. В самом изгибе коридора было что-то знакомое, будто его ноги не нащупывали путь на неровном полу, а повторяли, только поверхность должна была быть другой, паркетом или мягким ковром…
Выйдя в подсвеченную болезненно-голубым каверну, он понял.
Гудящие колонны с голубыми кристаллами, обвитые между колких механических деталей пульсирующими венами, поднимались там же, где поднимались увенчанные электрическими канделябрами колонны в центральном холле. Справа и слева изгибалась лестница, вместо мраморных перил окаймленная шипами и порослью шевелящихся щупалец. Стоны и хлюпающие влажные звуки доносились сквозь шипение и тихий навязчивый гул, как раньше — сквозь музыку. Провал под лестницей, дышащий туманом и запахами человеческого тела, пота и мяса, чернел так же, как арка, ведущая в залы для оргий.
В чудовищном мире по ту сторону портала был все тот же особняк, такой же огромный, еще более уродливый.
Артемий знал, где искать Даниила.

Прислушиваясь, он осторожно, но быстро пересек открытое пространство, нырнул в темноту арки — и вместо двери уперся ладонью в склизкие, плотные мышечные створки, неестественно теплые. Преграду пересекала неровная вертикальная щель. Артемий вытер влажную ладонь о штанину, но пытаться просунуть туда руку не стал. В темноте он не мог различить, были ли у этой конструкции зубы.
От осторожного укола ножом она подернулась бесцельной дрожью, как медуза, и снова застыла.
Стоя в ее мускусной тени, Артемий позволил себе полминуты подумать. Ему надо было попасть вниз — или в этом мире, или в другом, но Даниил все еще был где-то там, в залах для оргий. Оставалось только надеяться, что никто не сожрал его и он еще не оплыл горой бесформенной плоти.
Здесь Артемия все же слегка замутило.
Вдохнув ртом тяжелый кисловатый запах, он встряхнулся и вернулся в холл. Возвращаться назад смысла не было, если по коридору в том крыле настоящего особняка бродило многогрудое чудовище. Никто не стал бы создавать проход в другую реальность за креслом в углу чьей-то спальни, грандмастер не зря торжественно обставлял церемонию — портал должен был открыться в главном зале, может, прямо на сцене. Вместе с ним, должно быть, открылось несколько порталов поменьше — где попало. Просто нужно было найти один из них.
Артемий заглянул в коридор, ведущий в левое крыло, но почти сразу тихо попятился обратно. Часть чавкающих звуков доносилась оттуда, существа не то ели, не то, судя по движению спин, трахали распластанное на полу тело. По крайней мере, это точно был не Даниил — в тусклом сумрачном свете вокруг виднелись обрывки одежды. Пришлось двинуться к искривленной, поросшей костными шипами лестнице. Поколебавшись, Артемий протянул руку и коснулся липкой поверхности стены. Перила при близком рассмотрении выглядели еще хуже, а торчащие по низу щупальца словно только и ждали шанса обмотаться вокруг лодыжек. Проверять эту мысль он не собирался.
На втором этаже гудение слышалось сильнее. Козла в статуе заменял какой-то чудовищный собрат с торчащими во все стороны рогами странной округлой формы. Всегда закрытый кабинет грандмастера в этой реальности не имел двери вообще, в темном провале виднелся отблеск синеватого света, по полу тянулись клочья тумана. Не приглядываясь к странным механическим конструкциям в стенах, Артемий поспешил туда.

В настоящем особняке дверь пришлось вышибить ногой. У него не было терпения искать ключ.
Зря, конечно — существо набросилось на него почти сразу. Другое. Явно меньше размером и без грудей, как увидел Артемий, когда сбросил с себя тело и с усилием вытянул ушедший между ребер нож. Тварь успела продрать в свитере дыру на боку и залить рукав кровью такого ядовито-фиолетового цвета, что он успел подумать о кислотных ожогах, как в известном фильме. К счастью, дрянь оказалась просто липкой и с вонючим серным душком.
На этот раз ему повезло, но шум поднимать все же не стоило — по крайней мере, такой, чтобы заглушить все еще звучащую снизу музыку. Двери парадного входа были распахнуты, и сквозь них дышала глухая осенняя ночь. Тихо, как мог, Артемий сбежал обратно по главной лестнице и нырнул в арку, не задерживаясь нигде дольше чем на взгляд, чтобы убедиться, что никто не вцепится ему в задницу. В темных коридорах по пути снова пришлось перешагивать через мертвые тела, но он уже не останавливался для осмотра. Даниил точно не валялся бы где попало, нет, он был слишком важен для культа, его не отпустили бы просто так… Артемий с усилием выкинул эту мысль из головы.

В главном зале его все же не было. Свечи в канделябрах оплыли, пламя подергивалось, как будто танцуя под музыку. На пустой сцене лежал опрокинутый пюпитр. Половину зала занимала зияющая дыра в полу, обрамленная уродливыми щупальцами и выростами. С одного края, зацепившись ножками, в туманную пустоту свисало бордовое бархатное кресло. Здесь же нашелся грандмастер — точнее, его верхняя половина, насаженная на поднявшийся из пола изогнутый каменный член. На лице у него застыло выражение бессмысленного экстаза, оборванная золотая мантия почернела, пропитываясь кровью. Нижней половины поблизости видно не было, и Артемий не хотел думать, кто и что с ней сделал. Он осторожно попробовал носком ботинка ближний край дыры, и обманчиво мягкие щупальца слегка зашевелились под подошвой.
Артемий отошел на пару шагов и решил поискать другой вход.
Пришлось добраться до малого зала, где все еще стоял душный терпкий запах секса, лишь слегка сдобренный кровью. Здесь не повезло лысому — голый, как был, он так и остался лежать поперек проломленного дивана. Зато повезло Артемию — обойдя его, он с трудом протиснулся в узкий пролом в стене, почти без щупалец и прочей дряни, и снова вывалился в темные сырые закоулки потустороннего особняка.
Здесь было хуже, плотный воздух как будто отдавал на вкус какой-то мерзостью, тихий гул отдавался в голове такой же тихой зудящей болью. Из коридора сочился свет — там покачивали длинными шишковидными соцветиями неестественные, но не такие уж отвратительные растения в его рост. Соцветия жглись даже сквозь одежду, как быстро обнаружил Артемий и был вынужден осторожно обходить их, прижимаясь к липкой стене и ругаясь сквозь зубы. Проклятая заросль перекрыла ему кратчайший путь обратно к цели.

Наконец войдя в главный зал с той же стороны, где в реальности был главный вход, он облегченно выдохнул и тут же задохнулся.
Мягкий желтый отблеск свечей, сочащийся из настоящего особняка, придавал залу привычный, почти уютный вид. От раззявленной глотки портала к сцене торжественным караулом тянулись два ряда вздутых груд человеческой плоти, бледных и увитых синими венами. В пятне тяжелого красного света откуда-то из-под высокого свода на сцене возвышались три трона — два были пусты, а в центре…
— Даня, — выпалил Артемий вслух, забыв про осторожность, и рванулся вперед, огибая вздыбленные щупальца и горы плоти.
Издалека выражения лица видно не было, но это был несомненно он — разложив бледные руки по подлокотникам, обнаженный Даниил сидел на троне, запрокинув голову и раздвинув острые колени. Руки и ноги у него были на месте. Ничего не растеклось в бесформенную массу. Боясь пока верить глазам, Артемий неловко поднялся по торчащим вбок шипам, заменявшим в этой реальности боковую лесенку на сцену. Его беспокоило темное щупальце, обвернутое вокруг шеи Даниила. И другое, глубоко уходящее в раскрытый рот.
Даниил был жив. Он сидел, прогнув спину дугой. Грудь поднималась и опадала, влажная от пота кожа будто слегка светилась в полумраке. Мышцы бедер и икр застыли в зримом напряжении, живот был приподнят, стоящий член тяжело пульсировал, роняя с потемневшей головки бесконечные капли смазки, и только руки лежали расслабленно, с мягко свернутыми пальцами. Горло рефлекторно вздрагивало в попытке не то сглотнуть, не то сопротивляться вторжению. Щупальце мерно ходило в нем поршнем, по изгибу играли неровные мокрые блики, в уголках рта поблескивала скапливающаяся слюна. Даниил тихо, спокойно дышал носом. Глаза у него были плотно закрыты.
— Даня, — позвал Артемий, на этот раз намеренно, но негромко, наклонился к нему и заметил еще одно — как медленно скользнула легкая выпуклость под кожей живота. Под слоем мышц. Снизу вверх, потом обратно. Как будто что-то двигалось в нем, толкаясь изнутри сквозь брюшную стенку, ритмично, как… Артемий вспомнил ощущение, и его передернуло ознобом от макушки до копчика, заломило зубы, встали дыбом волоски по телу.
Как толкался ему в ладонь собственный член, когда Даниил, извиваясь на нем и заходясь стоном, прижимал его руку к своему животу. Уродливая, неестественная пародия, чудовищная насмешка над тем, что они делали всего несколько часов назад — что-то вырастающее прямо из трона трахало покорное тело Даниила, проступая наружу, слишком большое и бесформенное, чтобы быть чьим угодно членом.
Казалось бы, после того, как Даниил при нем блевал спермой, а он сам прошел пару коридоров из дышащей плоти, видел ожившие чудовищные скульптуры, сожранных или превращенных в груды оплывшего мяса людей, он уже не должен был чему-то удивляться, но все равно от ужаса и отвращения скручивало внутренности. Артемий сжал зубы, наклонился ближе и осторожно тронул немеющей рукой закрытое веко, сдвинул вверх пальцем. Темные глаза закатились так, что видно было только край радужки. Дыхание осталось ровным. Даниил не отреагировал.
— Даня, — потерянно повторил Артемий, все еще касаясь ладонью его неподвижной головы.
Ни на что больше его не хватало.
Он нашел Даниила. Точнее, его тело. Потому что никакого Даниила здесь не было, это действительно был пустой сосуд, поднесенный чудовищам и бездушным отросткам, даром что все еще сохранял форму человека. Казалось, что из груди сейчас вырвется что-то, то ли крик, то ли сокрушенный хохот, но Артемий разомкнул губы, и с них сорвался только прерывистый выдох.
Темно-каряя радужка, все еще ушедшая глубоко под веко, едва заметно скользнула в сторону, словно пытаясь уклониться от застывшего взгляда Артемия и касания его руки. Второе глазное яблоко тоже тихонько повернулось под закрытым веком. Пальцы на подлокотнике шевельнулись.
Больше ничего не произошло.
Артемий отступил на шаг, выдохнув еще раз, ровнее, потом вернулся и проследил рукой упругую синевато-черную петлю, охватывающую горло Даниила. Отходя откуда-то от спинки трона, она была холодной и склизкой, как угорь, но ложась на кожу, набирала тепло тела и становилась отвратительно липкой. Артемий попытался было осторожно просунуть под нее пальцы, щупальце ускользнуло и тут же сердито сжалось. Даниил поперхнулся и тихонько захрипел. Глаза и руки остались неподвижными, но отросток в животе дернулся сильнее и зловеще проступил сквозь левый бок.
Артемий отдернул руку, отскочил назад, слушая, как снова выравнивается его дыхание, и медленно опустился на корточки сбоку от трона, закрыв лицо.
Испачканные в слизи ладони все еще отдавали рыбой.
— Даня, блядь. Даня…
Он не мог объяснить, откуда знает это, но был уверен — Даниил все еще был.
Как же тебя теперь отсюда вытащить, сказал Артемий про себя. Мысль обрезать щупальца ножом он отмел сразу — может, это и сработало бы, не будь Даниил насажен на них, как… как… Да на хер, подумал он в конце концов, решительно протянул руку и ободряюще погладил окостеневшую в судороге лодыжку, надеясь, что Даниил хотя бы самую малость ощущает его присутствие.
“Дождись меня”, — подумал он и встал.

Толстые венозно-лиловые корни отходили пучком от задней стороны трона и, прирастая к полу, извивами расползались вокруг. Казалось, они слегка пульсируют в ритм с пронизывающим гудением, но Артемий не стал их трогать, чтобы проверить. Следя за их направлением и прислушиваясь к размеренному хлюпающему звуку, с которым щупальце двигалось в горле Даниила, он обошел трон кругом, потрогал вспухшую стену в попытке понять, кажется ли ему, или с одной стороны гул и головная боль накатывают сильнее. Он не ошибся. Так и казалось, что за свисающим с потолка мхом, или что это опять была там за дрянь, окажется та же комната за кулисами, с протертым местами деревянным полом, разложенным по столу мелким реквизитом для предстоящей оргии, вазоном искусственных цветов и забытой в спешке тележкой для уборки. С электрощитком, которым в реальном особняке всего лишь переключали освещение на сцене. Гудение шло оттуда, где среди плесневело-черных наростов и бронзовых пластин из стены торчал ряд угловатых металлических стержней — в мире чудовищ был свой щиток. Артемий огляделся и, с трудом уместив пальцы среди шипов и извивов, попробовал отжать книзу один рычаг.
Гул стал чуть тише.
Артемий прислушался внимательней. Ему казалось, что добавился какой-то новый едва заметный звук, но надсадный гул все еще резонировал в голове и мешал сосредоточиться. Раздвинув рукой висящую в проходе поросль, Артемий бросил взгляд на сцену и торчащие на ней троны — нет, освещение не отключилось — вернулся и с усилием отжал другой рычаг.
Первый дрогнул и вернулся на место.
Зато Артемий услышал — между лязгом одного и другого — короткий тихий хрип и болезненный стон. Бросив рычаги, он метнулся обратно на сцену, намотав на шею и плечи нити липкого мха, и склонился над Даниилом так, чтобы не побеспокоить сжимающее его горло щупальце. Поза изменилась — раньше запрокинутое лицо было обращено к потолку, теперь он едва заметно повернул голову, ровно лежавшая на подлокотнике рука сместилась и уцепилась пальцами за край. И изменилось движение — Артемий смотрел несколько секунд, чтобы убедиться, потом осторожно потянулся и коснулся горячего потного живота.
Не показалось. Внутри все еще что-то двигалось, но толчки стали неравномерными, как будто в механизме не хватало поршня или западала клавиша в пианино, оставляя в мелодии короткую пустоту. Он не уловил этого глазами, но четко чувствовал ладонью. Рычаги управляли не светом — ими управлялся чудовищный трон, а значит, Даниила все же можно было с него спасти.
Стонать Даниил уже перестал и снова затих, почти беззвучно сглатывая движущееся щупальце. Артемий надеялся только, что не причинил ему вреда. Он повозил рукой о свитер в тщетной надежде сделать ее чуть чище и стер пальцами дорожку слюны, идущую от растянутых губ по белой щеке.
Глаза под закрытыми веками дернулись. Даниил шевельнул пальцами и чуть сильнее отвернул голову в сторону. Будто уходя от прикосновения.
Теперь Артемий узнал движение, и что-то подпрыгнуло в груди так, что на секунду он задохнулся. Даниил тихо отдергивал ладонь после слишком крепкого рукопожатия — краснея, из неловкости. Даниил так же молча пытался отстраниться от него тогда, после той проклятой оргии, цепляясь за дверь в попытке устоять на ногах и словно пытаясь в себя самого завернуться от стыда. Ему было плохо, и ему была нужна помощь.
Артемий коротко погладил его большим пальцем по щеке и снова оставил, чтобы повыдергать из стены все эти чертовы рубильники.
Если б только они не возвращались на место.
Он попробовал взяться сразу за два и услышал, как Даниил звучно всхлипнул с трона, не то от боли, не то от наслаждения, — но этого было недостаточно, и Артемий все равно не смог бы бросить рычаги, чтобы пойти его снимать. Нужно было искать другой способ.

Кусая губы в раздумье, Артемий спустился с возвышения и принялся обходить зал, выискивая в полумраке то, что могло бы ему пригодиться.
Отодрать от стены металлическую пластину подходящего размера не вышло, они как будто вросли во влажную, сочащуюся испариной поверхность или уходили слишком глубоко в ее толщу. Ощетиненный мягкими щупальцами, похожий на рваную рану край портала тоже ничего хорошего предложить не мог. Поодаль за аллеей оплывающих гор плоти попался еще один сохранивший форму человек, но раненный так, что Артемий не стал приглядываться — он лежал, будто пытаясь убежать подальше от сцены. Бледный и темноволосый, он чем-то неуловимо напоминал Даниила, и от этого дергало под ложечкой тревогой и немного болезненным облегчением.
Чуть дальше под ноги попались обломанная золоченая ножка кресла, тускло поблескивающая в душной багровой темноте, подушка, явно попавшая сюда из реальности большого зала, и еще через несколько минут шатаний Артемий нашел то, что искал — отличный канделябр, в точности как тот, который держал тогда на своей первой оргии. Тяжелый бронзовый стержень так же удобно ложился в руку. Часть свечей, видимо, выпала, когда он проваливался в портал оттуда сюда. Артемий выдернул оставшиеся и, закинув канделябр на плечо, порысил обратно. Если даже постараться забыть про сумасшествие вокруг, его начинала изводить ноющая головная боль.

Из канделябра вышел отличный рычаг. Заклинив его в металлических конструкциях на стене, Артемий навалился на него всем весом, со скрипом отжимая книзу тугие рубильники зловещего трона. Гудение в голове взорвалось на прощание, почти заглушая лязг, с которым все вырубилось, и в наступившей мокрой тишине остался только легкий звон в ушах.
Даниил подавился и громко захрипел, задыхаясь.

***

Он знал все и одновременно не знал ничего, покачиваясь в бескрайнем розовом ничто на грани оргазма, но неспособный его достичь. Его не было, и это безмыслие почему-то наполняло рот приятным и самую малость химическим вкусом. Хотя он и не знал, что такое “химический”.
Он просто существовал — в протекающей его насквозь волне, на пронизывающем его существование стержне.
Пока что-то не изменилось — мимолетное ощущение, будто лежишь с закрытыми глазами и на оранжево-красной изнанке век видишь чью-то тень, когда человек закрывает солнце, и сначала просто хотелось, чтобы тень убралась, но не хотелось ради этого даже поворачивать голову. Против воли вспомнилось, что у него есть голова, есть глаза, но тень не уходила, настойчиво вползала в сознание, и он вспомнил. Он знал этого человека.
Артемий.
Он попытался отвернуться, потому что вместо света вспыхнуло и обожгло изнутри что-то, чему названия не было, но терпеть это было невыносимо и хотелось только всплыть в бессознательном бульоне, перестать существовать снова, забыть, забыть.
Тень исчезла.
Потом его будто дернуло за ногу обратно ко дну, насадило сильнее, так что из наслаждения ощущение стало ближе к мучительному, но в голове на секунду прояснилось. Он вспомнил…
Он вспомнил, как с гордостью опускался на холодное каменное сиденье трона, с гордостью и облегчением — потому что добился своей цели, потому что в следующие несколько секунд должен был познать и подарить другим секрет вечной жизни, и потому что больше он своей работой, самим своим существованием не ранил бы Артемия Бураха. Даниил позволил себе насладиться этим чувством, горьким, но честнее обещанного экстаза, а потом решительно раскрыл губы, впуская в рот лиловое, поблескивающее в тяжелом красном свете щупальце, и успел еще ощутить, как от резкого движения вглубь горла стукнулся затылком о холодную спинку трона.
Потом он перестал существовать как Даниил Данковский.
Его тряхнуло, воспоминание истерлось, пропадая в розовой дымке, сквозь которую проступили на мгновение остовы разрушенных зданий и сипящие наросты нечеловеческой плоти, и снова вернулось, более сокрушительно, вместе с болью в ноющих мышцах, изматывающим движением в теле и острым, унизительным пониманием, что Артемий здесь. Разум не складывался обратно из разрозненных, растворившихся в липком сиропе кусков, и Даниил не мог определить ни направление, ни положение, в котором находится, только бессмысленно шевелиться в попытке сам не понимая чего — не то попытаться вернуться в ничто, не то из него вырваться, обратно к сознанию, страданию и всем остальным человеческим вещам, от которых недавно думал отрешиться.
Тело не слушалось. Его разматывало, как пятно красителя, всыпанного в густой образец в лабораторном миксере, дергало то снова ко дну и боли, то глубже в пронизанный светом первобытный бульон, который будто цеплялся за него липкими протуберанцами, не хотел отпускать. Бульон стремился растворить его в себе окончательно. Уничтожить его, проще говоря, — и эта мысль прошила сознание злым электрическим импульсом. Его и его труд уже обещали однажды уничтожить. На этот раз он сам соглашался потерять себя — но его жестоко обманули с ценой. Даниил в ярости попытался собраться снова, зацепился за колючие железные крючья, волокущие его в темноту, и вывалился в холодный негостеприимный мир.
Он задыхался, давясь длинным холодным объектом, застывшим в глотке, пытаясь ухватить его онемевшей от долгой неподвижности рукой — пока тот не двинулся сам, омерзительно скользя по слизистой, и не вышел из горла. Его вытянула чужая рука. Даниил согнулся и закашлялся. Сначала показалось, что он услышал “Даня”, потом более внятно:
— Сколько пальцев я показываю?
Даниил поднял глаза, все еще не в силах ответить, что после интубации горло не заработает сразу, ясно же, так какого черта, — он еще не помнил, что такое интубация, да и что такое горло тоже не очень, просто ударило раздражением в голову — но Артемий, очевидно, прочел это в его взгляде и пальцы убрал. Вместо этого он осторожно придержал Даниила ладонью за плечо, и того передернуло — от контраста теплого, мягкого прикосновения и внезапного ощущения холодного камня под задницей и спиной, странной склизкой тяжести в животе и все еще скрутившего все внутренности, мучительного возбуждения. Конечности начало покалывать.
— Не дергайся, — тихо попросил Артемий, подержав его еще немного, потом осторожно скользнул рукой вниз и взялся за основание бедра. — Они еще внутри.
Даниил хотел было спросить — что, на это у него уже хватило бы дыхания — а потом вспомнил тоже. Это он тоже успел ощутить, несколько секунд перед окончательным сползанием в бездну безумия — как прямо из сиденья вырастает и с нажимом проникает в его сфинктер скользкое прохладное щупальце. Он опустил взгляд, чувствуя, как от стыда занимается и полыхает даже в холодном сыром воздухе все лицо, шея и уши, и отчего-то бессмысленно надеясь, что в красном свете проклятого места будет не так заметно. Не то чтобы от этого могло быть хуже, да и Артемию, похоже, было все равно — он наклонился, оказавшись еще ближе к закаменевшему в эрегированном виде члену Даниила, аккуратно просунул ладонь между сиденьем и его задницей и попытался чуть приподнять, чтобы зацепить пальцами основание входящего в его тело щупальца.
Даниила прошибла дрожь. Тяжесть в животе переместилась от этого движения, и он остро ощутил, как стоящий колом член подрагивает от невыносимого напряжения, которое уже не сдерживает телепатическая блокада. Артемий опять застал его в момент, когда он был на грани потери контроля над собственным телом.
— Тут три, — деловито сказал Артемий, то ли не видя, что он сейчас просто развалится обратно в бессмысленное мычащее мясо, то ли тактично игнорируя его состояние. — Я осторожно…
Даниил сжал зубы, приготовившись, но когда короткий отросток выскользнул из задницы, не сдержался и ахнул:
— Не трогай ничего! — и попытался поправиться, вернуться к прежней сдержанной маске: — Не трогайте…
Артемий в замешательстве разжал пальцы, и упругая петля щупальца, распрямляясь, толкнулась обратно. Даниил вздрогнул всем телом. Мышцы живота с силой сократились, он наклонился вперед и задохнулся на полуслове, судорожно стиснул пальцы. Оргазм накатил так сильно, что поле зрения заволокло черным, он успел увидеть только, как длинная струя спермы взметнулась между ними и, не прерываясь, начала опадать белесой аркой.
Придерживая его под бедро горячей ладонью, Артемий снова взялся за неподвижные тентакли, потянул, и Даниил смог только беспомощно, унизительно застонать, откидывая голову на спинку трона. Возбуждение превышало вместимость человеческого тела и все катилось и катилось по нему волнами. Он непроизвольно сжимался вслед за выходящими из него щупальцами, чувствуя, как из члена продолжают толчками выплескиваться капли. В нем просто не было столько, сколько хотелось кончать. Ощущение было почти невыносимым — и отдельно невыносимо было то, что Артемий смотрел сейчас, как его трясет в неконтролируемом оргазме. Тогда, перед тем, как отправиться на этот склизкий церемониальный эшафот, Даниил позволил себе — все позволил себе, зная, что это последний раз и больше Артемию никогда не придется видеть его насаженным на чужие члены. И вот это происходило снова, только вдобавок вместо членов в нем торчали неестественные щупальца. Казалось бы, хуже сделать было уже невозможно, но Даниил смог. Он попытался стиснуть зубы, задавить хотя бы стон, раз уж не мог перестать дрожать от перевозбуждения, вывернул голову вбок до хруста.
Теплая тяжелая ладонь Артемия осторожно придерживала его на троне.

Наконец Даниил отдышался и смог открыть глаза снова, с трудом разжал пальцы, стиснутые на подлокотнике трона и его плече. Артемий кашлянул, с явным старанием игнорируя и длинный влажный подтек на своем свитере, и оттопыренную ширинку джинсов, и протянул ему руку.
— Встать можешь?
— Зачем ты только меня отключил, — сердито выговорил Даниил, не глядя на него. Голос все еще надсадно хрипел.
— Ты что, не весь астрал досмотрел? — рявкнул Артемий. Видимо, он сразу же решил, что перегнул палку, и стушевался, но Даниил не дал ему времени страдать и уверенно уцепился за крепкое предплечье, пытаясь встать. Его повело в сторону, но ноги выдержали, да и Артемий подставил плечо, так что Даниил выпрямился и решительно шагнул в сторону лестницы, ведущей со сцены.
— Этот мир назывался Лусст’гхаа, — заговорил он торопливо, будто боялся, что забудет все по дороге, и оборвал себя, обхватил руками, попытался продолжить медленнее: — Пока был в этом трансе, я… это не сформулировано в человеческих словах, я как-то воспринимал сами понятия. Видел его устройство и историю, и…
Идущий рядом Артемий смотрел на него как-то странно, потом остановился, и Даниил остановился тоже. Только сейчас он понял, что дрожит.
Помявшись, Артемий стянул с себя свитер, оставшись в майке, и протянул ему. Даниил сообразил не сразу, но взял. Один рукав был в чем-то чересчур фиолетовом для человеческой крови и до сих пор липком, остальные пятна были более узнаваемы — пыль, кровь, сперма. Мелкая вязка ощущалась на голой и все еще потной коже чересчур шершаво.
Свитер был теплый.
Тянуло снова обхватить себя, чтобы сохранить это мягкое человеческое тепло подольше, укутаться в него, но Даниил удержался. Не время было расслабляться.
— Надеюсь, пока не выветрится из памяти… потом дорасскажу, — вздохнул он. — Надо выбираться отсюда. Или ты хочешь еще полюбоваться архитектурой?
— Я не приглядывался, — пожал плечами Артемий и снова протянул ему руку, помогая выбрать направление. — Ты как, пришел в себя?
— Не совсем, но соображаю уже лучше… Мне кажется или пахнет горелым?
— Наверное, из портала.
— Ты что, дом поджег? — наморщил нос Даниил.
— Это не я.
— Зря.
Ему не хотелось больше даже вспоминать о проклятом особняке, насмотревшись уже более чем достаточно на омерзительные, кричаще-роскошные интерьеры и пошлые уродливые скульптуры — а теперь еще и на потусторонний его вариант. Здешний был еще хуже — собран из угловатых неестественных форм, из которых вздувалось что-то сочащееся, пульсирующее и возможно живое. Острые узловатые корни впивались в него, держа в узде и не давая разрастаться дальше. От безумного нагромождения несогласованных структур и бесконечного движения где-то за левым виском начинало отвратительно ныть.
И тем не менее не смотреть он тоже не мог. Сейчас он видел то, что, возможно, уже не увидит никто — кроме Артемия — и был единственным носителем потустороннего знания, почерпнутого в своем анабиотическом сне. Оно накладывалось на все, что он видел, пока они пробирались по дышащим коридорам, и наделяло его смыслом — не всегда таким, который могло бы понять его человеческое сознание.
Безграничности знания сна почти не хватало. Почти.

Когда они свернули в очередной раз, Даниил не сразу понял, на что именно он смотрит. Сперва это была просто тень в глубине зала, сливающаяся цветом с плотью стены, но по мере того, как они приближались, в ней все отчетливее начинали проступать очертания тела. Сначала ему показалось что человеческого, но еще несколько шагов — и стало ясно: человеческого в нем теперь оставалось совсем немного. Слишком вытянутое и неправильное, окаменевшее человекоподобное существо сидело, запрокинув голову назад. Его рот был раззявлен до хруста челюстей, куда шире, чем это было возможно без травм — от одного вида у Даниила у самого фантомно заныло где-то под скулами. Из вздутого горла торчало что-то похожее на член — но такого размера, что даже для этого места он казался слишком монструозным. Он входил в существо снизу, вырастая из уже знакомого трона и пронзая его насквозь — на его разорванном пополам лице застыла смесь крови, слизи и удовлетворения.
Даниил смотрел и не мог отвести взгляд.
Он узнал эту позу — и в первое мгновение что-то жарко дрогнуло и напряглось внизу живота. Прежде чем разум понял, что именно он видит, тело среагировало на опережение, подбросив ему рефлекторное уже возбуждение, в в следующий же момент — приступ тошноты.
Он отступил на шаг, другой, пока не уперся спиной в стену плоти, стараясь смотреть куда угодно кроме уродливой статуи, но сцена все равно горела в памяти. Он зажал рот ладонью. Впервые за все время, что они были в Луст’гхаа ему стало настолько дурно от ужаса и стыда — хотелось выцарапать из себя это больное желание, выскоблить себя дочиста, вернуть себя и самоконтроль, но было поздно. Метастазы этого распадающегося мира проникли глубже, чем в кости, выстлали эндостом изнутри, и он, безнадежно запятнанный и испорченный, уже безвозвратно принадлежал ему же.
Прикосновение Артемия вывело его из панического ступора. Теплые тяжелые руки легли ему на плечи, настойчиво разворачивая к себе, и не давая больше щемиться назад, в отвратительно склизкую стену.
— Не смотри. Это не ты.

Взгляд все равно невольно стремился ему за спину и лип к чудовищной фигуре, и Артемий с мягким усилием уложил его голову себе на плечо, заставляя уткнуться носом в шею. От него пахло кровью, и чем-то паленым и сгнившим, но это все равно было лучше, чем видеть.
— Это не ты, — тихо повторил Артемий у него над ухом, гладя его по напряженной спине. — Это место хочет чтобы ты увидел себя таким. Но это не ты. Я тебя не отдам.
Даниил вцепился в его спину и крепче прижался лицом.
У него ушло несколько глубоких вдохов, чтобы снова прийти в себя, заставить тело подчиняться. Сквозь вонь проклятого мира едва можно было почувствовать от Артемия запах обычного человеческого пота и мускуса, и все же он был здесь, и это успокаивало. Даниил отстранился, пряча сожаление, и спросил, стараясь звучать не слишком требовательно:
— Куда мы вообще идем?
— В малый зал. Там портал в стене, а не в полу, можно будет пройти нормально.
— А почему такой длинной дорогой?
— Там… трава жжется, — сообщил Артемий и ссутулил плечи, будто оправдываясь: — А у тебя ноги голые.
Даниил посмотрел, как тот старательно отводит взгляд от его бледных босых ног, уже запятнанных какой-то местной фиолетовой грязью, и мотнул головой, указывая в нужную сторону:
— А ну покажи траву.

Он сразу понял, почему для Артемия это казалось более серьезным препятствием. Остаточные знания плескались в черепной коробке, показывая вспышками картинок и нечленораздельно нашептывая, что он может делать — пусть даже не вполне понимая, как. Теперь он знал, почему его в принципе пытались завлечь в культ и использовать как проводник для открытия порталов.
Он был связан с этим миром.
— А, аморфофаллусы, — кивнул Даниил, как будто каждый семестр видел такие соцветия в университетском гербарии, и воздел руку, потянув из мира эссенцию.
Мясные растения расступились, склоняясь вправо и влево от него в какой-то пошлой библейской аналогии, и открыли тропинку, поросшую поверх бугристого пола тонкими паутинистыми корнями. Даниил зашагал впереди, морщась от того, как они липнут и рвутся под ступнями.
— Ты теперь и так умеешь? — недоверчиво выдохнул Артемий ему в спину, спеша следом.
— Это измерение…мир… его правитель, не буду грузить тебя именами, действительно изобрел для своих подданных некую систему вечной жизни, но она необратима и, как видишь, повреждает сознание. Про тело вообще молчу. Человеческой цивилизации это категорически не подходит.
Про то, что только благодаря Артемию не успел еще окончательно повредиться сам, Даниил пока не смог договорить вслух. Он понимал, что опять торопится, так что едва хватает дыхания, но теперь не стал себя удерживать. Очень хотелось наконец выбраться отсюда и переодеться — и не только. Он оценивал, что соображает все еще не идеально после того, как просидел долгое время с отключенным по сути мозгом, и чувствовал, что отдающее гнилью знание действительно просачивается прочь из головы. А его нужно было срочно использовать.
— Короче говоря, да, я не досмотрел астрал, но кое-что об этом мире понимаю, — быстро сказал он, остановился на секунду у темной щели портала и глянул на Артемия, поманив за собой. — Пойдем, покажу.
Того не надо было уговаривать, он сразу же вывалился вслед за Даниилом в малый зал для оргий, все еще наполненный душными запахами пота и секса, но теперь с омерзительной нотой выпущенных кишок и явным добавлением дыма — в особняке, похоже, и правда что-то загорелось. Даниил расставил ноги, подвинув валяющуюся бутылку и что-то из вульгарного эротического тряпья, коснулся рукой мутной клубящейся поверхности портала и сосредоточился. Выходило не так легко, как с цветущей травой — сюда эссенция почти не дотягивалась, и если там достаточно было просто подумать, здесь пришлось приложить мысленное усилие, и он чувствовал, с каким напряжением что-то отвратительное проходит по нервным стволам, впитываясь обратно в породивший его мир.
Портал дрогнул, выдохнул — если так можно было назвать звук, производимый трупом, когда давление гнилостных газов прорывается сквозь сфинктеры или голосовую щель, — и закрылся, оставив на стене пованивающее липкое пятно.
Даниил осторожно прижал ноющую руку к груди.
— Работает только в том измерении, — пояснил он, подняв глаза на Артемия и оценив его сложное выражение лица. — Или прямо вблизи порталов… Нужно закрыть их, пока мне еще хватит на это сил.
— Мы в особняке не одни, — предостерегающе сказал Артемий, но комментировать его странные способности все же не стал.
— А, это. Насколько я понял, члены культа либо видоизменились сразу, либо не успели убежать, так?.. — Даниил подумал секунду, осматриваясь, нашарил ногой сброшенные кем-то мягкие золоченые туфли и снова обернулся к Артемию. — Они подпитываются от порталов и впадут в анабиоз, когда я их закрою. По крайней мере, должны… Еще и поэтому я хотел бы поторопиться. Давай разделимся. Я оденусь и пройдусь по особняку, а тебя попрошу добыть наши телефоны и личные вещи — знаешь, где кабинет грандмастера?
И, поколебавшись, все-таки тронул его за локоть на прощание:
— Не лезь только никуда. Наша задача выбраться отсюда живыми.
Даниил мог бы поклясться, что слышал звук, с которым Артемий закатил глаза, но тот молча кивнул и исчез в темном коридоре.

По пути Даниил старался не смотреть по сторонам. Все было ровно настолько плохо, как он и оценил, придя в себя и сложив два и два из того, что осознал в Лусст’гхаа и что помнил в особняке. Судя по пятнам на стенах и коврах, часть мертвых тел успели попросту сожрать, и ему сильно повезло не натолкнуться по дороге в свою комнату ни на одно из существ, которые это сделали — хотя один раз он и увидел мелькнувшую в конце коридора блеклую длинную спину и тихо нырнул в дверной проем.
Микроскоп, к сожалению, пришлось оставить — Даниил смог бы, конечно, оторвать его от стола и погрузить в чемодан, но далеко бы с ним уже не ушел. Со всем остальным проблем не было, он наскоро покидал в саквояж ноутбук, бумаги и оставшиеся мелочи, через силу натянул одежду на все еще покрытое липкими выделениями тело, накинул плащ и выбежал прочь.
Порталы висели в сознании мерзостными маяками, даже когда он закрывал глаза, так что найти их все тоже проблемы не составило, хотя к концу этой задачи Даниил пару раз опасно наглотался дыма и откровенно вымотался. Кое-что еще следовало проверить, так что он закрыл последний портал и, борясь с усталостью, какое-то время еще обшаривал огромный стол, книжные полки, полные порнографии, и распахнутый сейф, пока не услышал за спиной тяжелые шаги.
— Я уж думал, ты пропал, — сказал Артемий с явным осуждением и позвенел ключами. — Пошли, а то гараж уже скоро тоже загорится.

Суда по тому, как он сосредоточенно сопел, выкручивая рулевое колесо, прав у него не было, но ключи Даниил отбирать у него уже не стал. Он устроился на сиденье, с легким удивлением отметив, что голова бы уже должна была раскалываться, но в черепе было тихо. И мизофония ослабла — он даже не ощутил привычного раздражения. Возможно, невроз утих после отключения мозга. А возможно, это просто был Артемий.
Вообще это звучало как продолжение сна или остаточная галлюцинация. Чтобы мужчина, который ему нравился, выбрал его? Даниил достал наугад лист с распечаткой.
Текст читался.
Это был не сон.
Артемий действительно выбрал его, притащился за ним черт знает куда, снимал его с трона с хуями, — и как ни больно, горько и стыдно было вспоминать свое к нему отношение, окончательно Даниила доламывало то, что Артемий все еще был рядом с ним. Не вышвырнул через пассажирскую дверь, как только они въехали на окраину первого попавшегося городка с общественным транспортом — а значит, все можно было исправить. Извиниться, сделать иначе, говорить, жить — только слова, несмотря на обычное его красноречие, пока не находились.
Артемий все так же лишал его словарного запаса, но Даниил не возражал.
Когда последние отсветы пылающего особняка исчезли позади, Артемий нарушил тишину.
— Я одного не понимаю. Как тебе это вообще в голову пришло? Искать бессмертия в эротической секте.
Даниил сцепил пальцы на коленях и задумался. Вопрос, скорее всего, был риторическим, но найти на него ответ нужно было хотя бы для собственного ментального благополучия.
— Я был в отчаянии, — медленно сказал он. — А потом у меня, должно быть, помутилось в голове.
Артемий понимающе хмыкнул, не отводя глаз от дороги.
— Ага. У меня тоже.
Даниил вздохнул. История повторялась — он снова схватился за последнюю надежду, и она снова обернулась пропастью под его ногами. Как он ни бежал, пытаясь сдвинуться с места, его цель каждый раз ускользала, придавая его жизни некоторое подобие дурного сна.
— Зря только блевал спермой, — желчно заметил он, отвернувшись к черному окну.
— Не зря. Красиво было…
Даниил обернулся к нему, выразительно вскинув брови. Артемий понял, что сморозил, поперхнулся и замолк, еще более старательно глядя перед собой.
Даниил помолчал тоже и вернулся к созерцанию тонущих в темноте окрестностей. Даже сгоревший, этот особняк еще не скоро отпустит их обоих, но сейчас Даниил не смог найти в себе сил этому расстроиться.
Артемий же, вот этот хмурый грязный здоровенный мужик, совсем недавно отмывший с себя чью-то кровищу, молчал и только иногда косился на него, а Даниил не хотел снова начинать разговор первым — ему надо было о многом подумать.
Начать с того, что самым ценным в себе он всегда считал свой разум. Разменивать тело оказалось иногда отвратно, иногда терпимо, а иногда даже немного приятно, но в общем и целом не вызывало у него настолько сильных эмоций, как должно бы было — во всяком случае, пока в особняке не нарисовался Артемий. Трение тел и правда оказалось вещью почти настолько же заурядной, какой он ее ему описывал. Но разум — это было совсем другое дело. Разум был если не смыслом его существования, то близко к тому, и им он готов был пожертвовать ради достижения цели — и вот это оказалось чудовищно. Не тогда, в момент блаженного растворения в структуре незнакомого мира, и даже не когда Артемий вынул из него последнее щупальце, связывающее его с той стороной. Ужас приходил запоздало, медленно накрывая его только теперь, когда у него появилось время об этом подумать. Он мог потерять разумность навсегда. Никогда больше не сформулировать ни единой внятной мысли, отдельной от того улья, к которому он бы принадлежал. И все ради чего? Все вложенные силы, все потраченное время и его величайшая жертва — ради гнилой подделки в блестящем фантике.
И правда — в каком отчаянии нужно было быть, чтобы не догадаться, что эротические культы — вряд ли настоящая дорога к бессмертию?
Артемий ведь говорил ему. С самого начала говорил, но Даниил был слишком уперт, чтобы послушать. Или, может быть, просто не хотел признавать его правоту. С чем бы это оставило его тогда?
Даниил посмотрел на Артемия в отражении на стекле. Угрюмая морщинка у него между бровей стала глубже от того, с каким сосредоточением он вел машину сквозь ночь.
Стоило с ним поговорить. В смысле, не отвлеченно, а объясниться с ним по-настоящему — рассказать, что Артемий нравился ему еще до этого всего, что все, чего он хотел — это уберечь Артемия от грязи, а себя — от мучительного стыда, и потому вел себя так, что самому было мерзко. Но в голове все еще плавало, и Даниил малодушно позволил себе отложить этот разговор хотя бы на утро.

Потом его все же одолела усталость, он съехал по сиденью набок, натянув грудью ремень безопасности, и только иногда на секунду просыпался от удара головой об стекло, когда Артемий закладывал неудачный поворот.
Более основательно он проснулся спустя часа, наверное, два, судя по тому, что едва начало светать, когда Артемий выруливал к заправке и от души наехал колесом на бордюр. Похоже, он решил, что Даниил снова начнет возмущаться, и покосился на него так опасливо, что Даниила даже слегка покоробило от того, как не шло это выражение к его лицу.
Артемию не пришло в голову подключить к прикуривателю зарядку ни одного телефона, так что пришлось попросить об этом на заправке, и пока ждали, они выпили по стаканчику омерзительного кофе со вкусом кирпича, отбивающего рецепторы начисто, зато от него Даниил смог самую малость взбодриться.
— Я об одном жалею, — отрешенно сообщил он Артемию, болтая остатки нерастворившегося кофейного песка на донышке. — Помимо изначальной идеи и основных последствий. Когда я закрывал порталы, я надеялся найти кое-что еще. У Грандмастера была одна книга, которую он предпочитал держать при себе. Насколько я знаю, в ней был описан механизм перехода. Это с ее помощью он открыл вход в Луст’гхаа. Жалко, что скорее всего она тоже сгорела.
Артемий посмотрел на него как-то странно.
— Да уж, — протянул он. — Жалко. Хорошая, наверное, книга была.
Больше он ничего не сказал.
Долго ждать и мозолить глаза своим потрепанным видом не хотелось, и как только первый телефон вспыхнул экраном и перестал выключаться без питания, они двинулись дальше. На купленной карте Артемий нашел ближайший придорожный мотель в получасе езды, и они единогласно решили, что без нормального сна они далеко не уедут, даже если будут меняться.
Мотель оказался отвратительным. Он собрал в себе все возможные стереотипы о придорожных мотелях — от неоновой вывески, на которой не горела одна буква, до дремлющего на ресепшен помятого мужика, который очень подозрительно оглядел их с Артемием и хмуро буркнул, что номера остались только двухместные. Конечно же, в каждом из них была только одна кровать.
А про букву Даниил решил, что это было специально. Такой маркетинговый ход.
К счастью, забирая их вещи, Артемий разжился и деньгами, так что теперь, получив ключи с засаленной биркой, они были обеспечены каким-никаким ночлегом.
Пахло в номере чем-то невнятно-застарелым и освежителем воздуха, и в первую очередь Даниил открыл форточку. Над кроватью на обоях красовалось жирное пятно, но постельное белье, к счастью, оказалось свежим. Артемий бросил свою сумку на стул и огляделся.
— Президентский люкс, — оценил он, но слишком недовольным не выглядел. — Забирай кровать, я на полу лягу. Батареи нормально жарят.
Даниил, принявшийся было разбирать саквояж, обернулся к нему и упер руки в бедра.
— Суток не прошло, как мы покинули культ, в котором людей не особо смущало, кто лежит рядом. Не валяй дурака, после ночи за рулем у тебя с непривычки отвалится позвоночник.
Артемий хотел сказать что-то еще и, вероятно, как-то возразить, но его перебило громкое бурчание в животе — и Даниил тут же вспомнил, что он тоже голоден.
Артемий выглядел смущенным, и при его размерах это было даже забавно.
— Пойду добуду пожрать, — объявил он и добавил умоляюще: — Ты будешь здесь?
Даниил был неправ в своих оценках. Или, скорее, прав в более ранних — все же Артемий всегда был таким же решительным и основательным человеком, как тогда, в хаосе посреди эпидемии, — как и сам Даниил. Просто, как выяснилось, Даниил на него плохо влиял.
— Куда я денусь. Я собираюсь принять ванну, — и бросил вслед: — Если боишься, что я сбегу, укради мои штаны.
Артемий, кажется, не услышал.

Кран плевался водой и кипятком, душ выходил контрастным. Дрянная вода с привкусом ржавчины казалась освежающе реальной после выхолощенной фильтрованой воды особняка. Даниил всего на минуту присел на кровать переложить свернутые как попало бумаги — спать он точно не собирался, пока не вернется Артемий. Почему-то казалось, что с ним под боком кошмары сниться не будут.

***

Когда Артемий вернулся, прижимая к боку бумажный пакет с сосисками, в номере было тихо. Покрывало было отвернуто с одного угла кровати. Даниил лежал на открытой части, уткнувшись в подушку лицом и неловко свесив на пол длинные голые ноги. Волосы у него были все еще влажные. В руках остался листок бумаги, испещренный мелкими цифрами и графиками, остальные рассыпались по полу вокруг.
Подавив секундную панику, Артемий наклонился к нему и послушал глубокое ровное дыхание.
Даниил спал.
Он не проснулся, когда Артемий со щелчком опустился на одно колено, осторожно взял его за костлявую лодыжку, бережно уложил на постель — и застыл, сжимая вторую в пальцах. В мятой рубашке и трусах, с раскинутыми ногами он выглядел таким доступным, что Артемия повело. Хотелось поставить его узкую ступню себе на бедро, проследить пальцами выступающие на тыльной стороне сухожилия, а губами — вену, идущую под бледной кожей по внутренней стороне бедра, между россыпи родинок. Ощутить, как от прикосновения поджимаются пальцы. Артемий почувствовал, как сами собой раскрываются губы, продолжил прерванное на секунду движение и укрыл Даниила по пояс.
Теперь в истрепанной комнате мотеля он смотрелся уютно. По-домашнему.
Должно быть, это все еще остаточное влияние того проклятого места будило неуместные, постыдные мысли.
Артемий погасил свет, оставив только настольную лампу, сгрузил на стол пакет, по которому уже начало расползаться жирное пятно, и принялся собирать выпавшие из рук Даниила бумаги. Немного подмывало заглянуть в них и вчитаться, просто чтобы удостовериться — в чем, он и сам не был уверен — но он только сложил их стопкой, постучав краями о стол для ровности. После всего пережитого не хотелось подозревать Даниила в чем-то еще. Хотелось верить, что все точно позади.
В его приоткрытом саквояже среди всех его важных бумажек Артемий не сразу заметил аккуратно свернутый голубой свитер. Точнее, когда-то голубой, до всего того, чем он его извозил в мире по ту сторону портала. Даниил был одет в него, когда они расстались в загорающемся особняке, — а когда встретились снова, Даниил был уже в своем обычном плаще и ни словом не обмолвился про свитер, так что Артемий логично предположил, что тот попросту выкинул разодранную и смердящую тряпку, как только смог нормально переодеться. Ему и в голову не пришло бы найти свитер здесь. Что документы, что обивка саквояжа наверняка уже насквозь пропахли от него серной вонью.
Иногда логики Данииловых поступков Артемий совсем не понимал.
Желудок урчанием снова напомнил о том, что он голоден — и Артемий с удивлением понял, что всего лишь пропустил ужин. Все безумие сегодняшней ночи уложилось в, собственно, ночь, не зацепив даже хвостиком утра.
Будить Даниила не хотелось, и он устроился на разболтанном стуле за письменным столом, жуя свой хот-дог и запивая его простой водой. Даниил спал, отвернувшись к стене и завернувшись в себя уютным клубком, и Артемий бездумно прослеживал взглядом трогательно выступающие под бледной кожей позвонки.
Большую часть дороги Даниил провел молча, а Артемий пока опасался лишний раз дергать его. Да и разговора внятного все равно скорее всего бы не вышло — с тем, как он торопился убраться побыстрее и подальше чудо еще, что они никуда не въехали и никто их не остановил. Из водительского опыта у Артемия было несколько поездок с отцом по широким степным просторам, где врезаться было в принципе не во что, и примерное понимание правил. Им повезло, что ехали они ночью и дороги были пустынными. Завтра будет сложнее.
Книга еще эта. Хорошо, что Артемий успел бросить ее в огонь, и плохо, что Даниил вообще о ней вспомнил — как будто мало ему было приключений на… Артемий тяжело вздохнул. Вот туда приключений точно хватало.
Нужно было придумать, как завтра оправдаться перед Даниилом, потому что он все еще оставался собой, а значит невыносимо целеустремленным там, где давно надо бы разжать челюсти и отпустить, но мысли и так ворочались с трудом, а после еды еще и зверски захотелось спать. Артемий отряхнул крошки с колен, умылся и аккуратно забрался в постель.
Теперь Даниил лежал к нему лицом, и Артемий, подложив руку под голову, рассматривал его, как в первый раз. Если подумать, первым он и был — дома ему не приходило в голову откровенно им любоваться, в культе — не было возможности. Теперь — стало можно, и засыпая, Артемий думал, что с лёгкостью привык бы к тому, чтобы лицо Даниила было последним, что он видит перед сном, и совсем немного жалел, что засыпает так быстро.
Как оказалось, просыпаться, глядя на него, было ещё лучше.
Утро просачивалось в номер, теплым золотистым светом ложась на его кожу и подсвечивая щеку, длинные ресницы и едва заметную жилку на виске. Он отвернулся от света и едва заметно морщился во сне, но солнечный зайчик неумолимо полз по подушке, забираясь все выше.
Расслабленный и беззащитный, впервые на памяти Артемия настолько безмятежный, Даниил был такой красивый и родной, что у него тихонько защипало в носу.
Очень аккуратно и боясь лишний раз вздохнуть, он придвинулся к нему поближе — совсем чуть-чуть, чтобы дотянуться, — и отгородил ладонью солнце, заслоняя его лицо — теперь оно золотой полосой легло ему на пальцы, и Даниил перестал морщиться.
Ему очень хотелось, чтобы время замерло. Чтобы стрелки на пыльных настенных часах прилипли к своему месту, и день не наступал. Чтобы не нужно было искать слова, думать, как им быть дальше, и встречаться с последствиями всех их дурацких идей. Чтобы было можно просто лежать, слушать трассу за окном и смотреть, как у Даниила вздрагивают ресницы, пока ему что-то снится — и пусть бы в кои-то веки хорошее.
К сожалению, оказалось, все-таки нет.
Под нахмуренными бровями забегали зрачки, он задышал тяжелее, вздрагивая и, кажется, пытаясь выпутаться из своего кокона. Потом мотнул головой, скрипнул зубами, будто хотел сказать или позвать, но звука не получилось, вышло только глухое оборванное “н…”, — а потом распахнул темные дикие глаза — и, увидев Артемия, сразу же расслабился всем телом, и глубоко, спокойно выдохнул.
На щеке у него отпечатался след от подушки.
— Доброе утро? — попробовал Артемий, неуверенный, не прозвучит ли это по-дурацки после того как Даниил только что вывалился из кошмара, и на всякий случай убрал ладонь, чтобы не давить.
Даниил подтянул подушку, устраиваясь поудобнее, и кивнул. Взгляд у него был еще сонным, но ясным, и теплым, как солнце, что только что грело Артемьеву руку.
— Да, — сказал он. — Я рад, что ты здесь.
В груди у Артемия сделалось тесно.
— Я тоже, — сказал он глупо и тут же смутился. — То есть что ты здесь, да. Ну и я тоже. Что мы здесь.
Даниил фыркнул необидно, и помолчал, рассматривая его, а потом подполз к нему ближе. — Артемий замер, не решаясь ни двинуться ему навстречу, ни остановить.
— У меня было вчера время подумать, — произнес Даниил, заглядывая ему в глаза с той мягкой внимательностью, которую Артемий уже перестал надеяться увидеть снова — как когда-то дома. — И кроме всего прочего, я думал о том, что должен с тобой объясниться. По меньшей мере. Но ты, Артемий, заставляешь меня испытывать сложности с подбором слов, поэтому если позволишь, я сразу перейду к действиям.
Артемий почувствовал на своем колене теплые вкрадчивые пальцы и застыл, забыв обрадоваться тому, что первый раз он не был “Бурахом”.
Пальцы поползли по его бедру вверх и прочертили дорожку к паху. Артемий весь покрылся мурашками и перехватил его за запястье.
— Стой, — выпалил он. — Ты мне ничего не должен.
Даниил имел наглость даже не удивиться.
— Прямо сейчас я вообще никому ничего не должен, — согласился он. — А вот хочу — очень.
Он вытянул руку из Артемьевой хватки и потащил с него одеяло, тут же сползая ниже и усевшись у его ног, ласково потрогал его за колено и подтолкнул в сторону, отвоевывая себе место. Потом склонился над ним — кончики волос щекотно скользнули по животу — и потерся о гульфик трусов с очевидным намеком. Артемия прошило жаром и холодным потом одновременно — картинка была практически один-в-один как в ту ночь, когда Даниил давился спазмами в его штаны.
Не мог же он решить, что теперь Артемий ждал от него такой благодарности?
Или после вываленного на него признания — мог?
Он ведь умел показывать людям то, что они хотели в нем видеть.
Артемий хотел придержать Даниила за голову, но тут же понял, как это будет выглядеть, и вместо этого вцепился в сбитое вокруг них одеяло. Лежа с расставленными ногами, с начинающим против воли крепнуть членом и опасливо таращась на до вальяжности спокойного Даниила, он чувствовал себя очень, очень глупо.
— Ты уверен? — настороженно уточнил он, и добавил, как будто почти извиняясь, — я думал, ты теперь на члены вообще смотреть не захочешь. Примерно никогда.
Даниил снова фыркнул, и теплый выдох заставил Артемия слишком очевидно дрогнуть, прибавив тому самодовольства.
— Я несколько раз вспоминал эту твою импровизацию, когда ты меня о ширинку головой тер. И знаешь что? Раз уж мне выпал случай сделать это нормально, то теперь я его не упущу.
На это Артемий не нашел что сказать. На его словарный запас Даниил тоже действовал не очень.
Даниил же сначала медленно скользнул губами по животу, а потом оттянул резинку трусов и поцеловал уже обнажившуюся головку.
Артемий прикусил щеку изнутри, чтобы не издать ни звука.
Он бы грязно и глупо соврал, если бы сказал себе, что не хотел этого. Что не представлял черную макушку, двигающуюся между его разведенных ног, и бездонный черный взгляд из-под слипшихся ресниц. Но свежо было в памяти и другое, и Артемий боялся, что если он поддастся — то станет для Даниила одним из них, тех, кто брал, считая чужое согласие данным по умолчанию.
Даниил впустил его член между губ, поддерживая языком под головкой, и его обволокло блаженным влажным теплом, от которого мысли сбились в невнятную мычащую кучу — а затем схлопнулись вместе с остатками воли. Оттолкнуть его сейчас было невозможно, и Артемий безнадежно согласился на дрянной компромисс с собой — пускай он сам. Пусть контролирует все: темп, глубину, границы, пусть все — как он захочет, а Артемий просто подчинится ему.
Компромисс ощущался лицемерно нащупанной лазейкой. Он правда не хотел давить — и очень хотел, чтобы Даниил не останавливался. Не только сейчас, но и вообще — чтобы всегда были эти ласковые пальцы на коже, мягкие губы и теплые взгляды. Чтобы Даниил вошел в его жизнь и больше никогда из нее не уходил.
Даниил же ласкал его с таким видимым удовольствием, будто бы ему и правда нравилось.
Прикрыв глаза и обняв ствол ладонью, он брал его с такой легкостью, что Артемий ощутил слабый укол ревности, пробившийся сквозь безмысленную сладкую негу — и в ней же растворившийся. Нельзя было даже подумать ни о ком другом, пока Даниил языком выписывал такие узоры на его уздечке, что сладко поджимались пальцы, и жарким томительным удовольствием пробирало до самого нутра. Артемий бессильно комкал одеяло непослушными пальцами, а потом плюнул на все — и протянул руку.
Ладонь легла на чужой затылок легчайшим касанием, и ему даже показалось, что Даниил чуть-чуть подался навстречу, предлагая взяться покрепче, но он так и не посмел. Только гладил его по волосам с неизбывной нежностью, которой было в нем больше, чем помещалось в груди. Было и хорошо, и страшно — за него. Что, может быть, он никогда не оправится и будет чувствовать себя таким же грязным, как тогда — когда в том мире Артемий прочитал отражение этого же страха в его взгляде. Что что-то в нем безвозвратно сломалось, а он сейчас — доламывает это, принимая от него то, от чего был должен отказаться.
А потом Даниил качнул головой, насаживаясь глубже, издал влажный захлебывающийся звук, Артемий почувствовал, как судорожно сократилась задняя стенка чужого горла, сжав его — и тут же беспомощно кончил. Даниил держал его, уткнувшись носом ему в пах, пока он не перестал вздрагивать, и мягко сглатывал.
Когда он отстранился, Артемий снова увидел мокрые красные губы, блестящие от слюны и семени, но только на этот раз зрелище впервые не провернулось кинжалом под ребрами.
— Даня, — сдавленно сказал он, и сам поразился тому, как естественно это прозвучало. — Что ты теперь будешь делать?
Даниил наклонил голову вбок, улыбнувшись ему.
— Подозреваю, что твой вопрос более глобальный, но прямо сейчас я хочу просто поцеловаться.
Артемий потянул его к себе, не дожидаясь, пока он утрет губы. Даниил с готовностью подполз к нему под бок, и бедром Артемий почувствовал, что у него стоит.
Даниил не притворялся.
Волной облегчения накрыло так ощутимо, что даже слегка закружилась голова. Артемий рыкнул, подмял его под себя, зацеловывая — все ему, все, как он и хотел, — и ладонью накрыл требовательно дернувшийся член. Даниил всхлипнул ему в рот и вскинул бедра, требуя еще.
— С ума меня сведешь, — выдохнул Артемий, слизывая свой вкус с чужих губ, и сунув руку ему под белье, сжал покрепче и двинул рукой. Даниил задохнулся и крепче вцепился в его плечи. — Смотри на меня.
Ему было нужно, чтобы Даниил не закрывал глаз и не прятал взгляда — чтобы каждую секунду видел, с кем он сейчас. Он снова прижался губами к чужому взмокшему виску, и зашептал горячечно:
— Вот так, хороший мой, красивый мой, сам даже не знаешь, какой ты…
Даниил лихорадочно толкался ему в руку, зрачки у него поплыли, и Артемий тоже проваливался в этот бездонный черный взгляд, чувствуя, как ладонь становится мокрой. Хотелось вывалить на него всю лавину своей любви, пусть даже их обоих погребет под ней — пусть знает, пусть все чувствует.
— Самый лучший ты у меня, самый родной, — сбивчиво продолжал он, ловя губами кожу. — Так стонешь, невозможно. Весь ты невозможный, невероятный… Вот так, давай, еще чуть-чуть. На меня смотри, не закрывай.
Глаза у Даниила то и дело закатывались, но он старался — так и цеплялся за Артемия взглядом до самого конца, пока его не тряхнуло целиком, и Артемий, поддавшись какому-то темному внутреннему порыву, обнял пальцами головку, лаская его теперь только там.
Голос у Даниила взлетел на октаву и сломался. В ладонь толчками пролилось тепло, и Артемий не отпускал его до тех пор, пока Даниил сам не перехватил его руку, оттолкнув его.
— Пощады, — бездыханно попросил он, и Артемий, ошеломленный, уставился на него.
Даниил смеялся.
В груди у Артемия развернулось что-то, чему там не было достаточно места и ударилось в ребра.
— Дань, — позвал он севшим голосом, и когда Даниил поднял на него блестящие навернувшимися слезами глаза, поцеловал его.
Потом они лежали, деля одну подушку и одно одеяло. Артемий обнимал его за плечи, и думал, что это стоило всего.
— А свитер-то мой ты зачем с собой потащил?
Даниил постучал пальцем по его груди.
— Во-первых, это теперь наш свитер, потому что ты мне его отдал. Во-вторых, вывести с него кровь спустя столько времени будет сложно, но все еще возможно. Отдам в химчистку в Столице. Там что-нибудь придумают. Потом еще в ателье.
Артемий почувствовал, как его грубо сдернули с небес на землю.
— В Столице?..
Его кольнуло досадой на самого себя, и он ощутил себя неуместным и почти смешным. Неужели он правда ожидал, что теперь они с Даниилом, взявшись за руки, вместе под титры уедут в закат? И тут же пришлось признать — ожидал.
Даниил заметил.
Он подтянулся и поцеловал Артемия под подбородком, и Артемий, к довершение ко всему, теперь почувствовал себя еще и раскапризничавшимся, хотя слова об этом не сказал.
— Мне нужно вернуться, — мягко произнес он. — Меня ждут. Я не могу бросить Танатику, а кроме того, ты и сам не обрадуешься, если меня поедут искать. Я должен разобраться с последствиями своего спешного отлучения… Но обещаю, в ссылку мы поедем к тебе. Открывать горхонский филиал.
Артемий осторожно позволил себе снова понадеяться.
— Ты это серьезно?
Даниил приподнялся на локте, и заглянул ему в лицо.
— Я вел себя жестоко по отношению к тебе, — сказал он. — Я это признаю, и мне жаль. Мне нужно было убрать тебя, понимаешь? Я и в страшном сне представить не мог, что ты тоже притащишься в культ, да еще и из-за меня. Я надеялся, что если сделать тебе достаточно больно, ты возьмешься за голову и вернешься домой. Но тебе обязательно нужно все усложнить. Что ж, поздравляю, теперь ты усложнил себе жизнь, я надеюсь, на долгие годы вперед.
Артемий почувствовал, что улыбается.
— Это значит “да”?
— Это значит “да”.
Даниил улегся на свое место обратно ему под бок и мечтательно добавил:
— Вот устроимся, я со всем разберусь, и еще порталов наоткрываем. Раз был мир вечного эротического экстаза, то и другие тоже должны быть. С книгой ты так, конечно, зря, но были бы миры, а способ туда попасть найдется.
Артемий почувствовал, как волоски у него на загривке становятся дыбом.
— Дань…
— Да пошутил я, пошутил. Хочешь — можем наладить производство фаллоимитаторов. Я в астрале такие дизайны видел — с руками оторвут.

Series this work belongs to:

• Part 13 of WTF Dankovsky 2026: Тексты M-E