Chapter Text
Бартош проснулся с третьим криком петухов. Он открыл глаза и на секунду забылся — кто он и где. Подняться с кровати было ещё тем испытанием. За окном только начало светать. Каждый день рыцарь был обречён на самый ранний подъём — всё-таки он был не последним человеком здесь.
В лучах солнца отражались пылинки, торопливо оседая на предметы. Небо пылало нежно-розовыми оттенками. В этом волшебном свете даже знакомые очертания комнаты казались какими-то сказочными. Мужчина на миг забыл о тяжести предстоящего дня.
Капитан Томаш, в свою очередь, был непреклонен не только на поле боя, но и во сне. Петухи никогда не будили его — в отличие от Бартоша. Бартош просыпался даже в полночь, как по расписанию, с самым первым криком петухов. Он не был особо верующим и даже не знал того, кто в самом деле встаёт в полночь в замке для самой ранней молитвы. Он был родом оттуда, где такое не принято.
Его отец, дай бог, ходил в церковь по воскресеньям, а иногда и раз в месяц — слишком занят был для бога. Но темноволосый рыцарь помнил, что тот вспоминал об этом самом боге, когда отправлялся куда-то далеко. Бартош знал: старик всегда останавливался у придорожного креста и на мгновение снимал шлем. Молился ли он по-настоящему?
Отец Бартоша был человеком меча, а не молитвы. В его мире всё имело вес и цену: меч, эль, день на службе, долг. Он всегда был спокоен, веки расслаблены, взгляд стеклянный от сливовицы, всеми любимой в Праге. Он, как и все мужчины того времени, был грубым и отрешённым. Будучи ребёнком, Бартош мечтал стать таким же. Сейчас он вырос и молится о том, чтобы не быть таким.
Бартош наклонил голову в сторону. Он никогда не был мужчиной, который показывает свои чувства взглядом. Но в этом случае его никто не видел, поэтому он мог посмотреть. Он смотрел на соседнюю кровать, на которой лежал Томаш. Он знал, что сотник просыпается только от лучей солнца, поэтому у него было ещё время, чтобы сфотографировать взглядом.
Томаш лежал на спине, он всегда спал именно так. Иногда его правая рука свисала с кровати, иногда его рот был приоткрыт. Бартош удивлялся такой позе — он никогда не засыпал на спине. Лёжа на спине, он сразу же представлял себя в могиле — это внушало ужас. Даже такой талантливый и умелый мужчина, мог оказаться глубоко в земле в любой момент.
Грудь капитана Томаша то поднималась, то опускалась. Борода шевелилась в такт дыханию. Одеяло, которое почти не закрывало торс, было мятым и небрежно укрывало тело. Ресницы капитана прикрывали глаза; при солнечном свете они становились почти золотыми. Он был таким обычным — обычный деревенский парень, который решил стать рыцарем и верно служить. Цвет его волос был обычным, телосложение — обычное, даже характер и поведение ничем не примечательны. Сотник хоть и умел читать, но давалось ему это тяжело. Бартош ловил себя на мысли, что никогда бы не лёг в постель с мужчиной-простолюдином, который даже читать вовремя не научился. Но его капитан, видимо, был исключением.
Они не были друзьями. Бартош и сам за всё это время не знал, равны они или нет. По званию — может быть, по жизни — точно нет. Но при этом они знали друг о друге много интересных мелочей. Например, Бартош знал, в какой позе Томаш засыпает. А тот, в свою очередь, знал, что Бартош любит длинные мечи и никогда не отказывается от местного эля, хотя тот ему совсем не по вкусу. Бергов не стал распространяться о людях, которых когда-то взял на службу. Никто не знал, что Альберт — пан и сын уважаемого мужчины из Тросковице. Также никто не знал, что и Бартош благородных кровей. Люди здесь были нелюбезны, и Бартош долгое время считал себя чужим. А первым, кто заговорил с ним, был Томаш. Он перекинулся с ним парой слов и выглядел почти заинтересованным — тут уж не знаешь, чего и подумать. Корысть? Нет, деревенские парни не такие, как парни в Праге.
Томаш догадался сразу, что Бартош — из голубых кровей. А именно, когда рыцарь с прищуром заглянул в свой стакан и вытащил оттуда какой‑то волос — собачий или, быть может, волос одной из прекрасных дам с кухни. Конечно, от еды он нос не воротил, но и не всегда был доволен. Никакой простой парень так бы не сделал, никакой нормальный парень не стал бы рассматривать стакан в поисках изъяна. Капитан сразу понял: перед ним самый настоящий дворянин.
Бартош во взрослом возрасте не разделял безродных и дворян. Его семья не была богатой к тому времени, когда он уже вырос и за него нужно было оплачивать учёбу в университете. Обида из‑за того, что у отца не хватило денег на завершение обучения в Праге, всё ещё жила в нём. Ведь остальных своих детей тот выучил.
Эта несправедливость изменила его. Он понял: неважно, из какой ты семьи. Главное — что ты делаешь. И Бартош решил: пусть его ценят за поступки, а не за герб.
— Ты всё ещё злишься на него? — как-то спросил Томаш, когда диалог зашёл о родителях и семье.
— Нет, — ответил тот, глядя в глаза собеседника. — Я просто помню.
Отбросив мысли, рыцарь оделся максимально тихо, как только смог, — ремень затянул без лишнего звона, сапоги надел уже за порогом. На улице уже ждали парни, которые хотели рвать и метать. Вояки из них получались так себе, зато сколько стремления.
***
После обеда Бартош сидел за столом с книгой в руках. Наверное, за эти пару лет он перечитал здесь всё, что было возможно.
Тихий шорох заставил поднять глаза и повернуть голову. Несколько служанок нерешительно замерли неподалёку, переминаясь с ноги на ногу. Одна из них, совсем юная, держала письмо — и так крепко сжимала его, что костяшки пальцев побелели.
Адела села напротив, до этого она вырвала вскрытое письмо из девичьих рук и со всей серьезностью протянула это письмо в сторону Бартоша.
— Прочитай, пожалуйста. Регина сегодня утром получила это письмо. Интересно, о чём там, — Бартош улыбнулся: ему было приятно, что дамы обратились именно к нему.
Разумеется, не многие мужчины здесь вообще умели читать, а камергера или лекаря об этом не попросишь — они были совсем не компанейскими.
— Свет очей моих! Сие письмо будет моим первым шагом к нашему знакомству, — Бартош читал быстро, но чётко, с лёгкостью улавливая смысл каждой строки. Он старался выдерживать интонацию, хотя и не стал бы отрицать, что подобные страсти его занимали. В замке каждый второй пытался завоевать расположение какой-нибудь девушки хотя бы на ночь. Да и сами девушки — банщицы и простые служанки — были весьма красивы.
— Вы не знаете меня, но уже долгое время я хожу по этой божьей земле, очарованный вашей красотой, — улыбка не сходила с лица Бартоша. Письмо было красивым, пусть и несколько банальным. Такие послания нередко копировали и отправляли сразу нескольким женщинам, но тон такой… Романтичный? Сам Бартош никогда не писал подобных писем — и вряд ли когда-нибудь получит такое. Вступление было долгим, а завершение — внезапным.
— Я клянусь вам хранить свои чувства, пока они не созреют или до тех пор, пока вы не будете к ним готовы. Я был бы рад, если бы вы подали знак. Ваш рыцарь, служу верой и правдой.
Мужчина покачал головой, усмехаясь.
— Это просто божественно! — глаза Аделы горели от восхищения. — Жаль, что мне таких красивых слов никто не говорит.
Регина покраснела, но в глубине души подумала: на подобные изысканные признания способен разве что глубокий старец. Остальные девушки перешёптывались, прикрывая рты ладонями, — кто-то хихикал, кто-то мечтательно вздыхал.
Бартош, к собственному удивлению, чувствовал себя вполне комфортно в этой женской компании. Он наблюдал за их реакцией с лёгкой улыбкой, отмечая, как по-разному каждая из них воспринимает пылкие строки письма.
— Это смешно, — Бартош постарался стать серьёзным. — Не хочу вас расстроить, но, скорее всего, Регина не одна получила такое письмо. Странно, что там не было ничего про пение птиц или про её нежный взгляд.
— Ах ты, нахал! — Адела произнесла это с притворным возмущением, но на её лице сияла широкая улыбка.
Девушки, весело переговариваясь, вышли из столовой и скрылись в неизвестном направлении.
***
День прошёл незаметно. Уже позднее, когда тени в комнате вытянулись до самого порога, Бартош стянул с себя доспехи и сел на кровать. Он упёрся локтями в колени и погрузился в раздумья. Кровать капитана ещё была пустой.
Он вспоминал — и этот случай возникал в памяти чётче прочих коротких интрижек. На тот момент уже год как он служил у пана Отто из Бергова. Друзей за то время не нажил, но за столом всегда был не один — неизменно рядом сидел сотник. Напротив друг друга стояли их кровати, напротив друг друга — скамьи в столовой. Выходной день тогда клонился уже к закату. Другие парни быстро разбрелись по комнатам: тут многие ютились по трое, а то и по четверо. В помещении Бартоша было три кровати — две заняты, одна пустовала. Бартош был изрядно пьян. Он и не заметил, как с ристалища разошлись все, кроме Томаша. Ни одной служанки поблизости. Одинокий факел горел на стене. Две свечи в чашечке тлели у их стола, бросали тусклый мерцающий свет на остатки трапезы.
— Хочешь поиграть в кости? — голос Томаша нарушил тишину, повисшую между ними.
Бартош поднял глаза на сотника и усмехнулся. Он не развязывал язык, когда был пьян.
— На что играем? — спросил он, постукивая пальцами по краю кружки.
— На что? — Томаш приподнял бровь. — Мы же товарищи, не забыл? Или ты задумал обобрать меня до нитки?
— Иначе какой в этом интерес? — Бартош отпил ещё эля. Голова слегка кружилась, но в этом была своя прелесть. Сейчас самое время и развлечься, и поговорить по душам — о боге, о войне, а после помериться силами на ристалище.
Бартош окинул сотника внимательным взглядом, не опуская стакан с выпивкой — тот всё ещё замер на уровне глаз. Лицо Томаша было расслабленным, плечи хоть и казались напряжёнными, но рубашка была расстёгнута чуть больше, чем требовалось для строгого вида. Он не пьян — просто спокоен. Он не знал, что делать с этим красавцем напротив, с его чёрными, как воронье крыло, волосами.
— Может, попробовать украсть вина, прямо из-под носа камергера. Я больше могу пить это мутное пойло, — рыцарь поморщился.
— Сойдёмся на этом, — Томаш повёл бровью и неспешно пересел за игральный стол.
Ни у одного из них не было особых костей — только простые, потёртые временем.
Они снова оказались на равных.
— Пане ходят первыми, — произнёс Томаш, эта фраза звучала надменно.
Бартош прищурился. Откуда он знает? Неужели Бергов изложил своему сотнику краткую биографию телохранителя.
Первый бросок — и сразу короткий стрит: 2, 3, 3, 4, 5, 6. Томаш уже протянул свои руки, чтобы Бартош мог передать ему деревянный стаканчик. Но нет, мужчина решил перекинуть одну кость и не прогадал. Пятерка, удача. Трезвый он бы так не рискнул.
Лицо Томаша — целая гамма эмоций: недоумение, злость, даже зависть. Он был уже морально готов выкрасть это несчастное вино.
Подоспел третий бросок — четыре единицы. Неплохой результат: 2800 очков с руки.
Томаш так и не смог упросить фортуну улыбнуться ему этим вечером. Он сделал три броска: в первом выпала лишь единица, а затем — несколько пятёрок. Такая рука сегодня его только губит.
Бартош бросает кости — и на столе лежат четыре шестёрки.
— Deus vult, — Бартош ухмыльнулся.
Ему понравилось это чувство, особенно приятно было обыграть капитана. Он был уверен, Томаш взрослый человек, который не будет обижаться просто так.
— Я буду ждать тебя в нашей комнате.
«Господи, в какой ещё нашей комнате?» — прозвучало так по-супружески. Бартош прошёл глубже в помещение, опустился на скамью у стены. Голова кружилась, мысли путались. Странное, необъяснимое вожделение охватило его. Хотелось упасть в объятия, забыться, закрыть глаза и медленно целовать чьи-то губы. От легких прикосновений к щеке или губам перейти к чему-то более глубокому. Он жаждал нежности, хотел, чтобы с ним обращались так же ласково. От этих мыслей и представлений внизу живота кольнуло. Мужчина запрокинул голову — в дверях мелькнула знакомая фигура.
Томаш молча подошёл к столу, поставил две кружки и небольшой кувшин. Он разлил вино, словно покорный слуга, и сел рядом с Бартошем. Так близко. Почему не напротив?Бедро капитана едва касалось его собственного. Да, через одежду, но он чувствовал тепло чужого тела. В тот момент, когда сотник устроился на скамье, в нос ударил приятный, терпкий запах мужского пота, смешанный с ароматами дешевого пива и ромашки.
Неловкое молчание повисло между ними, казалось, ему не будет конца. Мужчины по очереди делали глоток из стаканов, словно соревнуясь. Однажды Томаш уже разрядил диалог между ними, теперь Бартош должен был освободить их от этой мучительной тишины.
— Почему ты выбрал путь меча? — глупый вопрос, ведь они же не видят друг друга в первый раз. В этом мире каждый должен быть готов постоять за себя и свою семью. Разве Бартош не обучает простых крестьян драться?
— Я не выбирал, мой отец так решил, — сухой и грубый ответ. — Все мальчишки в моей деревне хотели уважить своего отца, я — не исключение.
— Ясно, — глубокий выдох.
Бартош положил руки на стол, изо всех сил стараясь не смотреть в сторону Томаша. Их бедра все еще иногда касались друг друга, а в свете свечей атмосфера была такой интимной.
— Почему я тебя никогда не видал с женщиной?
«Что?» — эта мысль ударила неожиданно. Может, натянутая атмосфера — не презрение, а стеснение?
Рыцарь сделал глоток вина, стараясь не морщиться от столь горького пойла. Он не хотел, чтобы капитан видел, как Бартош сглатывает слюну, пока думает, как ответить на этот вопрос.
— Что это значит? — надо подумать чуть дольше. С Бартошем такого не случалось, но он знал, что из-за его особых предпочтений вылететь со службы как пить дать. А о причинах сокращения на новом месте быстро узнают.
— Ты не бегаешь за юбками, даже не смотришь служанкам вслед, — Томаш перевёл взгляд на лицо своего товарища и провёл пальцами по бороде. — Странно… Особенно если учесть, что ты — самый привлекательный мужчина в этом замке.
Ореховые глаза Томаша в полумраке казались почти чёрными, но в их глубине не читалось ни осуждения, ни презрения. Он не улыбался — и всё же лицо его не было строгим. Уверенность была в каждом движении, в ровном, твёрдом голосе. Бартош тогда ещё не подозревал, насколько прямолинейным может быть капитан.
— Посмотри на себя, ты отлично сложен, — продолжал сотник. Его правая рука опустилась на колено. Бартош не вздрогнул, он был во все оружии и слушал внимательно. — Ты бы мог трахнуть любую девку здесь, — кисть Томаша сжалась. Он чувствовал мышцы рыцаря каждым пальцем.
— Спасибо, конечно, — ещё один глоток вина, чтобы скрыть удивление. — Но шлёпая деву по ягодице, ты только отталкиваешь её от себя, им такое внимание не по нраву.
— То есть, тебе это не по нраву?
Их взгляд пересекся. Обычно это Бартош был тем, кто аккуратно прощупывает почву. Но даже он никогда не прикасается к чужому телу первым, ну или делает это только после явного согласия. Вечер заиграл новыми красками. Ещё буквально десять минут назад им было не о чем поговорить, а сейчас маленькая мечта Бартоша о продолжении общения в постели начинает сбываться.
Мужчина не растерялся и положил свою руку на внутреннюю сторону бедра сотника. Его рука была очень близко к промежности, и показалось, что он чувствовал, как член Томаша начинает твердеть. Рыцарь придвинулся чуть ближе к капитану и продолжал играть пристальную игру в гляделки. Он не ответил на последний вопрос.
Сотник закусил губу и улыбнулся, переводя взгляд вниз на их руки. Мужчина покачал головой. Каждый из них боялся прервать другого словом. Кисть Бартоша также поглаживала бедро и в один момент сжала его. Надо было действовать дальше, пока никто не передумал, и рука рыцаря уже лежала на талии капитана под рубашкой. Второй рукой он поднял голову Томаша за подбородок и осторожно чмокнул того в губы.
Томаш поддался вперёд к теплым пьяным губам. Их поцелуй постепенно становился глубже, воплотить задумку в реальность было приятно. Бартош чуть приподнялся, не разрывая поцелуй. Одним движением он снял рубашку с сотника, после чего его руки уже были на мужских крепких плечах. Мышцы торса были забиты постоянными тренировками. Расслабление и спокойствие рыцарям только снилось. Бартош забрался поверх капитана. Мужчина снял рубашку также и с самого себя. Нежная кожа спины коснулась ребра стола, за которым они сидели. Глаза Томаша с недоверием блуждали по голому торсу подчиненного. Было видно, что он просто растерялся.
— С мужчинами я этого не делал, — дыхание Томаша сбилось.
— Просто делай со мной то же самое, что ты делаешь с собой, — Бартош прильнул к губам с новым поцелуем, он набрал темп и прикусил нижнюю губу капитана. Томаш отвечал ему взаимностью, но делал это менее умело.
Бартош облизал чужие губы. Его кисть скользнула к завязкам шоссов, рыцарь чувствовал возбуждение через ткань. Одним движением он приподнял резинку брэ и достал твёрдый член своего капитана.
Он плюнул себе в руку и провел по всему стволу. Томаш протяжно выдохнул. Бартош хотел, чтобы его потрогали также, и молитвы сегодня были мгновенно услышаны. Опять.
Томаш проделал то же: развязал завязки на шоссах, он придерживал талию Бартоша руками в этот момент. Далее приспустил брэ и вытащил член Бартоша наружу. Сотник надавил большим пальцем на головку, из-за чего рыцарь на нём издал стон, глаза мужчины были прикрыты.
Бартош водил вверх и вниз достаточно уверенно, в один момент он положил кисть на руку Томаша и помог подстроиться именно под себя самого. Он показал ему, как надо обращаться с половым органом.
Голова тёмноволосого рыцаря оказалась на мужском плече. Он уткнулся лбом в союзника, и едва заметные капельки пота с его лба соединились с чужой плотью. Дыхание опаляющее. А звуки только больше заставляли внутренности мужчины сжиматься. Возбуждение сносило крышу, слов в этом случае было не найти. Хотелось выгнуться назад, если бы ситуация позволяла, а деревянная лавка была хотя бы кроватью, он бы так и сделал. Все равно, Бартош немного подался назад, и Томаш подхватил его. Он обнял товарища за спину, обхватил тело и аккуратно положил спиной на крепкий стол из толстых деревянных брусков. Сотник навис сверху, прикоснулся губами к шее мужчины, чей член был сейчас в его руке.
Томаш попытался соблюсти баланс в ласке. Бартош запрокинул голову назад и старался сдержать эмоции, прикусывая костяшки на своей руке. Томаш чувствовал новое чувство: как его член трется о член другого мужчины, он обхватил оба ствола рукой и постарался не потеряться во внезапно возникшем экстазе. Движения стали более резкими, и Бартош кончил на живот, забрызгав спермой и партнера тоже. Он закрыл рот рукой, чтобы не выглядеть слишком жалко. А сотник после этого довел себя до оргазма сам. Их сперма смешалась, усталость от разрядки нахлынула гигантским цунами. Капитан провёл левой рукой по бедру и наклонился, чтобы робко поцеловать плечо Бартоша. Это было приятным завершением и не выставляло темноволосого рыцаря совсем уж дешево, девкой, которая лезет в штаны к любому при каждом удобном случае.
Когда Бартош кончал с кем-то, не себе в руку, он думал о том, что только мужчина может знать, как доставить удовольствие другому мужчине. И был прав, возможно, он иногда задумывался о том, что это работает в обе стороны.
После этого мужчины умылись, вытерли тела каждый отдельно и упали на кровать, каждый сам на свою. Никто не нарушал покой. Они забыли об этом также быстро, как кончили рядом друг с другом. Но это сблизило их намного больше, чем целый год службы вместе. Теперь они могли улыбаться друг другу, шутить о своих товарищах, обсуждать сплетни, когда на это было время. Бартош не привык поднимать диалоги о любви с тем, с кем он спал. Томаш также не объявился спустя время с просьбой поговорить о том, что случилось.
С этого момента прошло уже два лета. Удивительно, что воспоминания могут согреть лучше самого крепкого объятия. Бартоша уже клонит в сон, но он успел продумать, как выглядело бы любовное письмо, если бы он написал его сотнику Томашу.
— Свет моих очей, — банально, да. Но в любовных письмах это было почти традицией.
— Я обращаюсь к тебе всем своим израненным сердцем. Ты мой товарищ, мой капитан. Эта ночь подарила мне новые чувства, и я надеюсь, ты их разделяешь.
— Меня бросает в дрожь от осознания того, что я чувствую. Я знаю: между нами не может быть того, что бывает между мужчиной и женщиной. Твоя душа ищет семьи и детей — и я уважаю это. Не прошу взаимности и не пытаюсь тебя изменить.
— Пусть это письмо останется без ответа. Никакие слова не смогут унять мою боль.
— Пусть господь хранит тебя век на этой земле.
С почтением и преданностью, твой Чёрный Бартош.
Бартош не был влюблён. Скорее, он хотел влюбиться — страстно, до дрожи в пальцах. Но с приходом утра на него накатывала трезвость, и мечты о чём-то большем отступали на задворки сознания, а сам рыцарь вновь возвращался к привычному одиночеству.