Work Text:
Капитан Томаш в этом дне не был обделён обыденными делами: пан Бергов напрягал своими размышлениями о бродящих в округе бандитах; стражники в связи с приближающейся Ве́ликоноцью просили отгул или хотя бы освобождения от дежурства на стенах; служанки, хоть и не были под прямым руководством сотника, молили выходные для мужей и возлюбленных — даже за мимолётные интрижки успевали вставить словцо.
Наскучила сегодняшняя служба знатно — так, что ремешки и пряжки доспехов Томаш начал расстёгивать уже на лестнице, ведущей к его комнате. А в душе теплилась мысль, что там ждёт любимый мужчина. До сих пор казалось странным осознавать, что Бартош готов разделить с ним столь пылкие чувства и поддерживать их в отношениях. Сотник вовсе не считал себя недостойным рыцаря — просто в глубине души не мог поверить, что такое вообще возможно. Везение или настоящая любовь? Мужчина отчаянно надеялся на второе.
Томаш шагнул за порог, дверь захлопнулась, и засов был задвинут с привычным металлическим скрежетом. Он постепенно освободился от тяжелой брони, остался в рубахе, шоссах да брэ под ними. Бартош, может, и окинул капитана быстрым взглядом, но ничего не сказал. Тот этого не видел. В руках рыцаря была книга — естественное для него состояние по вечерам: он либо читал, либо дремал, либо забалтывал капитана своими думами о новеньких стражниках, ещё совсем юнцах, которых доводилось обучать мастерству меча.
— Утомился я сегодня, — привлёк внимание сотник.
В их спальне было три койки, и, поскольку третьей пропадать, раз Отто никакого новобранца к ним подселять не собирался, пустая кровать и спальное место Томаша были сдвинуты. Всё равно мужчины спали порознь, но когда хотели, всегда могли улечься вдвоём. Капитан прошёл глубже в комнату к Бартошу, глядя с высоты роста вниз.
— У тебя целая ночь, чтобы отдохнуть, — отозвался брюнет. На Бартоше не было рубашки, бледная кожа так и манила коснуться, пощупать. Лучи заходящего солнца на его плечах мерцали тёплыми оттенками.
— Я думал, ты займешь меня чем-нибудь, нет? — Томаш прилёг рядом, бесцеремонно подвинув собой рыцаря на и без того узком одноместном матрасе. Настроение было приподнятое, это было сразу видно, а с лица не сходила улыбка. Радостная аура передалась, и после этого Бартош тоже ухмыльнулся.
— По тебе не скажешь, что ты способен на такие пошлости.
Это притворство Бартоша, эта манера, эта неопределённость, будто он и правда не знает капитана от и до. Мужчина был убежден, что рыцарь успел выучить его наизусть. Бесит.
— В моих словах нет ничего непристойного, — кисть Томаша скользнула по бедру, потом вверх, обходя паховую область по талии. Как и у других турнирных рыцарей, у Бартоша имелись шрамы на теле, но их было немного. Они уже были белые-белые, затянувшиеся и идеально ровные.
Он отложил книгу в сторону. Мужчина напротив оказался увлекательнее любого чтива.
— Вот если бы я сказал, что хочу трахать твои внутренности, это было бы оправдано.
— Ну надо же… — тихо добавил Бартош; он не смог сдержать смешка и покачал головой.
Томаш продолжал ласкать без стеснения, открыто. Так приятно держаться за знакомые изгибы, когда ничего не отвлекает. Сухие губы прошлись по линии скулы, а чужая щетина остро уколола щёку. Сотник придвинулся ближе, и как только их лица оказались напротив друг друга, он, как обычно, потянулся за поцелуем. Бартош отстранился, упёршись ладонями в плечи капитана.
— Тебе лучше не целовать меня, — брюнет переместился на колени, оседлал Томаша. Стало быть, Бартош уже привык к такой позе, но оба в глубине души не забывали: то, что происходило между ними в этих стенах, запросто могло привести на виселицу.
— Почему это?
— Что‑то я приболел, да и в горле скребёт, — Бартош картинно схватился за шею, надавил на кадык и закашлялся — так фальшиво, что это невольно вызывало смех.
— Неужто? Я ждал весь день, а ты теперь запрещаешь мне поцеловать тебя.
Капитан приподнялся на локтях. Его ладони, разгоряченные и уверенные, скользнули вниз, обхватили ягодицы — то жёстко сжимали, то едва поглаживали, чередуя силу. После мужчина шутливо, но ощутимо хлопнул по упругой мышце.
— Сегодня не понедельник.
— И что? — цокнул Томаш. Он уже был на грани возбуждения, готов отстаивать право на касания и поцелуи словом и действием. Сотник больше не намерен уступать, он возьмет свое, если захочет.
— И то! Рано стегать друг друга молодыми вербовыми ветками.
Бартош не легок, вес его тела приятно давил на конечности исподнизу. Он напитан мужской силой, и она совсем не похожа на ту воздушную игривость, которой Томаш отдал всю свою жизнь, трахая хрупких девиц. Рыцарь не такой же нежный, как любая из них. Капитан подметил главное различие между ласками обоих полов: мужчины не просто берут — они и отдают, а женщины только подстраиваются и наслаждаются.
Бартоша не надо было умасливать ласковыми речами, не нужно было ловить в укромных углах, обволакивая улыбкой, и щипать за бедро, чтобы он обратил внимание. Он шёл навстречу без уговоров, и самое главное — отвечал тем же.
Томаш поднялся и обнял покрепче. Капитану порой казалось, что единственный способ доказать свои чувства — это задушить. Пусть руки сотника и не могли полностью сомкнуться на талии возлюбленного, это не мешало в полной мере ощутить тепло торса Бартоша и прижаться к надёжной ширине его груди. Мужчина почувствовал, как рыцарь расслабляется, дыхание становится ровным, а плоть, зажатая между телами, постепенно твердеет.
— Во всяком случае, жара у тебя нет, — хмыкнул Томаш, отнимая тыльную сторону ладони от лба партнёра.
— Пока что.
Бартош опустил голову, и их губы сомкнулись в поцелуе, сразу глубоком. Без прелюдий. Яко оба слишком долго ждали этого, хотя не виделись всего лишь полдня. Сотник просунул руку между ними и дотянулся до возникшей твердости. Он неспешно водил пальцами вверх и вниз сквозь льняную ткань, наслаждаясь ощущениями и тем, как чутко рыцарь откликается. Дыхание Бартоша то растягивалось в выдохе, то резко сменялось рваным вздохом. Но такой вечер просто не мог завершиться вот так незаметно. Мучить брюнета капитан любил — это стало его маленькой забавой. А мучить вот так, держа член, — просто высший пилотаж.
— У меня есть к тебе вопрос.
— Спрашивай, — Бартош, казалось, находился на пределе, но при этом не стал перехватывать инициативу. Томаш размазал по красной головке капельку предэякулята для лучшего скольжения. Он старался поддерживать медленный ритм. Неровности ствола, а именно венки на нём, пробегали по ладони. Спина рыцаря чуть вспрела и липла при касании. В комнате становилось всё душнее.
— Ну, в нём ничего такого.
— Говори уже, — потребовал брюнет.
У Томаша под резинкой белья было тесно, внизу живота скрутился клубок из разных ниточек: и желание, и боль от возбуждения, и сладкая истома, и ужас от возможной отговорки на интимный вопрос.
— Сколько девок до меня на твоём достоинстве побывали?
— А это важно? — Бартош нахмурился: сотник застал врасплох. Судя по всему, он ожидал чего угодно, но только не этого.
— Я просто хочу представить, — Томаш рассыпался на части, думая об этом и о том, что Бартош может быть сверху.
— Представить меня с девушкой?
— Да, — честно признался капитан. Он не отводил глаз, чтобы не пропустить ответ. — Представить, как ты засовываешь в неё пальцы. Там намного свободней и мокрей, хотя, пожалуй, это даже минус…
— Довольно, не продолжай, — отрезал Бартош.
Томаш моргнул, на этот раз слишком надолго задержав веки закрытыми. В голове всплывали образы женского естества, яркие и волнующие: груди — сочные, увесистые, налитые; бёдра и ягодицы — мясистые, словно набитые шерстью баранов; косы — длинные, густые, русые, каштановые, намного реже чёрные. Так и виделось, как наматываешь их на кулак. И ведь правда: бабы редко распускали волосы в моменты сношений. Он усилием воли попытался отогнать дев из своего сознания, сосредоточившись на словах мужчины перед ним да и на нём самом.
Разумеется, служанки и банщицы, а может, даже благородные пани его интересовали. Томаш привык общаться с прекрасным полом флиртом: кокетничать, делать двусмысленные намёки. Ему нравилось ловить взгляды на себе, он улыбался — и ему улыбались в ответ. Ему нравилось наблюдать, как быстро в наивных светлых глазах загорается интерес к его персоне. Достаточно было слегка наклониться к собеседнице, заглянуть чуть ниже дозволенного — и вот уже щёки вспыхивали румянцем. Ни одного отказа — сотник всегда был тем, кто выбирает.
Бартош мог бы стать таким же — легкомысленным и самоуверенным мужчиной, который берёт в оборот без усилий. Обаяния ему хватало, но он не пошёл в ловеласы. Все интрижки доставались не так просто, как Томашу. Он не стал покорителем сердец — он стал солдатом, который лишь исподволь выискивал возможности развлечься, всякий раз взвешивая риски и осторожничая больше всех во всей Богемии.
— Нисколько, я никогда не был с девушкой, — Бартош посмотрел на Томаша, лицо которого было окутано тёмно-жёлтым светом свечей.
И почему-то улыбка спала с лица рыцаря. Неужели стыдно признаваться в этом? И все-таки Томаш и правда был обычным мужем средних лет, он считает победы и в голове держит маленький списочек, в котором записаны разные женские имена. Он обладал всеми присущими качествами ратника того времени: много пил, расслаблялся посредством дам, был жестоким. Капитан на фоне нового интереса в виде пражанина часто чувствовал себя крестьянином. Различия в цвете кожи, жестах при отдаче приказов и даже выражение лица делали свое дело. Бартош имел душу поэта. Он умел смотреть вдаль и наслаждаться пейзажем, читал книги на латыни и сам пробовал слагать вирши. Или это присуще всем содомитам? Нет, он не чурался повседневной работы.
Как простой смертный мог приглянуться столь знатному пану?
— Такой ответ тебя устроит? — Бартош глубоко вдохнул, пытаясь вернуть лёгкость их беседы. Любопытно, какие думы его занимали. Брюнет провёл рукой по чёрным как смоль волосам, а после кисти снова устроились на крепких плечах сотника — там им и было самое место.
— Прям ни одной?
Рыцарь помог Томашу избавиться от рубашки и уронил того обратно на кровать. Не сказав ни слова, он прильнул к шее сотника с горячими, влажными поцелуями. Губы остановились на ключицах, затем на вершине груди и выступающем бугорке. Мужчина продвигался вниз отрывисто и быстро, пока не уткнулся в стояк, от которого ткань брэ уже натянулась. Бартош выправил пенис, ровный и податливый. Вид этот на каком-то генном уровне рождал животное желание.
— Зато ты можешь быть уверен, что никто от тебя не понесет, — подметил Томаш.
Бартош взял в рот, придерживая серединку. От непривычки скулы сводило, но это была приятная боль. Он проводил языком по окружности, пытался задеть каждый сантиметр кожи. Чувствовалась форма головки, небольшое сужение после неё, а дальше нежная поверхность по всей длине до самого конца. Рыцарь задерживался у основания: нос и верхняя губа ударялись о жёсткие каштановые лобковые волоски.
— Курва, да ты просто мастер… — протяжные и тихие стоны вырывались из груди капитана.
До этого часа Бартош не удостаивал Томаша такой стимуляции. Сначала сотник старался не отрывать от действа взгляда, но это только возбуждало сильнее: по венам кровь переливалась, во рту, наоборот, пересохло. Он запрокинул голову на подушку, иначе ещё чуть-чуть — и излился бы спустя всего минуту. Может, подумать о чем-то плохом, чтобы разрядка не настигла? Мужчина постарался досчитать до десяти — не смог, попытался посчитать движения Бартоша на его стволе — тоже не получалось. Вверх — и сотник чувствовал покалывание над лобком, вниз — и это покалывание превращалось в пульсацию от наслаждения. Оно отдавалось и в кончиках пальцев ног, и на макушке.
Бартош знал, куда нажимать, куда надавливать и где ласкать языком лучше, потому что и сам был мужчиной. Томаш не извращенец, но до этого уже чувствовал чужой язык на члене. Даже слизистая щеки и плотность глотки были ему знакомы. Раньше мужчине казалось, что он знает пределы земных наслаждений. Но сейчас… Ни одна молодая особа не проделывала с его причиндалами того, что сейчас делает телохранитель Бергова.
Рыцарь остановился и отпрянул с характерным чмоком, хотя Томаш только-только прочувствовал эдакий хищный ротик.
— Теперь ты отвечай. Сколько у тебя было девок в постели? — провоцировал Бартош. Пальцы продолжали блуждать: то сжимали корень, то самый конец.
— Не знаю, всех разве упомнишь?
Указательный палец потёр по уздечке и над ней, отчего Томаш сдвинул брови, а веки сильно сомкнулись.
— Посчитай, — не уступал рыцарь. Язык коснулся яичек, а потом поднялся вверх по уже мокрой твердости. Одного языка было мало; сотник стеснялся отдавать приказы во время близости, но он хотел снова ощутить ту горячесть, которую Бартош открыл ему ранее.
— Может, пятнадцать, не более, — Томаш поторопился и сказал, не задумываясь. Врать он не умел — ложь тут же выдавал персиковый румянец на щеках и носу.
— Для твоих лет это не так уж и много.
Бартош не любил шуток о женщинах и не язвил насчёт отношений. Да что там, почти любую тему мужчина обсуждал с должным уважением и редко позволял себе потешаться над кем-то. А уж человеком рыцарь был примечательным.
— Хороший мальчик.
Верно слово Томаша пришлось рыцарю по сердцу. Бартош обхватил свой стояк ладонью и начал дёргать сразу в темпе. Сотник видел эти действия лишь мельком. Он закусил губу и наклонился вперёд, чтобы рассмотреть получше — рыцарь, похоже, знал все слабые места мужского тела, водил рукой от середины к концу; время от времени кисть соскальзывала, член наклонялся, он заново его брал и продолжал делать это так же резко. Действия сопровождались хлюпающим звуком, а смазкой служило прозрачное вязкое семя из-за эрекции. Брюнет вобрал в рот с новым порывом. Он уже не дразнился, а скользил вдоль, головка тыкалась в мягкое нёбо.
— Чёрт… — Томаш расслабился в крепких рыцарских руках. Он запустил пальцы в иссиня-чёрные волосы Бартоша. Мужчина старался не помогать и не подталкивать, но удержать руку в расслабленном состоянии было крайне тяжело.
Поддавшись приятному ощущению внизу живота, капитан кончил, не предупредив.
Сперва Бартош поперхнулся, но разве не этого он добивался? Мужчина проглотил всё до последней капли и вытер губы и усы тыльной стороной ладони. Он достиг оргазма следом за Томашем, струя попала на белое одеяло между коленями.
Брюнет бессильно плюхнулся рядом, прижал щеку к плечу Томаша и просто утонул в его объятиях, свернувшись калачиком. Тишину комнаты наполнили прерывистые вздохи и выдохи, которые должны были выровнять дыхание.
— Засыпай, чёрное моё пёрышко, — заботливо сказал Томаш и притеснил рыцаря к себе поближе.
— Ты опять мне прозвища придумываешь? Я, кажется, просил не называть меня так.
— Ты мной не командуй, — голос мужчины сделался грубым, а потом он добавил уже с неподдельной нежностью: — Что я могу поделать, если мне так и хочется тебя как-нибудь ласково прозвать. Может, уголёк?
— Ни за что.
— Черничка?
— Ты невыносим.
Жаль, что не каждый вечер бывает таким сладким.