Work Text:
Рука сама потянулась к кнопке зажигания и бессильно упала на колено. Безжалостно упала очередная песчинка: красные цифры на экране магнитолы сменились, перевалив за одиннадцать часов вечера. Эмгыру следовало быть дома три часа назад, а то и все четыре. Хороший муж был бы.
Хороший муж был дома, небось, с пяти. Посмотрел телевизор, выгулял собаку, приготовил ужин… прибрался на кухне…
Эмгыр почувствовал, как к горлу подкатывается, процарапывая себе дорогу в скользких стенках, колючий комок тошноты. В машине было душно, духота лилась снаружи, просачивалась, обволакивала тело, заставляя мысли лениво ворочаться в голове.
Он малодушно убрал руки от приборной панели, вынул из бардачка наполовину опустевшую пачку сигарет, щелчком выбил очередную, закурил одной рукой, другой вслепую убирая безобразие обратно.
Геральту не нравилось курение. Да и дурной пример для дочери, отбивающейся от рук. Эмгыр был уверен, что по части вредных привычек Цири даст ему фору, но муссировать эту тему в семье было чуть ли не под запретом. Как так, разве можно посягать на непогрешимый образ белокурого ангела.
Завтра на дом придет подростковый кризисный психолог. В последний раз на то, чтобы откупиться от проблем со школой и родителями морального урода, которому дочурка расколотила нос и оставила сотряс, ушла чертова уйма денег и без последствий все равно не обошлось. Теперь Цири должна была посещать курсы по управлению гневом, заниматься с мозгоправом, и все эти милости только до следующего инцидента. Дальше только исключение, фиксация в полиции и прочие неприятности.
От никотина забурлила кровь, чуть прояснилось в голове и зачесалась пересушенная слизистая в носу. Пользуясь тем, что в пустом ночном дворе его никто не увидит, Эмгыр от души почесал те места, которые обычно руками трогать неприлично. Кокаин начал давать свои последствия, при Геральте уж точно трогать нос не стоило, а то всему конец.
Одиннадцать часов и пять минут. Наверное, собака сидит на дверном коврике и воет, переступая лапами. Геральт уже разогревал ужин дважды. Цири заткнула уши наушниками и залипла в какую-то дрянь для мозгов: ужастик или аниме.
Снова зачесалось в носу, пришлось искать платок. На носовой перегородке скопились корки, кровила вчерашняя трещина, оставляя следы на мятой салфетке. Вот настоящая дрянь для мозгов, а не всякие там веб-сериалы.
Я не любил, напомнил он себе, запрокидывая голову, чтобы кровь не испачкала рубашку. У меня была совсем другая юность.
Голос в голове раскололся на два: противный циничный гаденыш и хороший муж. Хороший муж мягко попытался напомнить, что для того мы и пахали много лет, как проклятые, чтобы у нашей дочери было другое детство. Пусть она мало читала и много денег слила на игры, а потом связалась с дурной компанией и выросла во вспыльчивую и обиженную на мир, это всего лишь трудный период. Злобная тварь завизжала, отдавая резью в ушах: ну давай, еще вспомни про мертвую мамочку, ты же не заебал сам себя жалостью. Твои родители заставляли тебя корпеть у книжной полки, а потом сдохли, и тебе пришлось жить на улице, а потом самому себе пробивать дорогу в жизнь. И где ты теперь? В отходняке после утренней понюшки, в своей же машине, как вор, ссышь выйти наружу и пойти домой, где тебя ждут муж и дочь.
Заткнитесь, приказал Эмгыр. Сигарета в пальцах дотлела почти до фильтра, роняя крошки пепла на колени. Духота разлагала душу, хотелось протянуть руку, включить зажигание, выкрутить на максимум кондиционер, врубить что-нибудь душеспасительное и…
И тогда останется только поехать к Эскелю. Сбросить Геральту коротенькую извиняющуюся СМС-ку, и…
Разводиться с ним тоже будешь через СМС, липкий, сопливый, запутавшийся в сетях вранья ублюдок?
Кажется, это взревел голос хорошего мужа. Он требовал пожалеть Геральта, повиниться перед ним, приползти в очередной раз на коленях. Гаденыш ты носатый, ведь Геральт тебе, изменщику поганому, ничего дурного не сделал, чем же он заслужил такое скотское к себе отношение?
Сердце кольнуло болью. Эмгыр запутался в том, какой из голосов что именно ему говорит, сглотнул скопившуюся в горле горечь, сигарету отправил в пепельницу, которая уже была забита окурками, хотя Эмгыр совершенно точно помнил, что утром вытряхивал ее на заправке. Значит, сидел давно, неприлично давно, а курить начал еще по дороге с работы. Сигарета догорела, а он все еще был здесь, запертый в собственной машине, во дворе собственного дома, как идиот. Телефон булькнул и вспыхнул на соседнем сиденье, высветив имя Геральта, и тут же погас. Эмгыр даже не потянулся к нему. Через минуту экран загорелся снова, уже без звука, и снова потух. Что там могло быть? «Ты едешь?». «Ты где?». «Все нормально?» Три вопроса, на каждый из которых пришлось бы соврать. Можно было не отвечать и считать, что технически он сегодня хотя бы одному человеку не врет. Разумеется, пока не пришел домой и не открыл рот.
Все это не имело никакого смысла, ведь обеспокоенный Геральт наверняка уже выглянул в окно и углядел красную покатую крышу Бентли на обычном месте.
Мотор давно остыл, вместе с ним выдохся кондиционер, и салон наполнился густой липкой духотой, пахнущей табаком, горячим пластиком и несвежей рубашкой. Потом стало прохладнее. Эмгыр заметил это только тогда, когда потер ладонями предплечья и посмотрел в окно. В доме напротив погасли сразу три окна. На четвертом этаже женщина в халате задернула шторы; минутой позже во двор въехал темный универсал, мигнул фарами, аккуратно приткнулся между мусорными баками и чужим «Фольксвагеном». Из него выбрался какой-то мужик с пакетом продуктов, хлопнул дверцей и почти бегом пошел к подъезду.
Домой, надо же. Люди, оказывается, приезжали домой. Открывали двери, снимали обувь, ставили молоко в холодильник, целовали кого-нибудь в щеку и не сидели по два часа в машине, выбирая, кому из двух близких людей сегодня испортить жизнь.
Эмгыр проводил мужика взглядом до самой двери подъезда. Свет над козырьком мигнул, проглотил его, и двор снова сделался пустым. Наверху одно за другим продолжали гаснуть окна. Где-то там, за двумя стенами, лестничной клеткой и несколькими десятками метров ночного воздуха находились Геральт, Цири, собака, дважды разогретый и, наверное, уже окончательно убранный в холодильник ужин. Собственная жизнь терпеливо ждала его наверху, пока он сидел внизу и делал вид, будто еще не решил, предаст ее сегодня или чуть попозже.
Щелчок бардачка, щелчок по донышку ополовиненной пачки. Короткие ногти на правой руке были желтыми, изо рта наверняка разило хуже, чем от пепельницы. От голода и мыслей о спагетти с томатным соусом свело судорогой кишки, но Эмгыр упрямо заставил себя закурить и оттянуть решение еще на пять минут.
Если Лето ему Геральт простил тогда почти без труда, потому что это правда было минутной слабостью, интрижкой на пару недель, то с Эскелем другое. Геральт стерпит, он и не такое… терпел, терпила, мать его, одни только его истории о выкрутасах с Йеннифэр заставляли брови подниматься к волосам, но терпение ведь не повод вытирать об человека ноги.
А я уже вытер и не единожды, напомнил себе Эмгыр, ощущая сухость не только в носу, но и в горле. Где же грань его терпения? Вот сейчас он сидит в гостиной, взяв на колени собаку, водрузив на нос очки, разгадывает кроссворд и после каждого слова поднимает взгляд на часы, те, что на каминной полке. Беспокоится, тревожится, ждет.
Хороший, добрый старый верный муж.
Старый — это, конечно, если Геральт услышит, лучше не повторять. Шестьдесят с лишним для мужчины с их немецкой медициной да при спортивном образе жизни вообще не возраст, о чем тот не забывал напоминать всякий раз, когда Эмгыр начинал ехидничать насчет поясницы, очков и привычки засыпать перед телевизором. Пятнадцать лет разницы когда-то казались чем-то существенным. Когда Эмгыру перевалило за тридцать, Геральт уже успел столько раз переломать себе жизнь и собрать обратно, что смотрел на муженька со снисходительным раздражением, какое испытывают к человеку, который еще всерьез считает собственные катастрофы уникальными. Теперь разница почти стерлась. Эмгыр тоже обзавелся сединой, аптечкой в ванной, списком таблеток на холодильнике и привычкой вставать по ночам попить воды. Геральт просто дошел до всего этого первым. И наверняка первым пересечет ту черту, от мыслей о которой холодеет в животе, и что же тогда? Жизни без мужа Эмгыр себе не представлял, он думал, что всадит себе в голову пулю в ту же минуту, как гроб с Геральтом опустят в землю. Просто потому что такая жизнь, жизнь без мужа не казалась возможной, она была напрочь забыта.
Господи, сколько же лет они друг друга знают.
Слишком давно для страсти в том ее первоначальном смысле, когда от одного запаха чужой кожи сводило живот и можно было не спать до утра, потому что утром вообще не предполагалось никакой жизни. Слишком долго для нормального развода, при котором люди делят квартиру, общие счета, инвестиционные портфели, ребенка, собаку, книги, фотографии и расходятся в разные стороны. Как делить двадцать с лишним лет? Вот этот сервиз с итальянской барахолки Геральту, а вот это лето в Баварии на ферме Региса и Детлаффа Эмгыру? Цири пополам по четным и нечетным неделям, рождественский штоллен по граммам, общий пароль от стриминга переписать на бумажку и разорвать вдоль? Их жизнь давно проросла друг в друга так плотно, что попробуй разведи — не поймешь, где чьи корни и кто из двоих после этого первым засохнет, если рубануть лопатой мимо.
Эмгыр затянулся слишком глубоко и закашлялся. Отлично. Можно будет еще умереть от рака легких до того, как придется принимать решение. Очень удобный выход, почти благородный. Геральт пострадает, конечно, но зато не узнает, что его хороший верный муж после работы ехал трахаться с его же братом по ремеслу. Много-много раз, месяц за месяцем.
От этой формулировки стало так мерзко, что сигарету захотелось выплюнуть вместе с языком. Нет, даже вместе с мозгом.
Я люблю его. Вот же сука. Я его люблю.
Эмгыр прижал затылок к подголовнику и закрыл глаза. В темноте Геральта видеть было еще легче. Не молодого, невозможного белоголового мужика, которого когда-то хотелось хватать за волосы и тащить в постель из одного принципа, а нынешнего. С глубокими морщинами вокруг глаз, с серебристой щетиной к вечеру, с привычкой читать новости, держа телефон слишком далеко от лица, пока Эмгыр не начинал издеваться и не получал в ответ средний палец. Геральта, который ворчал, когда Эмгыр забывал поесть, грел ему ноги своими под одеялом, покупал отвратительный безлактозный йогурт, потому что от обычного болел живот, и каждое утро спрашивал, где ключи, хотя сам же вчера положил их в карман куртки.
Любил до боли в груди, до страха однажды проснуться рядом и понять, что больше не слышит дыхания. Любил настолько сильно, что должен был сейчас открыть дверь машины, подняться домой и больше никогда, никогда в жизни не отвечать Эскелю.
Ну так открой!
Рука потянулась к кнопке, дернулась, упала на колено и больше не двинулась.
Вот и вся твоя любовь, дерьмо ты ходячее.
Эмгыр зажмурился сильнее. Ненависть к себе была уже почти физической, тяжелой, как плохо переваренная пища. Хотелось содрать с себя кожу, под которой сидел этот мелочный, трусливый, похотливый ублюдок, каким-то чудом убедивший хорошего человека прожить рядом с ним полжизни. Видимо, лживый виртуоз и манипулятор.
Ведь хуже всего было не то, что Геральт узнает. Хуже — если не узнает никогда. Если Эмгыр сумеет достаточно ловко прятать телефон, достаточно тщательно мыться, достаточно убедительно объяснять поздние совещания и еще десять лет будет ложиться рядом с ним в постель, целовать в висок и слушать сонное «люблю тебя», зная, что вся эта нежность достается человеку, которого на самом деле больше не существует. А ведь не так уж и просто было отскребать от себя под горячей водой чужой запах и потом еще избегать любого секса, окромя орального, чтобы скрыть следы на теле. Впрочем, возможно, Геральт уже либо о чем-то догадывался сам, либо даже разложил себе правду на блюдечке, ведь он не идиот, он всего лишь хороший муж, который будет молчать. Никаких неудобных вопросов, только жалобные умоляющие глаза.
Отказаться от Эскеля означало отрезать себе руку.
Если бы это была только похоть, Эмгыр давно бы перебесился. Если бы он разлюбил Геральта, все стало бы даже проще. Можно было бы прийти домой, сесть напротив, сказать страшное и честное: все, конец. Но Геральта он любил.
И к Эскелю ехал не потому, что дома было плохо. Дома было вполне себе хорошо, на то ведь это и дом. Иногда душно, иногда скучно, иногда невозможно до желания хлопнуть дверью, но хорошо. Настолько хорошо, что Эмгыр каждый раз после Эскеля возвращался, плюхался на диван в гостиной или на балконную лежанку, вдыхал запах подушки и ненавидел себя.
И все равно через несколько дней снова ехал.
Вот это «иначе никак» бесило больше всего. Никак — почему? Кто держал пистолет у виска? Кто выкручивал руки? Кто приказывал отвечать на сообщения, сворачивать с привычной дороги? Никто. Кокаин в нос ему никто насильно не сыпал, напиваться не заставлял, на вечеринки не тащил, ну, кроме, разве что, той, самой первой, будь она неладна.
И все-таки иначе никак. Как будто он слишком далеко зашел по дороге, которой вообще не следовало начинать, и теперь разворот почему-то казался страшнее пропасти впереди. А пропасть маячила неумолимая, она приближалась, и уже можно было разглядеть, с какой высоты и на какие острые камни придется падать.
Падать предстояло долго и со вкусом.
Цири отбилась от рук окончательно. Не в том милом книжном смысле, когда подросток хлопает дверью и красит волосы в синий, а по-настоящему: с криками, драками, разбитыми лицами, ненавистью к любому авторитету и пылкой яростью в глазах, от которой Эмгыру временами хотелось отвернуться.
Потому что слишком знакомо. Вот движение подбородка, манера сначала замолчать, а потом ударить точно туда, где больнее всего, убежденность, что, если мир тебя не слушает, его надо заставить. Геральт мог сколько угодно списывать все на возраст, травму, дурную компанию и характер, но Эмгыр-то прекрасно знал, откуда у дочери ноги растут. Из него. Родной папочка постарался. Передал по наследству не только группу крови, подбородок и скулы, но и умение превращать страх в агрессию, а унижение — в желание размазать обидчика по ближайшей стене, не видя никаких краев и не различая, свой или чужой попадется под горячую руку.
Сам он, впрочем, тоже далеко не ушел. Просто после определенного жизненного опыта научился бить не кулаками и каблуками, а кредитными линиями, увольнениями, контрактами и ледяным «мы к этому вопросу больше не возвращаемся». Очень взрослый человек, уравновешенный. Особенно когда утром перед совещанием запирается в туалете и втягивает в нос аккуратную белую дорожку, потому что без нее мозг не желает заводиться.
Сейчас Эмгыр уже перестал придумывать определения, потому что каждое следующее звучало хуже предыдущего. Он просто знал, что без кокаина день становится длиннее, люди — тупее, цифры — бессмысленнее, а собственное тело наливается таким свинцом, что легче лечь прямо под стол в «малой переговорке» и попросить накрыть сверху пледом. С кокаином хотя бы на пару часов возвращалось ощущение, будто он опять что-то может. Потом приходили сухость в носу, дрожь, раздражение, бессонница и железная уверенность, что завтра он точно не будет это повторять.
Завтра, разумеется, никогда не наступает. Сегодня не заканчивается никогда.
Работать-то надо было сейчас. Мир колошматило так, будто кто-то ухватил глобус обеими руками и вытряхивал из него последние деньги. Рынки летели вниз, партнеры требовали гарантий, банки закручивали гайки, совет директоров собирался чуть ли не через день, и каждый второй идиот считал своим долгом спросить Эмгыра, что он намерен делать с кризисом, словно кризис лежал у него в кабинете под столом и ждал, когда хозяин наконец соизволит его пристрелить скотобойным станнером.
Требовалась максимальная проактивная включенность, Эмгыру хотелось выключиться.
В сорок пять, видимо, действительно ударил бес в ребро, причем не какой-нибудь мелкий бытовой чертенок, а здоровенный рогатый (ха-ха-ха, рога, кто же рогатый ублюдок теперь, если не Геральт) ублюдок с мерзопакостным чувством юмора. Вместо анализа рисков хотелось нюхать порошок с живота какого-нибудь красивого мулата в стриптиз-баре, слушать музыку так громко, чтобы в голове наконец заткнулись все голоса, а потом ехать к Эскелю и ебаться до полной невозможности вспомнить собственную фамилию.
Очень своевременно.
Мировой экономический кризис, проблемная дочурка, муж, который глядит глазами недоенной коровы, и ты, сука, решил именно сейчас завести себе вторую молодость.
Эмгыр затянулся в последний раз, поморщился от горечи на языке и подумал, что вторая молодость получилась какая-то подозрительно похожая на первую. Та же дурь, тот же страх однажды проснуться и обнаружить, что разрушил все, что строил годами. Только теперь было, что терять. В случае провала он лишится всего. И себя, разумеется, в первую очередь.
Вечеринка ветеранов, благотворительный вечер, ничего особенного, Геральт просто не хотел идти один. Он вообще за годы семейной жизни превратился в жуткого домоседа, выгнать его из дома стало проблемой, любой выход в свет планировался заранее, и все равно день в день звучал вопрос «а можно я никуда не пойду?».
Более того, и друзей, которых изначально у него была нескончаемая вереница, Эмгыр путался в именах и лицах, становилось все меньше и меньше. Кто-то помер от старости, словив типичный мужской инфаркт в шестьдесят, кто-то уехал, кто-то спился, кто-то развелся и выпал из компании вместе с бывшей женой, кто-то внезапно решил, что после пятидесяти дружба должна заключаться в пересылке смешных роликов раз в три месяца. Остались самые упорные: Лютик, Золтан, Эскель, Ламберт, Весемир, Роше. Люди, которых Геральт знал еще по службе, а потому отношения с ними давно перестали зависеть от того, виделись они вчера или два года назад. Можно было не звонить месяцами, а потом встретиться и продолжить разговор с того же места, только у одного уже новая машина, у второго язва открылась, у третьего, ха-ха, третий развод.
Эмгыр эту разновидность мужской верности считал патологией. Ему не особо нравились друзья мужа, еще меньше нравилась вечная вереница каких-то сомнительных моложавых девиц, на которых бисексуальный Геральт оказался падок, но в браке положено прощать друг другу слабости.
Благотворительный вечер, он же встреча ветеранов, проходил в каком-то отеле с коврами цвета засохшей крови и люстрами, рассчитанными на то, чтобы человек чувствовал себя бедным уже на входе. В фойе разливали шампанское, у сцены стояли круглые столы с белыми скатертями, на экранах крутили фотографии молодых улыбчивых солдат двадцатилетней давности, половина которых теперь сидела в зале с седыми висками, лысыми макушками, пузом и ортопедическими стельками.
Скука была такая, что ею можно было штукатурить стены, чтобы потом по ним же и бегать.
Сначала выступал председатель фонда, потом какой-то депутат Бундестага, потом женщина в дорогом платье, которое сидело на ней, как на корове седло, рассказывала, как важно поддерживать тех, кто однажды поддержал страну. Потом снова председатель фонда, потому что, видимо, в первый раз не все достаточно прониклись. Геральт сидел рядом, ковырял вилкой лосось и делал оперативно-тактическое лицо, сквозь которое иногда сквозила мученическая улыбка.
— Еще сорок минут, — прошептал Эмгыр.
— Ты говорил это час назад.
— Тогда я был полон надежды.
За соседним столиком Ламберт уже спорил с официантом, можно ли принести нормальный виски вместо «этой мочи для инвесторов». Золтан молча молотил все, что ставили перед ним, разумно воспринимая бесплатную еду единственной достойной частью мероприятия. Эскель сидел вполоборота к сцене, лениво крутил стакан в пальцах и время от времени переглядывался с Геральтом через стол, когда очередной оратор особенно глубоко проваливался в патриотический пафос.
Эмгыр тогда еще не смотрел на него с поволокой в глазах.
Ну, Эскель. Высокий, крепкий, спокойный, немного помятый жизнью мужик с руками, которые некогда в стародавние времена таскали оружие, а теперь носят пакеты из супермаркета. Огромное месиво шрамов на лице, иссиня-чёрные волосы, жесткие, как конская грива, негромкий мягкий голос. Ничего такого, ради чего стоило бы разрушать семью, карьеру, остатки самоуважения и слизистую носа.
Все подробности, ради которых стоило, подло вскрылись позже, в тот вечер Эмгыр просто скучал.
Он выпил бокал шампанского, потом второй, потом согласился на виски, который Ламберт каким-то образом все-таки добыл. Геральт пил мало, как и всегда на публике, после службы привычка нажираться дома, исключительно в безопасных стенах, въелась в его натуру, — и к десяти вечера уже начал смотреть на часы с такой тоской, будто дома его ждали не телевизор и собака (Цири кантовалась у подружек), а билет на последний самолет в увольнительную.
— Еще аукцион, — напомнил Эмгыр.
— Ненавижу тебя.
— Я здесь исключительно из любви к тебе.
— Вот и любил бы меня дома.
Навостривший на их препирательства уши Ламберт заржал, Эскель опустил голову, пряча улыбку в стакане, а Эмгыр, сам не понимая почему, посмотрел на него пристальнее, чем требовалось.
Эскеля из бесконечной череды друзей Геральта Эмгыр знал хуже всех. Ламберт был шумным, назойливым и потому неизбежным, как геморрой, Золтан время от времени материализовался у них на кухне с бутылкой чего-нибудь крепкого и мог остаться до утра, а вот Эскель постоянно где-то мотался. Странная работа, бывшие сослуживцы, какие-то поездки, другой город, другая страна — Эмгыр никогда особенно не вникал. Тот появлялся в общем пространстве семьи редко, без предупреждения и ненадолго: раз в полгода на чей-нибудь день рождения, летом на барбекю, иногда на Рождество, если его заносило в город. Поздоровался, обнял Геральта, выпил, посмеялся над старыми армейскими байками, которых Эмгыр все равно не понимал, и снова исчез куда-то до следующего раза. В первые годы Эмгыр вообще регулярно забывал, как его зовут, и про себя различал друзей мужа по нехитрой системе: злой — Ламберт, мелкий — Золтан, тот со шрамом — Эскель. Из всего этого общества вояк на пенсии, конечно, сильно выделялся Юлиан, но с тем, чтобы запомнить метросексуального болтуна проблем и не возникало.
Наверное, именно поэтому до того вечера он никогда особенно Эскеля и не рассматривал. Тот принадлежал какой-то давней, «догеральтовой» — вернее, «доэмгыровой» — части жизни мужа, населенной армейскими товарищами, бывшими сослуживцами и людьми, способными начать разговор словами «помнишь в две тысячи…» и следующие сорок минут ржать над историей, в которой Эмгыру не было смешно ровным счетом ничего. Он относился к Эскелю примерно как к старой фотографии Геральта в форме: знал, что вещь важная, уважал историческую ценность, но разглядывать подолгу причин не находил. Что, как выяснилось, было чрезвычайно разумной политикой и менять ее совершенно не следовало.
Все закрутилось само собой, как это и бывает в бульварных романчиках. Страница — и Эскель пересел к ним за столик, еще страница — и вот уже они на троих уговорили бутылку виски, от чего Эмгыру стало весело, Геральта развезло, а вот Эскелю хоть бы хны, ни в одном глазу, не в коня корм.
Потом кто-то предложил продолжить. Кто именно, Эмгыр потом так и не вспомнил, все трое в разное время обвиняли друг друга, но в итоге благотворительный вечер остался позади вместе с белыми скатертями, речами и фотографиями ветеранов, а они оказались в каком-то заведении, куда Геральт в трезвом виде не пошел бы даже под угрозой расстрела. Музыка била в грудную клетку битами клубняка, неон мазал лица синим и красным, за баром мешали что-то сладкое, крепкое и совершенно убийственное. Геральт мужественно продержался еще часа полтора, потом сдался, опустил голову на сложенные руки и уснул прямо за столиком, даже не проснувшись, когда Эмгыр дважды попытался отнять у него стакан.
— Все, старик отмучился, — засмеялся Эскель.
— Сам ты старик, — отмахнулся Эмгыр, целуя мужа в седую и, к счастью, не лысеющую макушку.
— Не старик, я, небось, еще и помладше тебя буду. Сорок… с хвостиком?
— Угу.
— Я без хвостика пока.
Сказав это, Эскель ухмыльнулся и потянул Эмгыра за локоть к барной стойке. Просто чтобы не сидеть рядом со спящим мужем, разумеется: выпить еще по одной и поболтать. Потом музыка сменилась на что-то с тяжелыми басами, Эскель наклонился ближе, потому что иначе было не услышать, и от его дыхания щекотно загорелось ухо. Через минуту они уже зачем-то пошли танцевать. Вот там-то Эмгыр впервые и разглядел, с кем имеет дело.
Во вспышках неона, половина лица Эскеля то исчезала, то проступала снова, открывая уродство изрезанной рубцами щеки. И ведь он действительно был моложе Геральта. Эскель слишком рано ушел добровольцем, еще пацаном оказавшись в армейской среде, и потому успел пересечься с Геральтом, когда тот готовился уходить со службы — не ровней, скорее младшим товарищем, которого старший таскал за собой, учил, прикрывал, материл при необходимости. И бог их знает, этих вояк, как они… в своих армейских палатках…
От этой мысли стало жарко. Совершенно неуместная информация.
Во время передышки Эмгыр отвернулся, сделал глоток из стоящего на барной стойке стакана и тут же понял, что это стакан Эскеля. Тот заметил и ничего не сказал, но посмотрел так, что по коже от затылка до поясницы прошла короткая, болезненная дрожь.
Домой Геральта везли вдвоем. Тот проснулся в такси ровно настолько, чтобы возмутиться, что его считают пьяным, потом снова отключился, прислонившись к плечу Эмгыра. Эскель сидел спереди и смотрел на них обоих через салонное зеркало с выражением, которое Эмгыр никак не мог трактовать.
Они сообща раздели Геральта, стянули с него ботинки, уложили поперек кровати, потом кое-как повернули нормально и накрыли одеялом. Геральт что-то пробормотал, не открывая глаз, поймал Эмгыра за запястье и сонно попросил:
— Не уходи.
У Эмгыра внутри что-то коротко дернулось и оборвалось.
— Спи.
Геральт отпустил.
Эскель стоял в дверях их супружеской спальни и все это видел.
Потом они пошли на кухню пить чай, потому что кофе в три часа ночи был бы уже откровенным идиотизмом, а уходить Эскель почему-то не спешил. Эмгыр тоже почему-то не спрашивал, когда тот собирается и честь знать.
Чай остыл. Разговор должен был давно закончиться, но не заканчивался.
Эскель сидел напротив, потом пересел ближе, потом почему-то оказался совсем рядом, локтем на столе, плечом почти касаясь Эмгыра. Они говорили о ерунде. Про Геральта, про службу, про музыку, про то, что Эмгыр никогда толком не бывал в клубах, кроме далекой молодости, про то, что Эскель, оказывается, замечал его на всех тех редких встречах и смотрел куда внимательнее, чем Эмгыр смотрел на Эскеля.
— Думал, ты меня терпеть не можешь.
— С чего бы?
— Ты всегда смотришь так, будто сейчас попросишь охрану вывести меня из собственного дома.
— У меня лицо с рождения такое.
— Я так и понял.
Эскель улыбнулся непокалеченной частью губ. Мерзавец.
Эмгыру стало жарко. Нелепо, неправильно жарко для кухни с открытым окном. По рукам побежали мурашки, поднялись к плечам, спрятались под воротником. Эскель ничего не делал, ничего, что потом можно было бы предъявить как доказательство, только жрал взглядом заживо.
И Эмгыр вдруг с абсолютной, ледяной ясностью, которую дает только очень пьяный и расслабленный разум, понял: если сейчас произойдет хоть что-нибудь непоправимое, он не сойдет с опасной дороги первым. Встречу следовало как можно скорее прервать.
Сигарета опять догорела и обожгла пальцы. Он не помнил, как выбросил предыдущую и затянулся этой. Часы безжалостно подмигивали красными цифрами. Стоило бы ужаснуться тому, что была уже половина двенадцатого. Блуждание в мыслях заняло целых полчаса.
Блядство не доведет до добра, так говаривала теща, ныне стараниями Эмгыра покойная.
С Лето, впрочем, когда-то как-то довело и обратно вывело почти без последствий. Случилось быстро, глупо, на каком-то общем выезде, когда все были моложе, злее и значительно лучше переносили алкоголь. Пара недель переписки, несколько встреч в отельчиках, один особенно мерзкий приступ совести, с десяток грязных делишек — и все схлопнулось само собой, оставив после себя только сладкие воспоминания, которые спустя годы можно было бы притворно назвать ошибкой молодости, если бы Эмгыр не был уже тогда вполне взрослым мужиком с ребенком и при муже. Тогда Цири было сколько, года… три? Может, чуть больше, но детский кризис был налицо. А сейчас ей пятнадцать, и кризис вырос, заматерел вместе с ней.
Лето тоже оказался человеком практичным: не устраивал драм и пытался превратить чужую слабость в большую любовь. Промелькнуло и забылось. Геральт простил или сделал вид, что простил, что в их браке временами было почти одно и то же.
С Эскелем все было по-другому.
Во-первых, у него была чертовски интересная работа. Не в том смысле, который принято озвучивать за семейным столом при ребенке и собаке, а в самом прямом: Эскель устранял неугодных людишек. Иногда по заказу государства, иногда по заказу тех, кто предпочитал государство к своим делам не подпускать. Подробностей он почти никогда не рассказывал, но хватало обрывков, случайных фраз, чужих фамилий, стран, городов, оружия, перелетов, ожидания в гостиницах без названий. И каждый раз у Эмгыра от этого сладко поджималось что-то под ребрами, потому что пахло тем, чем давно уже не пахла его собственная жизнь: настоящей опасностью.
Не абстракцией падения индексов, срыва поставок и плохого квартального отчета, а всамделишной. Когда-то Эмгыр сам жил внутри такого мира и считал его естественным, потом выкарабкался, построил вокруг себя стены, семью, компанию, страховки, инвестиционные портфели и прочую взрослую херню. И вот сидел напротив человека, который от войны не открестился, а каким-то образом утащил ее с собой в мирную жизнь и носил под кожей.
Во-вторых, Эскель был смешной.
Не Ламберт со своим желанием каждую вторую фразу превратить в оскорбление, не Геральт с его сухими репликами, после которых иногда требовалось полминуты, чтобы понять, что над тобой только что издевались. Эскель умел рассказывать истории, подхватывая чужую фразу, всегда мог вывернуть ее, вернуть обратно так, что Эмгыр начинал смеяться раньше, чем успевал решить, прилично ли вообще смеяться над подобным. Это тоже оказалось подозрительно приятно.
А в-третьих, он был новым. Вот это уже совсем стыдно — пьянеть от новизны со сформированными лобными долями.
Тоже вояка, как Геральт, те же широкие плечи, сильные руки, старые шрамы, иссекающие все тело от щиколоток до морды, неизменная привычка садиться так, чтобы видеть дверь. Только Геральт за годы мирной жизни успел размягчиться, оброс смешными домашними привычками, полюбил сидя дремать после ужина, ворчать на сквозняки, выбирать корм для собаки по составу…
Эскель вонял войной.
Не метафорически даже. Табак, железо, пот, машинное масло, порох: ароматы въедались в куртку и волосы, а оттуда перетекали на тело Эмгыра и пачкали его, сколько не поливай себя одеколоном. Все вояки одинаковы. Все, да не все: те же мышцы, то же мясо под ладонью — только моложе.
Эмгыр ненавидел себя за это слово особенно: моложе.
Моложе Геральта, уж точно. Вот за это следовало бы дать себе по морде.
Был ли Геральт плох в постели? О, нет, особенно лет пять-шесть назад, да и раньше тоже — вполне себе, и опыт, и рвение, тело красивое и всё-то при нем. Иначе они бы не продержались вместе так долго.
Однако секс с Эскелем оказался чистейшим первобытным восторгом. Возраст имеет значение, как и, мать его, размер.
Эмгыр сердито почесал нос и, слегка повернув зеркало, уставился с мрачным злорадством на свое лицо. Глубокие морщины прорезали кожу на щеках, вокруг рта и глаз, седина пробивалась на висках, запали глаза и истончились губы. И все-таки есть еще что-то… эдакое. Тем более, что пошленький романчик на стороне это «эдакое» обильно вскормил и заставил внутренне подняться чувству звериному, странному, давно, казалось бы, забытому. «Я еще могу, я нравлюсь, я вызываю желание, я сам его испытываю, оно горит во мне».
Они уехали из Берлина в командировку в Париж — тоже пошленько, но слабости позволительны. Эмгыр ехал на конференцию по слиянию его кампании с другой такой же, во главе которой стояла похожая на него сволочь. Поэтому пригодились особые навыки Эскеля, и вот, пожалуйста, накануне конференции, буквально за день до, конкурента нашли в номере наглотавшимся таблеток из аптечки. Не выдержал давления… грязно прошло, но кампания Эмгыра разрослась ровно вдвое без участия всяких там сволочей. И Эмгыр щедро за это заплатил: сначала наличными, а потом и натурой в шикарном отеле на Площади Согласия. Если бы не уверенность, что Эскель обтяпает любые грязные делишки бесплатно, черта с два стал бы заказывать номер с кроватью таких королевских размеров.
Еще по дороге Эскель рассказывал ему шепотом на ухо, как расправился однажды с зарвавшимся британским банкиром, который задолжал уважаемым людям кругленькую сумму. У Эмгыра случился стояк прямо в самолете, и Эскель никак не планировал с этим помогать.
Представляя себе любовника с пистолетом в вытянутой, вечно чумазой, оплетенной багровыми рубцами руке, Эмгыр малодушно занял туалет. Ему потребовалось всего три минуты в жуткой тесноте со спущенными до колен штанами и членом, слишком сильно сжатым в трясущейся ладони. Достаточно было вообразить, как Эскель своим невозможным мягким голосом говорит «встань вон туда, к эстампу, на колени, задери голову и держи вместе ножки. Ты же хороший мальчик, да?».
Ирония была в том, что Эскель произносил одни и те же слова, убивая и склоняя к сексу. Оба этих дурных намерения слились в голове Эмгыра в душный скользкий комок, который в момент оргазма встал поперек горла, и его величество изменщик чуть было не задохнулся, а потом еще и от души ударился локтем о крошечную раковину. Из глаз брызнули слезы, боль взорвалась в голове фонтаном огня. Куда до этого милому домашнему славному Геральту?
Париж вообще оказался городом, который потворствовал пороку с такой готовностью, будто существовал исключительно ради чужих слабостей, которые мешали вспомнить, что у Эмгыра вообще-то есть муж, дочь, собака, совет директоров и целая жизнь, в которую придется вернуться через день-два.
Эскель лежал поперек чудовищной кровати, курил в потолок и заслуженно отдыхал. Тело его, длинное, плотно сбитое, бугрящееся мышцами, отвратительно молодое и полное жизни, зараженное дыханием смерти, вызывало вожделение. Никаких угрызений совести на лице не наблюдалось. Вообще ничего, кроме ленивого довольства и мерзкой усмешки, от которой Эмгыру хотелось одновременно дать ему по морде и дать просто так. А еще улечься рядышком, забраться поближе к округлому боку и льнуть, ластиться, ныряя в обманчиво мягкие объятия.
— Сколько ты мне должен? — спросил Эскель, поймав полный обожания взгляд.
— Я уже заплатил.
— Наличными.
— Не наглей.
— Поздно, ты сам позволил. И это, и все остальное, и мой ты теперь от макушки до пяток со всеми потрохами.
Эмгыр фыркнул и отвернулся к окну, потому как смотреть на любовника казалось опасной затеей. Слишком легко получилось, что пугало больше всего. С Геральтом за каждым прикосновением тянулся двадцатилетний хвост: ссоры, примирения, болезни, переезды, Цири, смерти, деньги, семейные праздники, общие друзья, выученные наизусть привычки. Одно движение руки могло напомнить сразу десяток других ночей, счастливых и отвратительных, и от этого даже лучший секс давно перестал быть просто сексом, став эхо-камерой для воспоминаний.
С Эскелем ничего не тянулось, он сиял метафорической белизной до скрипа. Под него приятно было ложиться, на него приятно было прыгать, а после кататься по постели, стряхивая с себя жаркую истому схлынувшей страсти. Эскель великолепно сосал, пользуясь всеми преимуществами своего большого, поистине жабьего рта, у него были сильные руки с длинными и великолепно толстыми пальцами, и член, и… всем-всем этим он тоже умел пользоваться.
Эмгыр тогда еще не сформулировал ничего, конечно. Заказал в номер бутылку шампанского за цену небольшого автомобиля, позволил Эскелю выкурить еще сигарету прямо у открытого окна срамом наружу и подумал, что неплохо бы задержаться еще на сутки. Конференция закончилась, сделка лежала практически в кармане, Геральту можно было сказать, что возникли сложности с документами.
Первая ложь родилась мгновенно, гладкая, теплая и совершенно готовая к употреблению, и как удобно, что телефон лежал на прикроватной тумбочке экраном вниз.
Эмгыр перевернул его, смахнув, открыл и бегло прочитал три сообщения от Геральта:
Фотография собаки, растянувшейся вдоль их кровати: «Твое место занято».
Потом: «Как прошло?».
И еще, спустя час: «Не звони, если поздно. Отдыхай. Люблю».
Эмгыр долго смотрел на последнее слово, выключил экран.
— Все нормально? — спросил Эскель.
— Да.
Вторая ложь.
Они трахались умопомрачительно хорошо, до дрожи в коленках. Никакого стоп-слова, потому что Эмгыру даже в самой уязвимой позе с ногами выше головы не хотелось бы чувствовать, как Эскель останавливается. Не хотелось даже иметь тревожной кнопки на случай, если необходимость остановиться возникнет. Геральт был не против легких БДСМ-практик, но только с соблюдением всех аспектов техники безопасности, с постоянными вопросами в духе «могу ли я продолжить? Все ли хорошо?», и за это Эмгыр был мужу благодарен, как и любой человек, нахлебавшийся в юности насилия через край.
Эскель не особо спрашивал, ему было все равно, что конкретно скрипит и пыхтит развалившийся под ним изменщик. Он брал свое, не размениваясь на вопросы. Все и началось-то, строго говоря, с согласия весьма сомнительного. Эмгыра встретили с работы.
В этот день он планировал поехать с водителем, потому что утром слишком сильно болела для сидения за рулем голова, но спустившись из своей башни (бетон, хрусталь, стекло, слоновая кость и огромная львиная шкура в приемной вместо ковра) он увидел за рулем своего Бентли Эскеля. На вопрос «а куда, собственно, подевался Кагыр?» был получен лаконичный ответ в виде подергивания плечами.
Звериная натура подняла шерсть на загривке, но Эскель был другом Геральта… другом его мужа.
Эмгыр поверил другу мужа и уселся на переднее сиденье. В руки ему пихнули фляжку, а вот дальше вечер смазался: сомнительное содержимое обожгло глотку горечью, голова сразу поплыла куда-то в далекие дали.
Эскель его опоил. Потом привез в тихий скромный бар с комнатками на верхнем этаже — застройка старой части города изобиловала эдакими особнячками в стиле раннего модерна, там они раскурили на двоих косяк, потом обдолбались таблетками, потом Эмгыра рвало, потому что такое времяпрепровождение плохо сочеталось с утренним приступом мигрени, а потом…
Наверное, если бы Эмгыр оказался настойчивее и потребовал бы прекратить, ничего бы не случилось. Только в романах бывает такой припадок похоти, от которого напрочь сносит все годами выстраиваемые тормоза. Но Эскель поставил его перед столиком с зеркалом, заставил упереться в столешницу руками, сдернул с СЕО «Нильфгаард» штаны, оцарапав живот пряжкой ремня, и дальше была монтажная склейка, после которой длинный язык оказался у Эмгыра в заднице. Эскель держал его огроменными ручищами за бедра, терся гладкими щеками об ягодицы, буквально зарываясь в них лицом, и с довольным чавканьем урчал, вылизывая каждую складку.
Они были знакомы уже много лет, но по-настоящему виделись второй раз в жизни, чтобы нормально, а не как npc. Цири рассказывала, что это такое, когда пыталась увлечь родителей парными играми в приставку. Эмгыр стоял на трясущихся ногах, в его крови бурлило наркотическое дерьмо новомодного пошиба, а один из друзей его сидящего дома муженька тем временем, нализавшись, видимо, досыта, подлез меж его коленей, перевернулся лицом вверх и, раззявив бездонную черную пасть, заглотил член Эмгыра почти что целиком.
В голове роились какие-то дикие образы из картин Босха, потому что изуродованное лицо Эскеля казалось гадким, нечеловеческим. Казалось, что вот-вот шрамы на его щеке разойдутся, и из щели потянутся искривленные клыки в сопровождении раздвоенного языка.
«Когда моя дочь начнет долбить, и хорошо, если не толкать дурь с одноклассниками, когда она приведет домой панка и скажет мне любить его, как будущего зятя, и хорошо, если это будет парень, а не эта ее паршивая подружка, когда она сядет в тюрьму за вооруженный разбой, и хорошо, если не за убийство, мне нечего будет ей предъявить, потому что яблочко от яблоньки».
Это была последняя осмысленная мысль, а дальше вновь последовала монтажная склейка, во время которой Эмгыр очевидно кончил на бело-багровое сплетение шрамов, в его заднице оказались пальцы, а сам он у Эскеля на руках. На одной руке, если точнее, вторая была занята.
Похмелье после эдакого веселья наступило нешуточное, со всеми присущими слагаемыми в виде стыда, тошноты и сильной головной боли. Эмгыр, пока Эскель выходил куда-то, видимо, за завтраком, трусливо сбежал домой, где долго и тщательно полоскался в душе и три дня ходил шелковым по струночке, боясь смотреть Геральту в глаза.
Эскель написал ему сам утром четвертого дня во время совещания и сам назначил время и место встречи.
Тогда они не потрахались, только разговаривали, но даже после этого Эмгыр чувствовал себя выебанным.
Он приехал злой, трезвый, выспавшийся и заранее вооруженный всем, чем положено вооружаться взрослому человеку, решившему поставить точку: обвинениями, презрением, угрозами и аккуратно выстроенной речью о границах, семье и том, что произошедшее больше никогда не повторится. Речь была хорошая, Эмгыр прокрутил ее в голове раз пятнадцать по дороге и почти поверил тому, что собирался произнести.
Эскель сидел у окна, пил кофе и листал меню. Его крепкие пальцы, отличавшиеся весьма приятной грубостью в темноте и тесноте снятого номера, сейчас бережно подцепляли страницу за страницей, и Эмгыр откровенно засмотрелся.
— Ты меня опоил, — сказал он вместо вступления, осознав, что стоит с открытым ртом. План сразу покатился по пизде.
— Ага.
— И обдолбал. Я даже не знаю, чем, потому что от амфетаминов совсем другие ощущения.
— Тоже да.
— И после этого…
— Я помню.
Ни оправданий, ни виноватого выражения лица, Эскель смотрел спокойно, лениво, и от этого Эмгыра пробрало мурашками. Человек за столиком совсем-совсем его не боялся.
— Это было неправильно. Я могу в полицию пожаловаться, по определению это было изнасилованием.
— Конечно.
— И почему же я не должен этого делать?
Эскель поднял на него глаза.
— Потому что тебе понравилось, а еще ты хочешь, чтобы это повторилось. Хорошо?
Вот тут-то Эмгыр и понял, что приехал зря. А Эскель, скотина, снова уткнулся в меню.
Эмгыр возненавидел его, мгновенно полыхнув от гнева.
— Что значит «хорошо»?
— То и значит.
— Тебе больше нечего сказать?
— А что ты хочешь услышать?
Эмгыр хотел, чтобы Эскель попросил прощения, чтобы оправдался, чтобы признал произошедшее ошибкой, чтобы сказал, что больше никогда не станет к нему прикасаться. И одновременно — Господи, какая мерзость — хотел услышать ровно противоположное.
Эскель чуть наклонился вперед.
— Если ты хочешь, чтобы я больше тебе не писал, так и скажи. Но ты же примчался, волосы назад, по первому свистку.
Эмгыр открыл рот. Ничего не сказал. Снова его прикрыл, как следует грызанув себя за язык.
Смешно. Человек, способный продавить совет директоров, уничтожить конкурента на переговорах и заставить пятьдесят взрослых мужиков голосовать так, как ему нужно, вдруг не смог выговорить три простых слова.
Не пиши мне.
Эскель терпеливо ждал. И чем дольше он ждал, тем яснее становилось, что отвечать-то как бы уже особо незачем.
— Вот и я так думаю, — наконец сказал он.
Эмгыр должен был встать и уйти, с оскорбленным видом хлопнув дверью безлюдной кафешки. Вместо этого он заказал кофе.
Нос чесался все сильнее, от табачного дыма в салоне стало нечем дышать, и Эмгыр яростно вдавил кнопку, открывающую окно, вниз. Белесое облако устремилось наружу, внутри хлынул поток ночной прохлады, время уже перевалило за полночь.
В Париже после разнузданного секса на огромной кровати на Эмгыра напала болтливость, и он, не зная с чего начать разговор, спросил:
— Тебе женщины совсем не нравятся?
— Смотря какие, — усмехнулся Эскель и полез искать улетевшие по ковру брюки, — пойдем, проветрим головы.
Когда они брели к сияющим даже в ночи Елисейским Полям, Эмгыр вернулся к вопросу, и тогда Эскель с присущей ему лаконичностью ответил:
— Смотря какие.
— Ну… я вот был женат. У моей дочки была вполне себе не суррогатная мать, такая хрупкая, светловолосая. Мне такие нравятся… нравились. А вокруг Геральта постоянно…
— Вьется бабье. Я с половиной только знаком, даже не со всеми. Не красней.
— Это давление из-за тебя поднялось.
— Мне нравятся люди, у которых внутри огонь, — буркнул Эскель, купив в круглосуточном магазинчике сигарет, — ты. Или помнишь, была у Геральта еще до тебя такая баба, не женщина, а живой пожар?
— Трисс?
— Ха! Трисс — это так, огонек слабенький, бенгальский, фальшивка.
— Йеннифэр…
— Она, родимая. Вот это, конечно, пламень во плоти, с такой я бы и сам не отказался, но она себя не на помойке нашла.
— А я, значит, нашел?
— Сам знаешь, что ты родом с самой настоящей помойки, у тебя внутри пламя чадит, ты сам его в себе гасишь.
Некоторое время они шли молча рядом, смоля сигарету за сигаретой. Выбрались на набережную, Эмгыр сел на парапет. Без пиджака было холодно, Геральт без слов отдал бы ему свою курту, но Эскель, выходя из номера, куртку оставил на вешалке.
— Скажи, что еще обо мне думаешь.
От слов, произносимых голосом Эскеля, хотелось сжать покрепче ляжки.
— Ты не человек, пожарище. Захочешь, изжаришь и меня, и Геральта, и весь мир в огне живьем, полыхнешь, как будто бензина на головню плеснули. И дочурка твоя туда же.
— Проблемы с гневом, — Эмгыр щелчком пальцев отправил окурок в черную гладь воды, навстречу ему поднялась волна промозглого октябрьского холода.
— У мира проблемы с тобой, а у тебя никаких проблем. Если кто-то пытается застыдить тебя за твой гнев, шли нахуй сразу.
— Цири девочка, ей такое… нехорошо как-то. Нужно уметь себя контролировать, я устал от директора школы откупаться, с часу на час придется еще и социальному педагогу отстегивать, чтобы ювеналов на меня не натравили.
— А тебе не плевать ли часом? Твой ребенок, кровь от крови твоей, твоя чистая копия. Ну, кроме шнобеля и волос. Где гордость, папаша?
— Мой путь слишком кривой, чтобы она по нему шла.
— Это уже не тебе решать.
Эмгыр недовольно поджал губы. Именно этого он и боялся услышать. Геральт на такие речи скривился бы, сказал бы что-нибудь про ответственность, про то, что взрослые люди на то и взрослые, чтобы не разносить мебель вместе с чужими лицами, потом обязательно приплел бы терапию, медитации, дыхательные упражнения и собственный многолетний опыт борьбы с приступами ярости. До тошноты правильно.
А Эскель стоял рядом, опираясь бедром на холодный камень парапета, и смотрел на Эмгыра молчком, не открывая лишний раз рта.
— Моя дочь разбила однокласснику лицо.
— Значит, был повод.
— Причина была. Это не одно и то же.
Эскель пожал плечами.
— Какая разница?
— Огромная, мать твою.
— Только для тебя.
Эмгыр спрыгнул с парапета, внезапно разозлившись не на шутку, принялся наяривать круги вокруг.
— А для тебя, я смотрю, вообще все просто. Захотел — ударил. Захотел — убил. Захотел — трахнул чужого мужа.
Эскель неспешно поворачивал голову влево-вправо, следя за его метаниями.
Вот сейчас, подумал Эмгыр. Сейчас наконец обидится или хотя бы разозлится. У нормального человека должен существовать предел.
— А ты не хотел? Знаешь, сучка не захочет — кобель не вскочит, и других кобелей это тоже касается.
Предела не существовало, сволочь готова была гнуться во все стороны. Эмгыр почувствовал, как мороз пробежал по спине уже не от октябрьского ветра.
— Я был обдолбан, ты меня напоил, согласия не спрашивал. И тебе все это кажется нормальным?
— Нет.
— Тогда что ты, блять, улыбаешься?
— Потому что ты опять пытаешься сделать вид, будто сам там не присутствовал, что это кто-то другой сел ко мне в машину, кто-то другой ноги раздвинул и позволил с собою сотворить… всякое.
Эмгыр замолчал.
Сена плеснула где-то внизу, черная и блестящая, по воде растянулись длинные золотые дорожки фонарей. Хотелось дать Эскелю по зубам, хотелось, чтобы тот подошел ближе. Эти два желания почему-то отлично уживались внутри одной головы и даже не мешали друг другу.
— Ты очень удобный человек, — продолжил Эскель.
— Это еще почему?
— Все плохое с тобой всегда кто-нибудь делает. Родители, последствия войны, жена с тещей, Геральт, дочка, я, мир, экономика. А ты только сидишь посреди всего этого бедный-несчастный и принимаешь последствия по самые гланды.
— Пошел ты.
— Вот! Уже лучше.
Эмгыр зло рассмеялся.
— Ты просто хочешь, чтобы я оказался таким же мудаком, как ты.
— Нет. Я хочу, чтобы ты перестал изображать из себя хорошего.
Кого «хорошего»? Мужа, отца, руководителя. Человека.
Эмгыр отвернулся к реке.
— Геральт тоже так думает?
— Геральт тебя любит.
— Я не это спросил.
— Поэтому он и не скажет тебе, что думает.
От удара вышибло слезы и дух вон, проволока потянулась к горлу изнутри. Эмгыр сунул руки в карманы брюк, чтобы Эскель не видел, как они сжались в кулаки.
— А ты, значит, скажешь?
— Мне терять нечего.
— Кроме дружбы с моим мужем, которого сюда бы вообще не стоило приплетать.
Эскель перестал улыбаться.
— Это да.
Несколько секунд они смотрели друг на друга.
— И что еще?
— Че?
— Что ты обо мне думаешь.
Эскель медленно выдохнул дым. Его грудь в прорези рубашечного воротника, тянущиеся вверх мышцы, разлет ключиц и впадинка на горле выглядели великолепно. Эмгыр, никогда не питавший склонности к творчеству, хотел вылепить это из глины. А еще прильнуть языком чуть ниже очерченного подбородка, прикусить соленую кожу зубами, собрать с нее пот, проглотить его, как дорогущее вино, и повторять до тех пор, пока на шее Эскеля не останется живого места.
— Что тебе до смерти хочется, чтобы кто-нибудь наконец разрешил тебе быть мразотой, которой ты самом деле являешься.
И у Эмгыра снова свело живот. Они занимались сексом тридцать минут назад три часа кряду, но этого оказалось мало, чтобы утолить сворачивающийся кольцами телесный голод. Это было странно физически, Эмгыр всегда думал, что невозможно хотеть ебаться с напрочь пустыми яйцами, однако ж ему хотелось, да так сильно, что внутри все зудело и ныло.
— У мужика, конкурента твоего, которого, напоминаю, ты мне заказал и глазом не моргнув, между прочим, трое детей было, две дочки и сын. Тебя совесть мучает?
Эмгыр прислушался к себе и ничего, кроме сосущей пустоты в желудке и похотливого бурления чуток пониже, не ощутил, а потому равнодушно пожал плечами. Сейчас он мог думать только о длинных цепких пальцах, которые должны были улечься ему на бедра, чтобы, испятнав их синяками, двинуться дальше. И глубже.
— А до меня ты что ли не платил никому из торговцев смертью? — Эскель пытливо наклонился, дыша табаком — он стоял на краю бордюра и потому был сильно выше, — акционерное общество «Аэдирн», твои северные конкуренты. Давай, вспоминай.
Эмгыр почувствовал, как брови улетают к волосам. Упомянутый эпизод действительно имел место в его биографии несколько лет назад, но, насколько позволяла судить память, место он имел ровно между ним и исполнителем, то бишь, Лето. А Лето болтать направо и налево не любил, он вообще был мужиком молчаливым.
— Справки навел?
— Рыночек тесноват, а ты фигура колоссальная во всех смыслах.
— Льстишь?
— Констатирую. Про тебя много чего знают люди, которым положено знать много лишнего.
— И что же еще нарыли?
Эскель покачал головой, будто Эмгыр задал глупый вопрос.
— Не было нужды особо рыть. Ты же следы за собой оставляешь как бульдозер, привык, что вокруг либо слепые, либо купленные.
Эмгыр оскорбленно взвился на дыбы, зная, что тем самым делает ситуацию только хуже, от его вспыльчивости у Эскеля вставали волосы на руках, да и не только они.
— Я осторожен!
— Ты богатый, не путай.
Эмгыр скривился. Очень хотелось возразить, перечислить все случаи, когда именно осторожность спасала ему шкуру, карьеру, компанию, свободу, но внезапно пришло понимание, что тем самым придется признать еще и количество случаев, когда спасать все перечисленное вообще понадобилось.
— Значит, ты давно обо мне справлялся.
— Давно — это громко сказано.
— До той вечеринки?
Эскель немного помедлил. Вот оно, живот дернуло неприятнее прежнего.
— До, — сказал он.
— Зачем?
— Интересно стало.
— Ну и что ты выяснил? — они обменивались коротенькими фразами, словно пытаясь уколоть друг друга булавками в мягкое место да побольнее.
— Ты мразота.
— Очаровательно.
— Мне понравилось.
— Ты больной.
Эскель снова улыбнулся шире прежнего, и не было в улыбке ничего доброго. У Эмгыра от нее внутри опять все сладко затряслось.
— Геральт тебя облагородил, конечно. Дом, ребенок, полезные завтраки, в общем красиво получилось. Только вся твоя старая дрянь никуда не делась, ты ее под рубашку заправил и думаешь, никто не видит.
— А ты видишь.
— Вижу невооруженным взглядом насквозь все твои гнилые потроха.
— И тебя это возбуждает?
— Очень.
Вот так просто.
Эмгыр прикусил щеку изнутри.
С Геральтом такие вещи приходилось проговаривать осторожно, обходить словами, отделять фантазию от настоящего желания, настоящее желание от дурной привычки, дурную привычку от травмы, травму от того, что ему вообще-то нравится. Иногда это было необходимо, иногда бесило до зубовного скрежета.
Эскель ничего отделять не собирался. Ему Эмгыр нравился целиком.
— А что, если ты — всего лишь приманка? Какой-то мой злейший враг, эдакий Мориарти, — Эмгыр хихикнул, злость прошла сама собой, — нанял тебя, чтобы до меня добраться?
— Даже если и так. Мы вернемся в номер, ты встанешь на колени, тщательно у меня отсосешь, а потом, ежели вместо члена я пихну тебе в глотку пистолет, ты же только сильнее возбудишься. И кончишь, как только я взведу курок.
— Смерть возбуждает.
— Только таких, как ты и как я. Геральта от нее воротит, и потому ты…
— Хватит о моем муже! Он этого не заслужил.
Ни парижского номера, ни мерзких шуток на набережной, ни того, что его имя вообще звучало в таком омерзительном контексте. Эмгыр запахнул на груди рубашку и понял, что руки мелко дрожат.
— Он хороший человек, — сказал он зачем-то.
— Я знаю.
— Нет, не знаешь.
— Двадцать пять лет знаю.
Эмгыр закрыл глаза. Конечно, знает его еще до Эмгыра, до Цири, до дома с собакой и полезными завтраками. Возможно, знает какие-то версии Геральта, которых сам Эмгыр никогда не видел и уже не увидит. Два моральных урода, которые по-разному любят одного и того же человека каждый по-своему, стояли посреди ночного Парижа и обсуждали, как ловчее предать его. Очень красиво, хоть открытки печатай: «полуночные любовники».
— Мне надо домой, — сказал Эмгыр.
— Завтра.
— Я не про Берлин.
— Тогда иди.
Никакой великой трагической любви, которой можно было бы оправдать собственное скотство. Эскель раз за разом оставлял дверь открытой, а Эмгыр раз за разом почему-то оставался внутри.
— Ты ведь даже не чувствуешь себя виноватым.
— Перед Геральтом — чувствую.
Эмгыр вскинул голову.
— Не похоже.
— А как должно выглядеть?
— Не знаю. Не так.
— Ты тоже виноватым выглядишь только когда смотришься в зеркало. В остальное время ни дать, ни взять кобель, который молотит баварскую колбаску тайком от всех.
Сука.
Можно было сколько угодно рассказывать себе про кризис среднего возраста, наркотики, скуку, слишком долгий брак и внезапно найденную свободу, но в конце оставался один неприятный факт: Эмгыр хотел этого, хотел Эскеля, и все происходило исключительно с его молчаливого пассивного согласия.
Хотел домой и не хотел домой, хотел, чтобы муж никогда ничего не узнал, и одновременно уже почти мечтал, чтобы тот наконец узнал все и избавил его от необходимости выбирать самому. Правда, Геральт ничего из этого не заслужил.
Эмгыр предпочитал думать, что между ним и мужем такое тесное расстояние, что туда не попадет больше ничего лишнего, но Эскель втиснулся без вазелина и испоганил все своими чумазыми руками.
Одуревая от вновь воцарившейся духоты, Эмгыр машинально дернул ворот рубашки, отлепляя влажную ткань от шеи, и пальцы наткнулись на узел черного с золотом галстука. На секунду вместо темного двора всплыло зеркало в примерочной: Эскель стоял сзади, лениво поправлял ему воротник перед приемом и, закончив, почему-то не убрал руку. Большой палец лежал ровно там, где под кожей бился пульс. «Криво», — сказал он совершенно невинным голосом, хотя галстук был завязан идеально. Эмгыр тогда смотрел в зеркало не на себя, а на его отражение и чувствовал, как под дорогой рубашкой ползет пот. Через час он стоял под руку с Геральтом, улыбался фотографам и все еще ощущал чужой палец на собственной шее.
Эмгыр резко ослабил узел. Машина, его проклятая тесная тюрьма, никуда не делась, двенадцать семнадцать, сообщил дисплей. Телефон молчал, в глотке пересохло, а под воротником теперь и правда чесалось, пятерня Эскеля фантомным прикосновением смыкалась на подрагивающем горле чуть ниже кадыка.
Они трахались в примерочной всего за двадцать минут до этого прикосновения, которое выжгло на шее позорное клеймо. Эскель мягко позволил ему опереться на зеркало и двигался, двигался с упорством отбойного молотка, придерживая Эмгыра ладонями под грудью, потому что его не держали ставшие ватными ноги. Когда с губ помимо хриплого дыхания начал срываться сдавленный скулеж, одна рука с живота перекочевала на подбородок и намертво запечатала стоны внутри иссушенного похотью рта. Эмгыр приоткрывал глаза где-то раз в минуту, когда от вспышек под веками начинало рябить, видел свое совершенно шлюшье выражение лица и от отвращения к себе зажмуривался снова.
Запомнилось все же не это, а прикосновение большого пальца к точке пульса.
Он потер шею ладонью и уловил от рукава слабый запах табака, настолько въевшийся в салон, что уже непонятно было, от чьих именно сигарет. Сколько раз они трахались с Эскелем в этой машине и вовсе было не перечесть, особенно во время движения, когда кто-то один сидел за рулем, а кто-то валялся у него на коленях, стукаясь затылком об руль во время особо глубоких заглотов. Геральт на такое в жизни бы не согласился, а у Эмгыра выделялся адреналин от одной только мысли о смерти с чужим членом в зубах.
Табак потянул за собой машинное масло, машинное масло — кровь. Эскель однажды появился у него поздно вечером с рассеченной бровью и порезом вдоль ребер, и Эмгыр, матерясь, усадил его в ванной на край ванны, достал аптечку и начал обрабатывать рану. «Не дергайся». — «Ты прямо как Геральт». Тогда Эмгыр так сильно прижал пропитанную антисептиком салфетку, что Эскель зашипел и засмеялся одновременно. Потом поймал его за запястье. Ничего больше, только держал, пока Эмгыр не перестал делать вид, что ему необходимо немедленно освободить руку. От грубых пальцев на запястье даже следы остались.
Из соседней машины сработала сигнализация — коротко взвизгнула и заткнулась. Эмгыр вздрогнул и чуть не уронил сигарету себе же на колени. Никакой крови, никакой ванной, собственные пальцы на руле, желтые ногти и мерзкая дрожь после кокаиновой снежной метели в мозгах. Однако же, так можно и подсесть серьезно, и в этом тоже будет Эскель виноват?
Он поднял глаза на дом. В их окне света не было, зато память услужливо включила кухонную лампу несколько месяцев назад. Эскель тогда сидел рядом с Геральтом, жрал заказанную пиццу и спорил с ним о какой-то военной фигне двадцатилетней давности. Цири листала телефон, собака выпрашивала корочку, Эмгыр налил воякам пива, а себе вина, хотя знал, что от сульфатов разболится наутро голова. Абсолютно нормальный семейный вечер.
Под столом чужое колено коснулось его колена и не отодвинулось. Эмгыр тоже не отодвинулся, они просидели так, наверное, минут десять, пока Геральт рассказывал что-то смешное и Эскель смотрел ему прямо в лицо, смеялся в нужных местах, а ногой медленно давил Эмгыру на внутреннюю сторону бедра через ткань брюк. Потом отодвинул ногу, чтобы тут же вернуть — не колено, но стопу, и не на коленку, а сразу в пах. Эмгыр заскрипел зубами и возвел очи к потолку, чувствуя, с какой резвостью отзывается на прикосновение член, но Геральт так ничего и не заметил.
Красная цифра на магнитоле сменилась, Эмгыр сморгнул сохнущими веками усталость, поморщился, растер глаза рукой, но стало только хуже. Телефон снова вспыхнул в темноте, на фотографии в мессенджере Цинтия развалилась поперек дивана, мордой уткнувшись в его старый свитер. Под ней всего четыре слова: «Я дверь не закрываю».
Ни «ты где», ни «когда будешь», ни даже вопросительного знака, Эмгыр поднял глаза на дом — да, их окна уже погасли, значит, ждать Геральт перестал. Сделал вид, что все в рамках разумного, лег спать и оставил дверь открытой, чтобы блудный муж мог приползти когда угодно, тихонько разуться в прихожей и снова притвориться человеком. Эмгыр посмотрел на подъезд, потом на кнопку зажигания: до двери нужно было пройти метров тридцать, до кнопки — только протянуть руку.
Скрывать от Геральта оказалось сложно не столько постоянное отсутствие дома — тяжелая работа, кризис, ночую на диванчике в приемной, сам знаешь — сколько следы безудержной ебли.
На следующий день после Эскеля Эмгыр к мужу не лез вообще, изображал усталость, головную боль (это было несложно с учетом склонности к мигреням), срочные письма, любую херню, пока тело не переставало выдавать его с потрохами. Нужно было дождаться, пока вернется нормальный тонус мышц, пройдет подозрительная осторожность в движениях и исчезнет желание садиться на стул с таким расчетом, будто там спрятана мина. Геральт, к счастью, давно привык, что после тяжелой недели Эмгыр может рухнуть на кровать и потребовать не трогать его до утра. Иногда даже приносил чай, вот же сволочь, еще и заботливый.
С шеей было хуже: водолазки летом выглядели подозрительно, рубашки с поднятым воротом — и того хуже, поэтому приходилось пользоваться тональным кремом, пластырями и врать про раздражение после бритья. Следы на груди прятались проще: не переодеваться при Геральте, не ходить по дому голым, в ванной запираться. Один раз пришлось три дня спать в футболке, потому что Эскель, мерзавец, оставил зубами такие отметины, что даже на четвертые сутки они выглядели как вещественное доказательство. Он тогда привязал Эмгыра руками к изголовью кровати, раздвинул ему ноги, загнал в задницу вибрирующую пробку и терзал его грудь, пока Эмгыр дважды не взмолился о пощаде.
Геральт ничего не спрашивал, иногда только смотрел чуть пристальнее обычного, и Эмгыр всякий раз чувствовал, как внутри все холодеет: сейчас. Сейчас заметит, подойдет, безжалостно оттянет ворот, посмотрит, и закончится наконец эта мерзкая партизанщина.
Чувствительный к запахам муж уже не единожды чуть было не подводил их всех под монастырь. Не далее, как пару месяцев назад Эмгыр вернулся после Эскеля вымытый до скрипа, в свежей рубашке, залитый одеколоном так, что самому резало нос. Геральт встретил его в прихожей, обнял, ткнулся лицом куда-то под ухо и вдруг спросил:
— Ты чем пахнешь?
За секунду Эмгыр успел мысленно умереть. Будь ты проклят, вонючий Эскель, неужели горячего душа было мало?!
— Новым одеколоном, — выдавил он.
— Дрянь какая-то.
Геральт засмеялся, поцеловал его в висок и пошел на кухню, а Эмгыр заперся в ванной и минут пять просидел на закрытой крышке унитаза, уставившись в белую затирку между швами плитки. Хотелось уже не придумать оправдание и не заметать следы, а как-нибудь стереть себя из семейной фотографии целиком. Хуже разоблачения становилась только мысль, что никакого разоблачения не будет, Геральт продолжит верить ему еще десять лет, а он еще десять лет будет этим доверием пользоваться.
Осторожность, к слову, тоже постепенно издыхала. Сначала Эмгыр стирал переписки, запоминал каждую ложь и проверял ворот рубашки в трех зеркалах. Потом начал забывать телефон в неожиданных местах, возвращаться-таки домой с чужим запахом на волосах, оставлять чеки в карманах и надеяться на авось. Иногда ему казалось, что это просто распиздяйство и что какая-то особенно подлая часть его самого уже нарочно раскидывает хлебные крошки и ждет, когда Геральт наконец пойдет по следу.
Один раз Эмгыр все-таки прокололся по-настоящему: он переодевался перед сном, стянул через голову рубашку и уже потянулся за футболкой, когда Геральт, стоявший у шкафа со стопкой чистых пледов, вдруг нахмурился.
— Стой.
— Что?
Геральт подошел ближе и ткнул пальцем в живот, чуть сбоку, туда, где под кожей проступали косые мышцы. Эмгыр опустил взгляд. Там наливалось багровым совершенно недвусмысленное пятно — Эскель, скотина, умудрился оставить засос в месте, которое самому без зеркала и не разглядишь. След сладковато пульсировал и ныл, напоминая о том, как они терлись друг об друга животами и бедрами в такой позе, которую и называть-то иначе, как цифрами, неприлично.
— Это откуда?
Ложь покинула завравшийся рот раньше, чем сердце успело сделать следующий удар.
— Об угол стола приложился. В переговорной, помнишь, какой там идиотский стол с острыми углами? Не заметил даже.
Геральт еще секунду рассматривал отметину, потом осторожно провел рядом большим пальцем.
— На синяк не очень похоже. Ладно. Там мазь от ушибов в ванной осталась, намажься, не забудь.
И ушел застилать постель для нагрянувших на ночевку друзей Цири, по которым, строго говоря, уголовка плакала и колония для несовершеннолетних нет-нет да и роняла слезинку.
Эмгыр остался стоять посреди комнаты с рубашкой в руке и липким холодом вдоль позвоночника. Геральт не был ни тупым, ни слепым, просто настолько, сука, верил, что даже увидев следы зубов на теле собственного мужа, первым делом предложил ему мазь.
На следующее утро парад идиотизма продолжился: телефон валялся на кухонном столе экраном вверх и вспыхнул как раз в тот момент, когда Эмгыр отвернулся к кофемашине.
«Завтра там же?»
Геральт машинально взял смартфон, чтобы передать ему, и усмехнулся:
— О, Эскель наконец вспомнил, что существуют другие люди.
Больше он ничего не говорил, только положил телефон рядом с его чашкой и пошел кормить собаку. Эскель для него был другом, своим человеком, безопасной частью дома.
Налив себе кофе, Эмгыр заперся в кабинете, удалил переписку целиком и несколько минут смотрел на пустой экран. Ни сообщений, ни неприличных фотографий, ни адресов, будто ничего и не было. Хорошо бы так же удалить себя, но чтобы без мозгов, размазанных пулей по стенкам.
Фотографий оказалось все-таки жаль. Эскель, как истинно талантливый во всех областях, оказался весьма затейливой личностью в сфере кустарной порнографии. И ведь знал же, сука, что Эмгыру нравится в его внешности: присылал в самые неподходящие моменты то вздувшийся, побагровевший, передавленный у основания, увитый венами член, то фотку руки, красиво изогнутой, с чистыми короткими ногтями и узором шрамов вдоль костяшек, то округлость ягодицы с четким следом его, Эмгыровых зубов, а то и вовсе месиво рубцов возле губ, змеящееся через них, неприлично пухлых, от глаза к подбородку.
Впрочем, очистился архив переписки ненадолго, потому что новых фотографий скопилось немало уже к концу недели. Впалый живот и широкую грудь Эскеля обычно покрывала поросль курчавых густых волос, шерстистыми были и руки, и ноги, но почему-то гаденыш решил, что забавно будет сбрить все это безобразие, прислать свое полностью голое, подтянутое и блестящее от масла отражение с подписью «для тебя, чтобы ты вылизал каждый сантиметр». И Эмгыр вылизал, вообще не задавая вопросов.
Тело Эскеля вызывало у него внутренние содрогания, и ради того, чтобы распластаться под ним, Эмгыр в целом готов был на некоторые безумства. Например, прошлой осенью, в последние теплые дни, когда Эскель отсутствовал по делам целый месяц и наконец-то вернулся, его хотелось то ли порадовать, то ли повеселить, то ли просто слегка освежить после долгой разлуки, и Эмгыр поехал к любовнику в квартиру в плаще на голое тело.
Нет, ну, то есть, он, конечно, нацепил высокие сапоги, чтобы из-под края не видно было его лодыжек, а еще прикрыл шею тонким шарфом, но в остальном между кожей живой и кожей мертвой не было ничего.
Эскель подарочек оценил и благодарил за него всю ночь, за которой последовало новое унижение. Ничто не предвещало неприятностей, Эмгыр наплел Геральту с три короба про срочный вызов на работу в рамках кризисного менеджмента, зная, что муж скорее повесится, чем начнет вникать в подробности появления астрономических сумм на их семейных счетах.
Прямо на лестничной клетке своей паршивой картонной новостройки Эскель наполовину содрал с Эмгыра многострадальный, измявшийся по пути плащ, присвистнул на сапоги, схватил любовника под задницу, захлопнул ногой дверь, и все случилось прямо в прихожей метр на метр у стенки. Они терлись членами, кусали друг друга за плечи, царапали друг другу спины, снимая целые лоскутки эпидермиса короткими ногтями, и в конце концов черная кожа была испорчена белыми всплесками. Только после этого Эскель позволил им перевести дух, отнес Эмгыра в спальню, поставил мордой в подушку на колени и воздал должное его стараниям в полной мере крупными и мелкими купюрами.
Его восхитительно сильные руки удерживали Эмгыра в удобной позе: одна за предплечье, а вторая под животом, и не менее восхитительный член толчок за толчком вышибал стоны. В голове наступала блаженная пустота, становящаяся все более звонкой и гулкой после каждого раза. Простыни смялись и отправились на пол, туда же улетели подушки, Эскель повалился на спину, чтобы Эмгыр мог оседлать его бедра, и эдаким манером они скакали так долго и шумно, что, кажется, сломали пару кроватных досок.
Потом курили, передавая друг другу косяк, глупо хихикали, потом что-то ели на кухне, не особо разбирая вкуса воспаленными травкой рецепторами, потом снова трахались, обнимались, исступленно целуясь, и Эмгыр, как умалишенный, снова двигаясь на члене Эскеля, только теперь уже сидя в кольце его рук, целовал и вылизывал бугристую кожу на чужом ненавистно-обожаемом лице.
Эскель привез Эмгыра домой почти под утро, причем не просто привез, а фактически сдал с рук на руки законному супругу. Собственная одежда Эмгыра блистала отсутствием, поэтому на нем болталась черная футболка Эскеля, слишком широкая в плечах и длинная настолько, что прикрывала половину бедер, а сверху была накинута его же куртка, пропахшая сигаретами, машинным маслом и чем-то металлическим, плащ, к сожалению, восстановить не удалось, пришлось отложить для химчистки. Брюки, тоже чужие, само собой, готовы были позорно упасть, потому что спьяну ремень был застегнут не на ту дырку, и Эмгыр заметил это только в лифте, когда исправлять что-либо стало уже поздно.
Эскель придерживал его за локоть всю дорогу от машины до квартиры, потому что ноги после бессонной ночи, алкоголя и прочих излишеств подчинялись хозяину с заметной неохотой. Эмгыр пытался идти самостоятельно, пару раз вырывал руку и каждый раз через несколько шагов начинал заваливаться в сторону, так что приходилось снова терпеть эту заботу, особенно отвратительную оттого, что ладонь Эскеля лежала ровно там, где несколько часов назад держала его совсем с другими намерениями. Да от этой проклятущей ладони небось следы на заднице остались соответствующей формы!
Геральт открыл почти сразу: видимо, не спал, хотя время было совершенно неприличное. На нем были старые домашние штаны и футболка, волосы растрепались, очки сидели на самом кончике носа. За его ногами вертелась разбуженная собака, отчаянно махавшая хвостом при виде хозяина, и вся эта картинка была настолько домашней, родной и знакомой, что Эмгыру немедленно захотелось провалиться сквозь лестничную площадку вместе с ботинками, которые Эскель всучил ему вместо триждыблядских сапог.
— Господи, — сказал Геральт, оглядев его с головы до ног. — Что ты с ним сделал?
— Ничего, чего он сам не просил, — ответил Эскель совершенно спокойно и тут же, будто почувствовав, как Эмгыр рядом каменеет, добавил: — Перепил на закрытии сделки. Потом еще в какой-то бар полез, я его еле вытащил.
— Я сам вышел, — пробормотал Эмгыр.
— Конечно, приятель, конечно. И добавки ничуть не просил.
Просил, еще как просил, раскрыв потрескавшиеся губы и хрипло умоляя, пока Эскель трахал его на вытянутых руках, а потом буквально выдаивал остальное, стиснув член в кулаке.
Геральт вздохнул, протянул руки, и Эскель передал ему мужа буквально как тяжелую сумку: ладонь с локтя Эмгыра переместилась на спину, Геральт подхватил с другой стороны, и на короткое мгновение они оба держали его одновременно. Эмгыр стоял между ними в чужой футболке, пах Эскелем с головы до ног и чувствовал себя вещественным доказательством, хоть сейчас на прозекторский стол для экспертизы. Почему-то мелькнула в голове гадливая, пошленькая мысль завалиться в койку с обоими разом. От этой мысли его затошнило.
— Спасибо, что довез, — сказал Геральт, поправляя очки свободной рукой. — И вообще, что присмотрел. Он когда переработает, у него мозги заканчиваются раньше имеющейся в кошельке наличности.
Эскель усмехнулся.
— Да без проблем. Присмотрю, если еще понадобится. Мне это в радость.
Геральт улыбнулся ему с теплой благодарностью, которую оставлял для старых друзей, а Эмгыру стало так дурно, что на секунду он всерьез решил, будто сейчас вывернет прямо на коврик. Эскель не подмигивал, не строил рож, не позволил себе ни одного двусмысленного движения, только поправил на плече Эмгыра собственную куртку и сказал, чтобы тот завтра не забыл вернуть ее.
— Оставь пока, — сказал Геральт. — В таком состоянии он еще и простынет по дороге от двери до спальни. У нас тут такие коридоры, на роликах гонять можно.
Пока его волокли до кровати, Эмгыр понял, что существует разновидность стыда хуже разоблачения. Геральт стоял перед человеком, который несколько часов назад раздевал его мужа, благодарил этого человека за то, что тот мужа берег, и еще заботливо просил оставить на Эмгыре его одежду.
Эскель попрощался и ушел где-то на середине пути по бесконечному коридору, а Геральт закрыл дверь, обнял Эмгыра поперек поясницы и повел в спальню, ворча что-то про воду, аспирин и возраст, в котором пора уже научиться пить. Эмгыр шел рядом, чувствуя на коже чужую одежду, и мечтал о том, как легко все было бы, если бы Геральт сейчас ударил его.
Наутро Эмгыр проснулся с головной болью, смятой футболкой под щекой и Геральтом, уже успевшим принести воду, поставить на тумбочку таблетки и, судя по звукам из кухни, теперь готовил завтрак человеку, которого ночью буквально получил из рук его любовника.
Ничего не вскрылось, это было почти обидно.
Дальше стало хуже, потому что вранье каким-то образом перестало требовать даже предварительного решения. Раньше Эмгыр хотя бы понимал момент, когда выбирает солгать: короткая пауза, быстрый перебор вариантов, самый безопасный — вперед. Теперь механизм работал без участия хозяина.
— Ты сегодня ел? — спросил Геральт вечером, накладывая ему тушеных грибов и рагу.
— Конечно.
— Что?
— Салат.
Эмгыр ответил и только потом вспомнил тарелку пасты размером с хорошее такое автомобильное колесо, которую часа четыре назад сожрал на деловом обеде.
Никакого Эскеля рядом не было. Никаких доказательств, которые следовало скрывать, тоже. Геральту было глубоко плевать, ел его муж салат, пасту или жареного младенца, лишь бы вообще что-нибудь ел, однако язык уже успел выбрать ложь раньше мозга, как рука сама рефлекторно отдергивается от горячего.
— Что? — спросил Геральт, подливая чаю в высокую кружку, — ты словно призрака увидел.
— Ничего.
Измена больше не была отдельной комнатой, куда он периодически заходил, запирая за собой дверь и после отмывая грязные по локоть руки. Она расползлась по дому, залезла на кухню, в телефон, в разговоры, в совершенно бессмысленные ответы на вопросы о еде и погоде; ложь перестала прикрывать преступление и стала обычным способом вести беседу.
В тот же вечер перед сном Эмгыр написал Эскелю:
«Не пиши мне больше».
Перечитал, не исправил ни буквы и отправил.
Эскель ответил почти сразу: «Окей, приятель». Никакого «почему», никаких насмешек, торгов, угроз или хотя бы завалящего вопросительного знака. Эмгыр положил телефон экраном вниз и почувствовал что-то похожее на облегчение.
Через двадцать минут проверил сообщения, через сорок — еще раз и финально, на всякий случай, около часа ночи, ворочаясь без сна.
Перед совещанием открыл мессенджер просто затем, чтобы убедиться, что там по-прежнему ничего нет, а когда и после совещания ничего не появилось, облегчение начало неприятно напоминать раздражение, как от камня в ботинке или от шерстяных штанов.
К обеду Эмгыр уже ненавидел Эскеля за то, что тот оказался способен выполнить простейшую просьбу.
К четырем раздражение оскорбительно болезненным.
Вот так просто? Хорошо? И все? Столько месяцев лез в его жизнь без мыла, а теперь послушно исчез по одному сообщению, будто ничего особо ценного там и не было?
В половине седьмого Эмгыр открыл чат.
«Ты где?»
Посмотрел на два слова, понял, что окончательно ебанулся, и отправил. Ответ пришел через минуту.
«Дома».
Эмгыр смотрел на экран, пока тот не погас, а потом совершенно спокойно вызвал водителя и приказал ехать не к дому, а к торговой галерее.
Если уж нарушать собственное торжественное «никогда больше», то унижаться половинчато почему-то казалось бессмысленным.
Он купил вещи, на которые еще полгода назад посмотрел бы с брезгливым недоумением: дорогой провокационный комплект не совсем мужского белья с шикарным черно-золотым корсетом, чулки, несколько неприличных мелочей, которые продавщица завернула в тонкую черную бумагу с такой невозмутимостью, будто Эмгыр выбирал галстуки.
Пакет лежал рядом на сиденье, когда машина выехала из подземного паркинга. Телефон снова завибрировал: «Ты же просил не писать».
Эмгыр усмехнулся и набрал: «Я передумал».
Они трахались, как безумные, жарко, мокро и позорно. От духоты в тесной квартирке Эскеля у обоих кружилась голова, поэтому, наверное, они и делали то, что обычно делать не считается безопасным. Обдолбавшись, довели секс почти до мордобоя, когда Эмгыр царапал любовнику спину до кровавых полос, а тот отвечал тяжеловесными пощечинами, от которых моталась голова.
— Расскажи, как ты людей убиваешь, — требовал Эмгыр, устроившись в ногах у сидящего на кресле Эскеля, — тогда клянусь, получишь самый крышесносный минет в жизни.
И Эскель рассказывал в самых мерзких подробностях, как сымитировал аутоэротическое удушье у заказанной ему «королевы», крышующей несколько крупных берлинских борделей, а потом о том, как на заказ вырезал целую подростковую банду, которая перешла дорогу не тем людям, а потом как он убил бы самого Эмгыра, если бы в этом возникла необходимость. Все это мягко, вкрадчиво, ласково и поглаживая отсасывающего у него вар Эмрейса по щеке и растрепанным волосам.
От таких разговоров вкупе с болью в припухших губах и натруженном языке, на котором лежала приятная тяжесть чужого члена, Эмгыр сильно сводил ноги, ерзал на месте и натужно хрипел, позволяя пропихиваться себе все глубже и глубже в горло.
Внутреннее пламя ласково урчало, потрескивали в голове незримые поленья, гудящий огонь поднимался ввысь, пока они оба не кончили: Эскель от минета, а Эмгыр просто за компанию и потому что стоя на коленях смог протолкнуть в себя пару пальцев. Потом они поменялись: Эмгыр встал у набившего ему оскомину столика, нагнулся, а Эскель как следует вылизал его, готовя под себя и растягивая сперва языком, а затем и пальцами.
Потом Эскель сидел на краю кровати, а Эмгыр изгибался на его коленях, серьезно опасаясь за целостность своей спины, и они курили, к счастью, в этот раз не травку, передавая друг другу сигарету из рук в руки. Рваные чулки сползали по ногам Эмгыра черными эластичными тряпками, а корсет на его животе и груди Эскель затянул настолько туго, что перед глазами начала летать какая-то сомнительная мошкара золотого цвета.
Эскель заметил, что Эмгыр начал слишком часто моргать, только когда тот в третий раз промахнулся мимо протянутой сигареты.
— Тебе плохо?
— Прекрасно.
— У тебя губы белые.
— Всегда мечтал услышать от тебя хоть какой-нибудь комплимент.
Эскель хмыкнул, затушил сигарету и все-таки полез к шнуровке. Когда давление наконец ослабло, Эмгыр вдохнул жадно, будто последние полчаса провел под водой, и тут же закашлялся. Перед глазами еще плавали золотые точки, чулки окончательно собрались гармошкой у щиколоток, волосы липли к вискам, спина ныла, вся его тщательно продуманная и подготовленная порочность теперь выглядела как реквизит дешевого кабаре после закрытия по причине безнадежного банкротства.
— Красиво получилось, — заметил Эскель.
— Пошел ты.
— Так это моя квартира, а ты в нее сам приехал.
Крыть оказалось нечем.
Эмгыр откинулся ему на широченное плечо и закрыл глаза. Телефон лежал на столике экраном вниз, и он знал, сколько там непрочитанных сообщений, хотя не проверял уже больше часа. Одно наверняка от секретаря, два из общего рабочего чата, возможно, Цири что-нибудь потребовалось (деньги на карту, что же еще), а Геральт, скорее всего, не писал вовсе. Геральт вообще в последнее время старался не спрашивать, когда муж вернется.
Эмгыр вдруг очень ясно представил его дома: очки на носу, чашка остывшего чая, собака растянулась под ногами, телевизор бормочет что-то вполголоса. Представил и почувствовал, как удовольствие, еще минуту назад теплое и ленивое, начинает сворачиваться внутри в холодный тяжелый комок.
— Не начинай, — потребовал, лапая его за грудь и ляжки, Эскель.
— Что?
— Выражение лица.
— Какое еще выражение?
— Будто ты только что лично распял Христа и теперь удивлен последствиям.
Эмгыр открыл левый глаз.
— Иногда мне кажется, что ты нравишься мне исключительно потому, что умеешь заткнуться в самый неподходящий момент.
— А иногда?
— А иногда я просто идиот.
— Это чаще. Я бы сказал, с завидной перманентностью.
Эмгыр снова взял сигарету, затянулся и посмотрел на собственные руки. Маникюр, дорогие часы, взгляд скользнул на вытянутые ноги, где обнаружил следы от резинки чулок на бедрах, а выше, на животе, кожу в красных полосах от корсета; чудовищно нелепый набор доказательств того, что глава корпорации в разгар кризиса нашел наконец достойный способ распорядиться свободным вечером.
Телефон коротко завибрировал, Эмгыр не стал брать его в руки.
Хуже всего было, когда он пытался доказать самому себе, что никакой катастрофы вообще не происходит.
После Эскеля он иногда возвращался домой с почти суеверной потребностью немедленно восстановить правильный порядок вещей, словно близость с законным мужем могла задним числом отменить все предшествующее, перезаписать поверх чужих рук знакомые, вернуть ему статус нормального человека. Глупость, разумеется, но к этому времени Эмгыр вообще успел основательно понизить требования к собственным мыслительным процессам.
В тот вечер Геральт лежал в кровати, читал что-то с телефона и уже собирался спать, когда Эмгыр, едва выйдя из душа, полез к нему с решительностью человека, выполняющего неприятную, но совершенно необходимую медицинскую процедуру. После секса с Эскелем прошло несколько дней, и можно было не опасаться следов, остающихся на теле и внутри тела.
Сначала Геральт даже обрадовался. Отложил телефон, снял очки, потянулся навстречу, привычно обнял, и несколько минут все шло именно так, как Эмгыр рассчитывал: знакомый запах, знакомое тепло, ладони, которые двадцать лет знали, куда лечь и где задержаться. Нужно было только не думать. Тело ведь помнит само. Сейчас все заработает как положено, и станет ясно, что Эскель был просто дурью, приступом, временным помешательством, а настоящее вот оно, дома, в своей постели.
Но Геральт вдруг остановился: не резко, не оттолкнул, просто перестал отвечать и положил ладонь Эмгыру на грудь.
— Подожди.
— Что?
— Ничего. Просто подожди.
Эмгыр приподнялся на локте.
— Я что-то не так делаю?
— Нет.
— Тогда в чем проблема?
Геральт помолчал, внимательно рассматривая его лицо в полутьме.
— Ты этого хочешь?
Вопрос был настолько оскорбительным, что Эмгыр сначала даже не нашелся с ответом.
— Что за идиотский вопрос?
— Обычный.
— По-твоему, я зачем сюда полез?
— Вот я и спрашиваю зачем.
Эмгыр почувствовал, как внутри начинает подниматься знакомое раздражение.
— Господи, Геральт, не надо устраивать психотерапию в постели.
— Я не устраиваю.
— Тогда продолжай.
Геральт не продолжил. Он провел большим пальцем по его щеке, совершенно несексуально, почти печально, и сказал:
— Ты сейчас как будто сдаешь экзамен.
Эмгыр отшатнулся. Геральт, как всегда, попал.
Разумеется, попал, куда ж еще и как иначе. Двадцать лет совместной жизни, тысячи ночей, болезней, ссор, примирений, отпусков, похорон, дней рождения и скучных воскресений; Геральт мог не заметить чужой запах, поверить в синяк от стола, притвориться, что не видит внезапно появившихся паролей на телефоне, но не заметить, что собственный муж целует его как человек, заполняющий налоговую декларацию, оказалось почему-то невозможно.
— Я устал, — буркнул, не найдя идеи получше, Эмгыр.
— Я вижу.
— Работа.
— Хорошо.
— Не смотри на меня так!
— Да как я на тебя смотрю-то? Ты чего?
— Будто со мной что-то не так.
Геральт вздохнул.
— Я вообще-то пытаюсь сделать наоборот.
— Тогда не останавливайся на полпути и не начинай задавать идиотские вопросы.
— Эмгыр, я не буду с тобой спать только потому, что ты решил, что зачем-то мне что-то должен.
Его захотелось ударить. Не всерьез, конечно; скорее разбить что-нибудь рядом, хлопнуть дверью, сделать хоть что-нибудь достаточно мерзкое, чтобы уничтожить эту невыносимую осторожность. Если бы Геральт потребовал, обиделся, приревновал, назвал холодным стареющим ублюдком, все стало бы куда проще. Можно было бы ответить грубостью на грубость и привычно разойтись по углам.
Но он, сука, заботился, даже теперь.
— Ну и иди ты нахер, — пробормотал Эмгыр и отвернулся.
— Хорошо.
Геральт натянул на них одеяло, вернул очки на тумбочку и через несколько секунд осторожно положил ладонь ему между лопаток.
Не обнял даже, просто оставил так.
Эмгыр лежал лицом к стене, стиснув зубы, и чувствовал эту ладонь, как камушек между позвонками. Несколько дней назад он позволял другому человеку делать с собой то, о чем не собирался рассказывать мужу никогда, а теперь тот же самый муж отказывался воспользоваться даже добровольно предложенной ему близостью, потому что заподозрил в Эмгыре недостаток желания.
Вот ведь мразь.
И ведь совершенно непонятно было уже, к кому из них относилось это определение.
Несмотря на бытовой здравый смысл и невозможность отрицать очевидное, Геральт умело отворачивался, и Эмгыр снова оставался не пойманным, цикл делал новый оборот, все начиналось сначала.
Нельзя было не видеть, однако порой мудрость — это умение вовремя притвориться тупым. Цири пока такой жизненной смекалкой обрасти не успела.
Она однажды вернулась домой раньше времени, как раз в тот особенно удачный момент, когда Эскель все еще торчал у них на кухне, а Эмгыр только-только успел привести себя в относительный порядок и выбросить в мусорное ведро салфетки, которыми заметал последствия очередной семейной катастрофы в виде растекшейся по ногам чужой спермы вперемешку с обильным лубрикантом. На кухне пахло кофе, сигаретами, дым от которых ветер гнал обратно в открытое окно, и Эскелем, который стоял слишком близко, опираясь ладонью о столешницу у самого бедра Эмгыра, и говорил ему что-то тихо, почти в ухо.
Хлопнула входная дверь.
Они отпрянули друг от друга на первой комической скорости.
— Пап?
Цири появилась в дверях кухни с рюкзаком на одном плече и остановилась. Сначала посмотрела на Эмгыра, потом на Эскеля, потом опять на Эмгыра, задержав взгляд чуть дольше, чем хотелось бы.
Господи, у нее были его злющие пытливые глаза, прекрасно годящиеся для того, чтобы замечать то, чего замечать не следует вовсе.
— А ты почему не в школе? — спросил Эмгыр, переходя в атаку раньше, чем дочь успела открыть рот.
Цири моргнула.
— У нас последний урок отменили.
— И предупредить нельзя было?
— Кого?
— Родителей, Цирилла!
— О том, что я пришла домой?
— О том, что ты шляешься неизвестно где посреди учебного дня.
Удивление на ее лице медленно сменилось злостью. Эмгыр мог бы с тем же успехом посмотреть в зеркало.
— Я дома.
— Не умничай.
Эскель молча взял со стола сигареты. Вот же скотина, еще и догадался не вмешиваться.
— А он чего тут делает? — спросила Цири.
Эмгыр почувствовал, как под рубашкой выступает пот, мелкие капельки коварно скатываются по позвоночнику на поясницу, за которую его полчаса назад щипали. Ну, и целовали туда же, чего греха таить.
— Разговаривает со мной.
— Я вижу, стоит, как воды в рот набрал.
— Тогда зачем спрашиваешь, если все видишь сама?
Цири перевела взгляд на Эскеля, потом снова вернула на отца. Что именно она увидела, Эмгыр так никогда и не узнал. Расстегнутую лишнюю пуговицу? Красное лицо? Слишком поспешно поправленный ремень? Или ничего вообще, кроме неуместной близости, которую почему-то всегда видно со стороны.
— Пиздец, — сказала она наконец.
Стыдливый страх Эмгыра тут же превратился в ярость.
— Следите за языком, барышня.
— А то что?
— Цирилла!
— Что «Цирилла»? Еще остальные имена вспомни, у меня же их целых четыре! Я пятнадцать лет Цирилла!
— Еще одно слово в таком тоне, и телефон отдашь мне до конца недели. И основной, и запасной.
Она рассмеялась коротко и зло.
— Конечно. Это же сейчас самая большая проблема.
— В комнату, барышня, живо шагом марш!
— Да пошел ты!
Дверь хлопнула так, что, подпрыгнув, звякнули чашки. Некоторое время на кухне стояла тишина.
— Красиво, — сказал Эскель, тактично прокашлявшись.
— Заткнись.
— Да я-то что, я ничего, а вот методы у тебя воспитательные ого-го.
Эмгыр схватил чашку, обнаружил, что она пустая, и поставил обратно с такой силой, что кофе выплеснулся из оставленной рядом турки, а по фарфоровому боку пошла трещина.
Только минут через десять, когда продолжающий посмеиваться Эскель ушел, до него дошло, что именно произошло. Цири почти застала его с любовником, а он, вместо того чтобы испугаться за нее, за Геральта, за семью, мгновенно нашел единственное удобное оружие — собственную власть над дочерью: загнал ее в угол первым, повысил голос, пригрозил наказанием и заставил защищаться, чтобы ей некогда было задавать вопросы.
Отработанный прием, лучший способ не отвечать на обвинение — самому стать обвинителем. Особенно приятно было в обновленном контексте знать, что вечером он собирался серьезно поговорить с ней о вранье насчет школы, ответственности за свои поступки и необходимости доверять родителям.
Поэтому ближе к ночи сгорая от стыда, Эмгыр постоял перед закрытой дверью ее комнаты, поднял руку, собираясь постучать, и опустил. На лекцию о честности сил пока не хватало. Нечего на зеркало пенять и так далее.
Последняя капля не заставила себя долго ждать.
Из-за взвинченных нервов, постоянной кумарной лихорадки Эмгыр стал раздражительным. Они и раньше с Геральтом цапались по делу и без оного, причем, от ссоры к ссоре, рефлексируя и раскладывая по полочкам свое поведение, Эмгыр замечал, что становится все более невыносимым. Слова его болезненно жалили в самые уязвимые места. Геральт много лет был безработным, и бить именно туда в пылу ярости было почему-то приятнее всего.
— Ты кофе купил? — спросил с утра в понедельник Эмгыр, лихорадочно роясь по высоким стеклянным банкам с этикетками. — Я просил, два раза просил, в пятницу и вчера.
— А? — отозвался из спальни Геральт. — Кажется… посмотри в верхнем шкафчике.
Эмгыр вывалил половину упаковок на пол, пока добрался до нужной, но зря — вместо любимой им арабики из фирменной лавки там оказалась смесь с робустой из ближайшего супермаркета.
Кокаин закончился, Эмгыр плохо спал, у него болел живот и тряслись руки. Он смотрел на аляпистую пачку и чувствовал, как в груди заваривается крутой кипяток, готовый выплеснуться на первого, кто попадется под горячую руку.
Нужно было как можно скорее убираться на работу, чтобы никто не пострадал.
Нужно было молча поставить пачку на стол, выпить воды, одеться и уйти. Можно было купить кофе по дороге, заказать курьером хоть мешок проклятой арабики прямо в офис, можно было вообще прожить одно утро без кофе, взрослый вроде человек, сорок пять лет, мировой экономический пиздец как-то переживает, а робусту, значит, не переживет.
В спальне зашуршала одежда, и через минуту Геральт появился в дверях, уже одетый, но еще растрепанный после сна. Очки он держал в руке, протирая стекла краем футболки.
— Нашел?
Эмгыр молча поднял пачку двумя пальцами.
Геральт прищурился.
— А, черт.
— «А, черт»?
— Я перепутал.
— Ты. Перепутал.
— Ну да, не злоупотребляй парцелляциями.
Эмгыр бросил пачку на стол так, что та ударилась о вазу с сахаром.
— Я два раза тебе сказал, какой именно купить.
— Я помню.
— Нет, Геральт, очевидно, не помнишь.
— Эмгыр…
— Что «Эмгыр»? Я сорок пять лет Эмгыр!
Геральт нахмурился, наконец надел очки и подошел ближе, посмотрел на разбросанные по полу упаковки, потом на мужа.
— Просто я забыл очки в тот день. Извини, пожалуйста, я стал плоховато видеть вблизи в последнее время, взял первое попавшееся.
Слова были совершенно обычные, из тех, после которых нормальный человек должен был выдохнуть, почувствовать себя идиотом и закрыть тему. Но Эмгыр вдруг вспомнил седину на висках Геральта, его вечные поиски очков, таблетки от давления в ящике у кровати, редкие жалобы на спину, которых раньше не было.
Старый.
Слова сцепились, как зубья капкана, Эмгыр рванулся из него не в ту сторону.
— Господи, да что с тобой вообще происходит в последнее время? — процедил он. — Тебе уже список на лбу писать, чтобы ты не забывал элементарных вещей?
Геральт замер.
— Я извинился.
— И что? Мне теперь из твоих извинений кофе сварить?
— Куплю другой.
— Когда, через неделю?
— Эмгыр, хватит.
— Нет, не хватит. Мне надоело по десять раз повторять одно и то же.
Геральт снял очки и утомленно потер переносицу.
— Я же не специально.
Предохранитель пискнул и сорвался, плотину снесло мутным потоком брани. Эмгыр говорил, говорил, говорил, совершенно не слыша себя, изредка деля передышки, чтобы продышаться, перескакивая с кофе на посудомойку, с посудомойки на сорванную встречу с психологом Цири, оттуда на неоплаченный счет ветеринару и далее по бесконечному перечню мелких домашних преступлений, за которые нормальный человек максимум поворчал бы пару минут. Геральт сначала пытался отвечать, потом перестал, только стоял у стола, опустив голову.
Эмгыр заметил его руки. Они дрожали совсем немного, почти незаметно, и это должно было остановить, но стало только хуже.
— Я… — во время вынужденной паузы Геральт поднял на него покрасневшие глаза. — Почему ты так со мной?..
Его губы дрожали, и он поджал их, изо всех сил сдерживаясь.
Эмгыр посмотрел на припорошенную кофе из лопнувшего пакета кухню и понял, что его муж, прошедший несколько горячих точек, сейчас разрыдается.
Разрыдаться захотелось самому. Обида, жалость и отвращение к себе смешались в комок, проглотить который не представлялось возможным, и когда Эмгыр готов был броситься к Геральту, обнять его за плечи и заплакать, а потом упасть перед ним на колени и повиниться во всем, за все попросить прощения, в нем взыграло зверское упрямство.
Дожму сейчас, не потеряю лицо, а потом мы помиримся, так было уже много раз… так было…
— Да пошел ты, старый слабак! Последние десять лет ты сидишь на моей шее за мои же деньги, и единственное, чего я прошу в ответ: занимайся, мать твою, домом и дочерью! Неужели это так сложно?! Я даю тебе денег на целую свору домработников, ты заказываешь сраные доставки, у тебя есть тридцать номеров клининга и собачьих нянек!
— Я… Эмгыр, прекрати, пожалуйста, — сдавленно попросил Геральт, делая шаг назад.
Эмгыра подхватила, понесла жаркая волна, кипяток в груди хлестал через рот кислотными брызгами, из ушей валил пар, щеки, шея и грудь его горели.
— Придурок в маразме! Дочь ты не контролируешь, собака тебя не слушается, я по десять раз даю тебе четкие инструкции — что и как сделать, тебе нужно всего лишь выслушать, кивнуть тупой башкой и сделать так, как я сказал!
Лицо Геральта было бледным, а глаза черными, запавшими глубоко в глазницы. Эмгыр смотрел на него, и жалость, раздавленная гневом, как слизняк автомобильным колесом, бессильно трепыхалась где-то на дне его души.
— Геральт, я работаю, чтобы ты мог нихрена не делать на пенсии, чтобы у Цири была жизнь хоть немного лучше той погани, через которую пришлось пройти мне. Я работаю так много, а что взамен?
— Раньше ты так много не работал, — тихо буркнул Геральт.
Кипяток в груди на секунду перестал бурлить, котел ошпарило холодом.
— Что?
Геральт поднял голову. Глаза у него все еще блестели, но голос зазвучал ровнее, и от этого Эмгыру сделалось не по себе.
— Раньше ты приходил домой хоть иногда.
— У меня кризис, если ты не заметил. Полмира летит к чертям.
— Заметил.
— Тогда к чему этот разговор?
— Ты мне врешь.
— В чем именно?
— Не знаю.
Эмгыр высокомерно рассмеялся, но Геральт продолжил:
— Я не знаю, что с тобой происходит. Ты не спишь, почти не ешь, потом жрешь ночью все подряд. То тебя трясет, то ты в апатии, то носишься по дому так, будто тебя к розетке подключили. Ты пропадаешь вечерами, возвращаешься под утро, от тебя пахнет каким-то дерьмом, ты постоянно запираешь телефон, хотя раньше бросал его где угодно. Ты на Цири орешь, на меня орешь, на собаку вчера заорал, потому что она миску перевернула.
Эмгыр молчал.
— И все время работа, работа, работа, — продолжил Геральт. — Только раньше, когда у тебя была работа, ты почему-то не выглядел так, будто каждую ночь дерешься с кем-то в подворотне.
— Ты следишь за мной?
Сказал и сам услышал, насколько жалко прозвучало. Геральт уставился на него.
— Я… с тобой живу.
Эмгыр отвел взгляд.
— Двадцать лет, — добавил Геральт тише. — Мне следить не надо. У тебя все на лице написано.
Вот теперь можно было признаться: все уже лежало между ними, раскрытое до конца, осталось только назвать вещи своими именами.
Эмгыр открыл рот.
— Ты стал мнительным. Еще одно слово, и я…
И что? Найду нового мужа, моложе и лучше тебя? Да кто вообще может быть в этом мире лучше тебя, с кем я делил бы постель и хлеб столько лет, кто терпел бы меня так долго? Или я найму дворецкого, который будет делать то, с чем уже не справляешься ты? Найду тебе замену, потому что в моих надменных глазах ты вовсе уже не человек, а так, набор полезных функций, не муж, а обслуга?
Геральт несколько секунд просто смотрел на него, как баран на новые ворота, а затем что-то в его лице изменилось, причем настолько неуловимо, что Эмгыр не сразу осознал, что именно.
— Понятно, — сказал Геральт.
— Что тебе понятно?
Геральт молча наклонился, поднял с пола одну из банок и поставил обратно на стол. Потом вторую. Движения были медленные, нарочито аккуратные.
— Не надо, я сам уберу, — раздраженно бросил Эмгыр.
— Да нет, чего уж. Это же моя работа.
Удар пришел точно в то место, куда Эмгыр сам бил оленьими развесистыми рогами последние десять минут.
— Я не это имел в виду.
— Именно это.
— Геральт…
— Иди на работу.
— Не командуй мне тут!
Геральт коротко рассмеялся, от чего Эмгыру стало совсем худо.
— Конечно. Как я мог забыть. Командуешь только ты. Есть, капитан!
Он поднял с пола последнюю пачку, поставил ее на стол и ушел из кухни.
Эмгыр остался один посреди рассыпанного кофе, с трясущимися руками и бешено колотящимся сердцем. На мгновение захотелось побежать следом, схватить Геральта, пока дверь спальни еще не закрылась, и наконец сделать то, чего он не смог ни в Париже, ни после первого сообщения Эскеля, ни после каждого возвращения домой.
Вместо этого он взял ключи от машины.
Через десять минут уже ехал на работу и думал о том, где достать кокаин.
Эмгыр продержался на работе до вечера исключительно потому, что любое возвращение домой представлялось разновидностью публичной казни. Совещания он провел на автомате, кого-то разнес за ошибку в презентации, кому-то дважды задал один и тот же вопрос, ближе к семи обнаружил, что уже четверть часа смотрит на одну строчку договора и не понимает ни слова. Перед глазами снова и снова вставал Геральт возле кухонного стола, бледный, без очков, с этим тихим: «Почему ты так со мной?», и всякий раз Эмгыр мысленно отвечал что-нибудь еще более жестокое, потому что попросить прощения даже внутри собственной головы не получалось. Гордыня набухала в нем, как нажравшийся мяса и напившийся крови черный дракон с ядовитой кровью.
Домой он не поехал.
Адрес Эскеля навигатор давно предлагал одним из первых, даже вводить ничего не пришлось.
Правда, открыл хозяин не сразу. Стоял босиком, в домашних штанах и старой футболке, с сигаретой между пальцами, посмотрел сперва на Эмгыра, потом через его плечо на пустой подъезд и никакого особенного восторга по поводу визита не выразил.
— Привет.
— Привет.
Эмгыр шагнул к двери. Эскель не отступил.
— Что?
— Ничего.
— Тогда пусти.
— Нет.
Несколько секунд Эмгыр совершенно искренне считал, что ослышался. Ему в принципе в новинку было слышать в свой адрес отказы.
— Что значит «нет»?
— Обычно именно это и значит, я вроде по-немецки сказал, родной твой язык. Могу по-польски повторить.
— Очень смешно.
— Я не шучу.
Накопленное, как метан, раздражение, весь день искавшее подходящее горючее, вспыхнуло мгновенно.
— Ты сам последние месяцы только и делаешь, что тащишь меня к себе при любом удобном случае, а сегодня решил изображать недоступную девицу?
Эскель затянулся, выпустил дым куда-то в сторону лестничной клетки и внимательно посмотрел ему в лицо.
— Ты с Геральтом поссорился.
Эмгыр оторопел.
— И?
— И сегодня ты не меня хочешь.
— Не льсти себе, я никогда не хотел твоей удивительной внутренней сущности.
— Сегодня даже задницы моей не хочешь.
— Проверим?
Эскель усмехнулся, но с места не сдвинулся.
— Нет. Сегодня ты хочешь наказать его.
У Эмгыра дернулась щека, верхняя губа поползла куда-то в сторону, открывая зубы.
— Какое тебе дело?
— Никакого. Поэтому не пускаю.
— Это противоречит само себе! Бредятина!
— Нет. Ты сейчас зайдешь, мы напьемся, ты сделаешь все, что обычно делаешь, только на этот раз каждую секунду будешь представлять не меня, а его лицо завтрашним утром. Потом проснешься, возненавидишь себя, меня, Геральта, кофеварку, мировую экономику и, если особенно повезет, снова приедешь сюда рассказывать, что тебя кто-то заставил.
— Пошел ты!
— Вот именно туда тебе сегодня и надо, только не ко мне.
Эмгыр шагнул ближе, вплотную, уже не столько желая войти, сколько не желая позволить Эскелю оставить за собой последнее слово.
— Ты слишком много о себе думаешь.
— О себе я как раз думаю мало. Я о тебе много знаю. Ты передо мной натурально без кожи сейчас стоишь, вот сердце, вот печенка, а вот тут желчь копится, и ты ей плеваться хочешь в первого встречного.
Эмгыр ненавидел Геральта за то, что тот двадцать лет изучал его и все равно иногда делал вид, будто ничего не видит. Эскеля он в эту секунду ненавидел за обратное: тот знал его куда меньше и почему-то никогда не соглашался притвориться слепым.
— Значит, теперь у тебя появились моральные принципы?
— Никаких принципов, я все еще шлюха, которая возьмет от тебя деньги и за секс, и за необходимость кого-нибудь прищелкнуть.
— Тогда что?
Эскель пожал плечами.
— Мне нравится, когда ты приходишь ко мне потому, что хочешь меня. А быть дубинкой, которой ты бьешь мужа по голове, скучно.
Эмгыр действительно хотел ударить его, даже кулак сжал, но разница в габаритах, зримая и очевидная, удерживала его от неумолимой перспективы быть жестоко избитым. Вместо этого он рассмеялся, чувствуя пресловутую желчь скрипящей на зубах. Или это скрипела эмаль?
— Какая трогательная разборчивость.
— Какая есть.
Эскель протянул руку, и Эмгыр на секунду решил, что сейчас его все-таки втянут внутрь или ударят, однако тот только поправил ему сбившийся воротник пальто, точно повторив жест, которым Геральт утром поправлял собственные очки перед тем, как спросить, почему муж обращается с ним как с дерьмом.
— Езжай домой, Эмгыр.
— Не указывай мне!
— Тогда езжай куда хочешь. Только сюда сегодня нельзя.
Дверь закрылась перед самым его носом без хлопка.
Бесили не отказ как таковой, не унижение от необходимости возвращаться к машине с пустыми руками, а то, что Эскель снова оказался прав. Эмгыр спустился на два пролета, остановился у окна и понял, чего действительно хотел: не секса, не кокаина, не выпивки и даже не Эскеля. Ему хотелось причинить Геральту что-нибудь соразмерное тем нескольким секундам утром, когда тот стоял перед ним с дрожащими губами.
Чтобы боль была обоюдной.
Осознание получилось настолько отвратительным, что Эмгыр некоторое время просто стоял на лестнице, держась за холодный подоконник и чувствуя, как в голове тяжело ворочаются колеса.
Потом достал телефон. От Геральта было одно сообщение: «Ты ужинать будешь?»
Эмгыр прочитал его дважды, напечатал «нет». Стер. Напечатал: «не жди». Стер и это.
В конце концов убрал телефон обратно в карман и спустился к машине, так ничего и не ответив.
На табло половина второго. Телефон давно молчал.
Спина болела, Эмгыр даже боялся шевелиться лишний раз, чтобы раскаленные спицы не шарили от поясницы к плечам вдоль скривленного позвоночника. Нужно было что-то решать или же вынуть из бардачка завалявшийся там пистолет: право на ношение боевого оружия Эмгыр выторговывал себе у соотечественников-бюрократов несколько месяцев. Вынуть, проверить патроны в магазине, сунуть дуло в рот, щелкнуть взводимым курком и разорвать этот цикл терзаний раз и навсегда.
Желтая от табака рука не шевелилась, лежала на колене мертвым грузом, как чужая. Эмгыр стиснул зубы и заставил себя поднять ее.
Его пальцы мелко дрожали.