Chapter Text
За второй встречей последовала третья, за третьей — четвёртая. Быстро выяснилось, что затыкаться Уэйд не умеет, чешет языком без пауз, перерывов и выходных, несёт всякую чушь про какого-то Стэна Ли и четвёртую стену. И что Питер его категорически, совсем, в упор не понимает. Всё равно что с душевнобольным общаешься (не то чтобы это утверждение было так уж далеко от правды).
Ощущение сюрреалистичности быстро стало частью его новой действительности.
Но это даже интриговало. Питер любил исследовать и изучать, обожал задачки со звёздочкой. И, хотя Уэйд тянул на задачу со всеми чёртовыми созвездиями вселенной, вёл себя как полный кретин и проявлял очевидные признаки шизофрении, Питер почему-то так и не попросил его больше не появляться в морге.
Может, его устоявшейся стабильной жизни в самом деле не хватало капельки безумия — а Уэйд Уилсон был безумием во плоти.
Уэйд — и эти его жуткие кровавые подношения из собственных частей тела.
Кто оценил бы их по достоинству больше молодого и амбициозного врача, грезящего о научном открытии?
Приходилось идти на некоторые жертвы, заключать сделки с совестью, убеждать себя в том, что доктор Паркер не делает ничего противоестественного или противозаконного, соглашаясь принять новые материалы для микроскопических и гистологических исследований.
— Это своего рода добровольное донорство, крошка, — так это определил сам Уэйд. — Кстати, сперму я тебе тоже готов пожертвовать, только попроси!
Всё-таки он был невыносимым кретином.
Теперь Питер регулярно его латал. Пришлось здорово раскошелиться на дополнительный набор средств для уборки: крови после эффектных появлений Уилсона оставалось много, тот неизменно заваливался к нему то с дырой в боку, то без половины пальцев. Времени на меланхоличные размышления над чьей-нибудь вскрытой грудной клеткой не хватало — приходилось в поте лица наводить порядок на рабочем месте. Самодиагностированное Питером обсессивно-компульсивное рисковало расцвести всеми красками.
— Хотел бы штопать живых — стал бы хирургом, — периодически ругался он, в очередной раз извлекая из Уэйда пулю, хотя оба они уже знали, что Питер находит в этом процессе некую извращённую прелесть: снова и снова смотреть на то, как уродливая дыра входного отверстия затягивается новой, ещё нежной дермой и как поверх неё нарастает эпидермис, было невероятно увлекательно. — С твоим образом жизни у тебя должна быть хроническая анемия.
— Ты такой зануда, цыпа, — ласково отвечал Уэйд, глядя на него восторженными глазами. — У меня вот-вот привстанет.
Питер тяжело вздыхал.
Пялился Уилсон постоянно, его усреднённой нормой было порядка одиннадцати двусмысленных — или откровенно похабных — фразочек за вечер. Пару раз он попытался шлёпнуть Питера по заднице, но получил по рукам и с тех пор держал их при себе. Вряд ли эта идиллия продлилась бы долго; но, по крайней мере, он и правда ухаживал.
В своём — очень и очень сомнительном — стиле.
Включающем вещи, за которые их обоих отправили бы или за решётку, или в палату с мягкими стенами. И Питер не знал, что из этого предпочёл бы, стань вся эта история с трупной романтикой достоянием общественности.
Господи, что бы он сказал в своё оправдание? Как объяснил бы собственное попустительство?
То, сколько всего он спускал с рук Уилсону и сколько сам Уилсон — больной на всю голову ублюдок, заметно и однозначно торчащий по боли — ему позволял?
Иисусе.
Однако пока происходящее удавалось сохранить в тайне. Коллеги ни о чём не подозревали. Уэйд обладал каким-то фантастическим чутьём, распространяющимся исключительно на Питера, не появлялся на сменах его напарника и не попадался на глаза другим сотрудникам больницы. Праздно шатающиеся по коридорам подвала врачи и медсёстры были редкостью: холод и близость мертвецов нервировали многих.
— Так я твой маленький грязный секрет, Питти-бой?
— Сделай одолжение, помолчи хоть пару минут.
— Ты напрасно отказываешься от оценки всех способностей этого рта!
— Я сейчас достану степлер.
Про род деятельности Уэйда Питер теперь старался спрашивать меньше, в идеале — обходиться без этого совсем. Нет уж, он не собирался становиться соучастником. Хватило того памятного монолога о потере руки — Уэйд сыпал ненужными мерзкими подробностями, хохмил и выделывался, растянул своё одиночное выступление на добрые двадцать минут. Питер вовсе не был уверен в том, что хочет знать о его работе что-то ещё: на некоторые факты было проще и приятнее закрыть глаза.
По всему выходило, что Уилсон кто-то вроде наёмника, разделывающегося с плохими парнями. Очередное совпадение с комиксами, которые пришлось прочесть, чтобы хотя бы примерно понимать, о каких таймлайнах Уэйд треплется в очередной из своих визитов. (Не то чтобы это помогло.)
Питер всё ещё сомневался в том, что происходящее не было плодом его больной фантазии, но исследованная вдоль и поперёк рука — с идеально сохранившейся мышечной прослойкой — намекала на реальность происходящего не хуже, чем пришедшие из лаборатории отчёты. Он был вынужден обозначить их как научный эксперимент, пометить отобранную для образцов кровь как модифицированную: Питер в жизни не видел таких показателей. Уэйд отличился и здесь — скорость оседания эритроцитов была просто зашкаливающей, лейкоцитов втрое больше нормы. Гемоглобин неожиданно хороший, вот уж чего не ожидал. РЭА превышал допустимые значения в десятки раз.
Забор ткани на биопсию тоже принёс результаты, ожидаемые в его, Уэйда, случае, но совершенно ненормальные для обычного человека. Невероятно, пугающе и волнующе: кто бы мог подумать, что Питеру доведётся изучать такой случай, не на уровне теорий и допущений, а в действительности, на практике? Уэйд будто весь, с ног до головы, состоял из раковых клеток, не прекращающих делиться в какой-то извращённой, мерзковатой пародии на эволюцию; как если бы это они поддерживали в нём жизнь.
Как если бы это они, вывернутые наизнанку, вылезшие из-под кожи, покрывали каждый дюйм его большого, крепкого, изуродованного тела дополнительным слоем брони.
Стали его защитой, спасением и приговором, всё время откладываемым из-за регенерации.
— Вообще-то я водолей, но для тебя могу стать раком! — острил на эту тему Уилсон. Не похоже, чтобы он переживал из-за терминальной стадии, в его случае сделавшейся константой.
— Ты и так ходячая раковая бляшка, — ворчал Питер.
Уэйд ухмылялся:
— И что, это даёт мне бонусные очки в твоём рейтинге извращений?
Питер быстро привык к нему без маски. Поначалу ещё вздрагивал, неосторожно спотыкаясь взглядом на этом чудовищно обезображенном лице, а потом смирился, наверное. Перестал фокусироваться на ожогах и язвах. Научился смотреть дальше них — и в какой-то момент поймал себя на том, что замечает только глаза.
Красивые.
Яркие голубые глаза Уэйда Уилсона: поразительно контрастная деталь, единственное напоминание о том, каким он выглядел до… эпизода с мутацией.
Эта часть истории волновала Питера особенно сильно — в привычные и знакомые ему рамки медицины и функционирования человеческого тела она не помещалась от слова совсем. В голове не укладывалось, что где-то совсем рядом могли существовать подпольные организации, превращающие людей в… в…
— Не забивай этим свою хорошенькую кудрявую головку, Паучок, — посоветовал ему Уэйд, когда Питер осторожно коснулся этой темы: судя по всему, она была для Уилсона довольно болезненной. — И вообще, ты что, правда думаешь о других, находясь во мне?
— У тебя кусок арматуры в голове, — кисло ответил Питер. К чувству юмора Дэдпула он тоже со временем попритёрся. — Ты не мог бы не сводить всё к сексу?
Уэйд комично округлил глаза:
— Ты не можешь предлагать мне это всерьёз, тыковка! Это преступление против человечества!
Питер закатил глаза и с силой потянул штырь на себя. На новенький халат брызнула кровь.
Химчистка в этом месяце обошлась бы недёшево.
— Ауч! Любишь пожёстче, а? Я знал, я чувствовал, похотливый Паукан! Может, перестанешь мямлить и завалишь его наконец? Прекрати меня позорить, Жёлтый!
…но он ни о чём не жалел.
Чётко определить их взаимоотношения Питер не сумел бы: это было что-то больное и дикое, извращённое, неправильное от и до, похожее на Уэйда, напоминающего плохо прожаренный бифштекс, и, пожалуй, на него самого, раз уж доктор Паркер по-прежнему поощрял всё, что творилось в морге. Порой ему казалось, что это пора прекращать; что ситуация зашла слишком, слишком далеко, и нужно остановиться.
Но Уэйд по-прежнему интриговал, привлекал и цеплял — не только своим официальным статусом чуда медицины, но и взрывной дурашливой харизмой, шумной и нелепой. К тому же за недели регулярных встреч он не зашёл дальше пошловатых фразочек и облизываний глазами, не сделал абсолютно ничего из того, что наверняка мог бы и очевидно хотел сотворить с «деткой Питти». Была в Дэдпуле какая-то ненормальная, аномальная преданность, граничащая с собачьей, и Питер понятия не имел, чем умудрился заслужить её и что ему с ней, собственно, делать.
Словом, по его личным меркам Уэйд Уилсон был довольно безобидным. Если можно так выразиться о здоровенном мужике с катанами, рассказывающем тебе о том, как он вырезал подчистую целый наркокартель в Мексике. Такие методы борьбы с преступностью Питер горячо осуждал; но глобально, в целом…
— Видел бы ты фестиваль Санта Муэрте, крошка! — трепался Уилсон, пока Питер прощупывал его вену для очередного забора крови на анализ. — Ух, я бы тебя туда свозил! А потом споил бы прямо посреди празднования! Текила, лайм и соль! Ты любишь текилу? Посмотри на него, хорошие мальчики вроде него не пьют. Завались, Белый, дай помечтать! Так вот, пара шотов текилы, заброшенная церквушка где-нибудь на окраине… Господь не увидит, если закрыть глаза, entiendes? Ты славно смотрелся бы на алтаре, малыш! Покрасневший, с раздвинутыми ножками. Las puertas del cielo, если ты понимаешь, о чём я!
…всё-таки Уэйд сумел бы заболтать до полусмерти любого. И Питер находил это до странности милым — даже несмотря на все… двусмысленности.
Тётя Мэй считала, что ему нужен друг; что ж, Питер обрёл его в наглухо двинутом мужике с суперспособностями. Надо было формулировать свои пожелания чётче: очевидно, у вселенной имелось своё чувство юмора, такое же скверное, как и у Уилсона, если не хуже.
Во всяком случае, Питер был ему небезразличен — настолько, что это и пугало, и льстило одновременно. Он не был таким уж профаном в отношении романтических связей; в личном анамнезе значились и многолетняя невзаимная влюблённость, и несколько неудачных, исключительно провальных попыток прощупать границы собственной сексуальности; но никто и никогда не смотрел на Питера — молчаливого тощего нерда Паркера, всегда аутсайдера, всегда фрика — так, как Уэйд.
С жутким и волнующим обожанием на грани с одержимостью.
По какой причине этот стрёмный мужик со съехавшей набекрень крышей выбрал для всех своих подношений, кривобоких заигрываний и рискованных шуточек именно его, Питер не знал. Но приходилось признать очевидное: это беспокоило его меньше, чем должно было.
Хотя Уэйд, если начистоту, весь был — ходячая причина для беспокойства. С его историей и расстройствами, помноженными на способности, которыми он обладал… чёрт побери, Уэйд Уилсон был совершенно непредсказуем, и Питеру следовало бы насторожиться.
Но Питер почему-то не насторожился.
Напротив: преступно расслабился.
Возможно, Уэйд почуял это, как чуял его слабину, его неуверенность, его сомнения — будто настоящая ищейка.
Это случилось в одну из свободных, не попавших на смену в больнице ночей, которых за месяц у Питера выдалось не так уж и много.
Лёг он рано: стоило хоть что-то сделать с хроническим недосыпом, хотя он подозревал, что спорадических двадцатичасовых отключек для этого окажется маловато. Окно было открыто, и по спальне гулял сквозняк; он так привык к температуре морга, к вечным мурашкам под униформой, что это даже успокаивало на каком-то необъяснимом, противоестественном уровне. Помогало побыстрее забыться.
Питер был близок к тому, чтобы отключиться, когда со стороны подоконника раздался шум.
Он приподнялся на локте, разлепил ресницы, уверенный в том, что ему почудилось: одиннадцатый этаж, на котором Питер арендовал небольшую квартирку, не оставлял простора для неожиданных визитов. Разве что птица залетела бы по неосторожности.
Но огромная фигура, перемахнувшая через его подоконник, не принадлежала незадачливому козодою.
Первой мыслью Питера было абсурдное: грабители. Хотя красть у него было нечего: даже в холодильнике не нашлось бы ничего стоящего, кроме пачки полуфабрикатов и бутылки молока.
Их взгляды пересеклись. Незнакомец ощерился.
Питер пошевелился было, хотел вскочить, но незваный гость оказался стремительнее — в два широких шага преодолел расстояние от окна до кровати, вмял его в матрас, зажал ему рот обтянутой перчаткой ладонью.
Питер отчаянно забарахтался, запутался ногами в одеяле, бестолково и нелепо. Паника напоминала удушье.
А потом давление на его губы ослабло, и висок ему обжёг горячий выдох, переплавившийся в знакомые насмешливые интонации:
— Ну-ну, тише, пирожочек. Папочка дома.
— Что… — Питер трепыхнулся ещё раз и наконец замер, признав поражение. — Уэйд? Какого…
Он определённо не называл Уилсону свой адрес. И уж точно не приглашал его к себе на чай.
Выходит, тот следил за ним? Иначе откуда… как он вообще…
…красно-чёрного костюма на Уэйде не было. Почему-то это наблюдение умудрилось перечеркнуть собой предыдущее, много более стрёмное. Теперь Уилсон отодвинулся, и Питер сумел определить, что тот одет в рубашку — наверняка с идиотским принтом, это было бы в его стиле — и джинсы. И маски нет: Питер вновь встретился глазами с чужими, блестящими.
— Тебе стоит закрывать окно на ночь, Питти-бой, — сообщил ему Уэйд, пристроив широкую ладонь на его животе, поверх одеяла. — Мало ли, кто вздумает залезть в спальню к такой сладенькой киске?
О. Кое-кто действительно вздумал.
— Руку, — выдохнул Питер, — убрал.
Повиновался Уэйд неохотно. Питер сел в кровати, на всякий случай отодвинувшись подальше от него, на противоположный край матраса. Поинтересовался, всё ещё часто и рвано дыша; сердце стучало где-то в горле:
— Что ты… забыл… в моей квартире? И каким образом ты сюда…
— Оставь мне право на пару маленьких девичьих секретиков, — оскалился Уэйд, но на этот раз в его голосе, положении плеч и даже ухмылке было что-то, что заставило Питера насторожиться. Непривычная серьёзность, в случае Уилсона — чрезвычайно тревожный симптом. — Да, знаешь ли, проходил мимо… и решил навестить своего Паучка.
— Хватит меня так называть, — проворчал Питер. Страх потихоньку унимался. — Ты меня чуть до сердечного приступа не довёл, придурок.
— Ждал кого-то другого? — Уилсон поиграл отсутствующими бровями. — Неужели ты завёл любовника, тыковка? О-о-о, это разбило бы мне сер…
— Зачем пришёл? — перебил его Питер, и Уэйд заткнулся.
Молчал долгие мгновения, глядя на него этими своими лихорадочно блестящими глазами, голубыми и измученными.
А потом вдруг коснулся пальцами виска и пробормотал — сдавленно, с незнакомыми Питеру нотками:
— Они не перестают шуметь, понимаешь? Орут и орут. Хоть вешайся. Иногда помогает. Иногда нет. Собирался пустить себе пулю в лоб, но подумал, что ты обидишься, если я сделаю это без тебя. Как это называется, перевод ценных ресурсов? Хочешь заглянуть ко мне в черепушку, а, малыш? Я оставлю её чистенькой для тебя. Только помоги мне от них избавиться. Они действуют мне на нервы. У меня башка от них раскалывается, не прекращает болеть, даже если снести её и отрастить новую. Грёбаная мигрень. И эти козлы ещё и ржут!
— Кто это — они? — прервал его Питер, с трудом вклинившись в этот бессвязный монолог. — Белый и Жёлтый?
— Да, — Уэйд облизнул губы; Питер зачем-то задержался на них взглядом и отпрянул. — Они. И другие. Их много, крошка. Ты бы охуел. Да он и так уже трясётся, посмотри, что ты натворил. Заткнись, Белый, пока я тебя не выселил! Ну попробуй, нытик. Видишь? Видишь, Питти-бой?
Питер озадаченно нахмурился. Выходит, Уэйд пришёл к нему… за помощью?
Менее диким общий контекст ситуации от этого не стал, но…
— И что… — голос немного подрагивал. — Что я должен с этим сделать?
— Я не знаю, — теперь Уэйд звучал жалобно, почти умоляюще, и эти его просящие интонации странным образом срезонировали у Питера в рёбрах. — Лоботомия? Пара дополнительных дырок в затылке? Я дам тебе сделать из моего черепа шар для боулинга, можешь вставить туда пальчики и сыграть партейку с кеглями. Только помоги мне… я хочу тишины, малыш. Рядом с тобой всегда тихо. Наверное, они тебя боятся. Или хотят. Или считают, что я окончательно ёбнулся, раз выдумал себе тебя. Моя самая приятная галлюцинация. Мой славный мальчик с глазами оленёнка. Я говорил? Конечно, я говорил. Я много чего тебе говорил, да? Они тоже. Знал бы ты, что они хотят с тобой сделать, Питер. Особенно сейчас. Иногда приходится напоминать им, кто здесь главный. А потом они начинают визжать. Долбят мне мозг, прикинь! Дырявый уже, наверное, как мультяшный сыр.
Этот поток сознания следовало в срочном порядке прекращать, и Питер не нашёл лучшего способа сделать это, чем потянуться к Уэйду и коротко сжать его пальцы. Те оказались знакомо горячими, пышущими болезненным жаром, ходячая опухоль, воплощённая агония; и ещё — неожиданно и ощутимо — дрожащими.
Заткнулся Уэйд моментально.
— Успокойся, — Питер заглянул ему в глаза и напоролся на плещущуюся в них тоску; эмоция, на которую он не считал Уэйда способным до сих пор. — Никакой лоботомии и шаров для боулинга, ладно? Здесь тебе не морг. Я не буду распиливать твой череп у себя в квартире.
Уилсон, кажется, расстроился.
— Тогда, может, свернёшь мне шею? — в его голосе звучал подозрительный энтузиазм.
— Нет, — отрезал Питер.
— Выдашь верёвку и подставишь табуреточку?
— Отрицательно.
— Выбросишь из окна?
Перспектива была соблазнительной, но Питер покачал головой и убрал руку с его раскалённой ладони.
— Ладно, — Уэйд заметно поник; Питера продрало необъяснимой, острой и, в сущности, неуместной жалостью к нему — такому. Потерянному, затихшему. Ненормальному от и до. — Зря я припёрся, да? Конечно, зря, урод безмозглый. Пошёл на хер, Жёлтый! Если бы не я, ты бы уже всё испортил. Я могу выскоблить тебя из башки, ты в курсе? Нет, не можешь. Попытка не пытка. Может, захлопнешь уже пасть? Ты пугаешь Питти. Нет, это ты его пугаешь. Ну да, конечно, ведь это я из нас двоих похож на трахнутое авокадо. Слушай сю…
— Хватит, — торопливо вмешался Питер: в ходе спора с Жёлтым Уэйд повысил голос почти до крика, ещё немного, и перебудил бы всех соседей.
Он даже слегка рассердился на Уилсона за устроенное представление; но потерянное щенячье выражение, написанное на этом честном и несчастном лице, внезапно заставило его смягчиться. Сдвинуться, прижавшись лопатками к изголовью кровати. И откинуть в сторону краешек одеяла. Прошептать:
— Иди сюда.
Уэйд не пошевелился, зато его воспалённый измученный взгляд моментально сосредоточился на голых ногах Питера. Хорошо хоть тот имел обыкновение спать в футболке, безразмерной и достаточно длинной для того, чтобы прикрыть бёдра.
От жуткого и волнующего внимания Уилсона это его не уберегло. Однако Питер почему-то был абсолютно уверен в том, что дальше трёпа Уэйд не зайдёт, что ему не хватит на это ни смелости, ни наглости, ни ресурсов. В кои-то веки самопровозглашённый Болтливый Наёмник выглядел раздавленным и притихшим.
Надо же. Уэйд-безумный-клоун-Уилсон был способен достать даже самого себя.
— Иди сюда, — повторил Питер чуть твёрже. — Поспишь немного. Станет легче.
Возможно.
— Это… плохая идея, Питти-бой, — непривычно глухо отозвался Уэйд. — Очень неосмотрительно со стороны хорошенького мальчика вроде тебя. Но мне нравится, какая ты сейчас доступная нежная сучечка. Это какой-то новый вид благотворительности? Пожертвования для нищих? Я беден, как церковная мышь. Кстати, я уже говорил, что у тебя идеальные лодыжки? Они отлично смотрелись бы на моих плечах. Ты жалок. Отвали, Белый!
— Я сейчас передумаю, — пригрозил Питер, и Уэйд, моргнув и стушевавшись, торопливо нырнул к нему под одеяло.
Навалился — сверху, тяжёлый и жёсткий, обжигающий даже через одежду. Один Бог знает, где он шлялся в этих шмотках; но Питер почему-то не нашёл в себе сил отказать ему — такому.
— Всегда хотел побыть маленькой ложечкой, — пробубнил Уэйд куда-то ему в ключицу, пристроив изувеченное горячее лицо на его груди. Обвил руками его поясницу, сжал до лёгкой — внезапно не принёсшей с собой ожидаемого дискомфорта или отторжения — боли. Грел он не хуже печки. В остальном было… неплохо. — Ты такой хрупкий. Боюсь тебя раздавить. И пахнешь дохлятиной, кстати. Хотя я тоже. Не буду осуждать тебя за выбор парфюма. Мы идеальная пара, скажи? В твоих мечтах. Ещё одно слово, Жёлтый, и я вырежу тебя вручную и скормлю бродячим собакам.
Питер осторожно погладил его по лысому затылку: бугристая кожа, испещрённая кратерами язв, ощущалась уязвимой и нежной. Чувствительной — Уэйд всегда шумно реагировал даже на крошечные прикосновения.
Откликнулся и теперь — сиплым:
— О-о, детка, такими темпами ты рискуешь разбудить Уэйда-мла…
— Заткнись, — вышло удивительно ласково, — и спи.
Сам Питер был уверен в том, что глаз сомкнуть не сумеет: только не после всего произошедшего, не в полусидячем положении, не в обнимку с абсолютно сумасшедшим, едва ему знакомым мужиком. К тому же он привык к холоду, а от Уэйда пасло практически невыносимым лихорадочным жаром.
Однако отрубился он почти моментально.
А утром проснулся в одиночестве. О ночном вторжении не напоминало ничто, кроме эфемерного ощущения чужого веса и обнаружившейся на тумбочке записки.
С дурацким рисунком — большеглазый паук в сердечке; очевидно, это была его, Питера, репрезентация — и несколькими корявыми фразочками:
«Ушёл спасать мир, тыковка! К слову, ты напускал на меня слюней во сне. Но мне понравилось, люблю, когда мокро!
P.S. Рекомендую запатентовать новый вид терапии. Они замолчали».
Питер хмыкнул и скомкал записку в кулаке. Уши почему-то горели, губы покалывало от желания улыбнуться.
А в следующий свой визит в морг Уэйд притаранил ему здоровенную металлическую штуковину, при ближайшем рассмотрении оказавшуюся портативной морозильной камерой.
— Это что такое? — опасливо осведомился Питер, идентифицировав тару.
— Коробка со льдом, глупый Паучище! — прощебетал Уилсон; было куда привычнее лицезреть его в неизменном красном костюме. Для разнообразия — без заметных глазу повреждений и отсутствующих конечностей. Праздник, что ли, какой-то? — Материалы для твоего школьного проекта!
Питер тяжело вздохнул. Приблизился было, потянулся к хромированной крышке, но Уэйд остановил его вкрадчивым:
— Эй-эй-эй, это особенный подарок! Для моей особенной детки! Лапы прочь, неблагодарный! Сначала я должен получить чаевые за оперативную доставку!
— Неужели? — Питер остановился и скрестил руки на груди. — И чего ты хочешь?
Взгляд, которым Уилсон окинул всю его фигуру, говорил сам за себя. Его явно терзали сомнения насчёт итоговой формулировки.
— Для начала хватит и поцелуйчика, — наконец определился тот. — Только по-взрослому, понял, малыш? С языком!
Ах, вот как.
Питер вскинул брови:
— Не уверен, что это безопасно. В отличие от тебя, новый язык у меня не вырастет.
С каждым разом было всё легче подхватывать эту шутливую, опасно-будоражащую волну. Инцидент с проникновением в его спальню должен был, по здравому-то размышлению, заставить Питера выстроить между ними дистанцию и обозначить правила; но рядом с безбашенным, лишённым каких-либо границ и рамок Уэйдом Уилсоном фирменные подозрительность и паранойя Питера Паркера — то, что Дэдпул именовал паучьим чутьём — необъяснимо замолкали.
Возможно, это тоже была какая-то из его суперсил.
Очередная открытая Питером суперспособность Уэйда Уилсона.
— Грубо! — оскорбился тем временем тот. — Мы никогда не навредили бы нашему Питти-бою!
— И «мы» — это?.. — осторожно уточнил Питер, уже догадываясь, каким будет ответ.
— Я, Белый и Жёлтый, — отозвался Уэйд. — Мы тут поболтали на досуге, поорали друг на друга. И помирились. Видишь ли, с этими двумя говнюками совершенно невозможно воевать. Приходится искать компромиссы. Так что я как растворимый кофе, малыш: три в одном. Кстати, как ты относишься к множественному проникно…
— Достаточно, — перебил его Питер. И кивнул на морозильную камеру, в данный момент интересующую его сильнее ужимок Уэйда. — Что внутри?
— Попробуешь предположить? — осклабился тот.
Питер дёрнул плечом:
— Ну, явно не цветы.
— В следующий раз сверну тебе розочки из своих кишочек, — воодушевлённо пообещал Дэдпул, заставив его скривиться:
— Гадость какая.
— Это называется романтика, цыпа, — с апломбом изрёк Уэйд. — Знаешь, ты мог бы быть со мной и поласковее. Эти отношения становятся всё более токсичными. Я нуждаюсь в психотерапии. Кто бы мог подумать, что хорошенький юный врач в сексуальном халатике окажется таким абьюзером!
Питер начинал терять терпение.
— Что в чёртовом холодильнике, Уэйд?
Уилсон, потерявший интерес к перепалке, надулся. Несколько мгновений он молчал — Питер почему-то почувствовал себя виноватым, — а потом вдруг хрипло и серьёзно спросил:
— Помнишь, что я принёс тебе в нашу вторую встречу?
— Такое забудешь, — пробормотал Питер себе под нос. И, поймав взволнованный взгляд Уэйда, отрывисто кивнул. — Руку. Да.
— Точняк. А это, — Уэйд похлопал по металлическому боку переносной морозилки, — пойдёт в комплект к ней. Типа, предложение, понял, лапонька? Колечко из «Киндера» принесу в другой раз!
Питер моргнул, осмыслил сказанное — и закашлялся, уставившись на него во все глаза:
— Только не говори мне, что там…
— …самое настоящее сердце, — охотно подтвердил Уэйд. И подмигнул ему. — Моё, сладенький. Живое и бьющееся! Вырезал со скуки этим утром. Только обещай не выкидывать! Мы же не хотим, чтобы моё сердечко досталось кому-то другому, а? Все мои желудочки только для тебя, маленький фетишист! Спорим, тебе ещё не дарили таких валентинок?
Это уж точно. Прежде — до Уэйда — Питеру не доводилось нарываться на настолько безнадёжных романтиков.
Питер покосился на холодильник. Потом взглянул на Уэйда: на изувеченном лице были написаны нетерпение, надежда и ещё почему-то волнение. Глаза сияли. Боже правый, и как только он умудрялся быть настолько ужасным, отвратительным, сумасшедшим — и трогательным — одновременно? Конкретно же, наглухо больной и поехавший, по такому дурка плачет. Впрочем…
— Значит, поцелуй? — Питер приблизился к нему вплотную, опустил ладонь на бугристую, привычно рельефную под пальцами щёку. Погладил, повторив края крупного ожога. И Уэйд затих, уставившись на него с беспомощным, доверчивым смятением. Кажется, Питер впервые видел его настолько растерянным. Забавный контраст на фоне его извечной дурашливой бравады. Ещё одно открытие. — Обещаешь не кусаться?
…руку и сердце, предложенные в подобной форме, отвергать было никак нельзя.