Платиной, серебром и золотом

by Ampaseh

Chapter 3: Золото

И это не похоже ни на что — ни на сны, ни на прошлый опыт, с другими, до. Секс, каким Альфред его знает, это траектория, а в том, что они сейчас делают, нет цели, но как будто бы есть смысл. Они лежат на заправленной кровати, скомканное покрывало наполовину съехало, и за эту койку сержант О’Донохью выписал бы такого леща, что в голове бы до ночи звенело. Брюс всё ещё не может поверить, что плотина рухнула — он то порывается раздеться, то целует Альфреда, вцепившись в воротник его рубашки. Если бы его губы оставляли след, то на щеках, подбородке и шее Альфреда не осталось бы ни единого клочка чистой кожи. Происходит то, чего Альфред и опасался: в постели Брюс становится младше, уверенность слетает с него, словно была напускной. Он умеет быть взрослым в костюме-двойке или в маске с плащом, но сейчас на нём брюки с оторванной пуговицей, задранная водолазка с растянутым воротом, и ему семнадцать, и он целуется так, словно каждый раз — последний, больше не позволят.
Альфред костяшками пальцев гладит его скулу:
— Вам придётся говорить мне, чего вы хотите, хорошо?
— Ты был прав, я не знаю, — отрывисто говорит Брюс. — Не уходи. Всего, что ты предложишь.
Альфред не может припомнить, при каких обстоятельствах сказал такое, и это ещё один из великого множества раз, когда Брюс повторяет его слова, словно они что-то значили. Они всегда что-то значат. Этот урок ответственности пришлось усвоить, когда трёхлетний Брюс весь день твердил «дрочила, дрочила», услышав, как Альфред распекает садовника, и празднуя свою победу над буквой «р». Альфред тогда всерьёз опасался, что его уволят. Может, лучше бы так и случилось. Сейчас Брюс посасывает ему нижнюю губу, и ни один из них не похож на человека, не знающего, чего хочет.
— Скажите первое, что придёт на ум.
— Хочу увидеть тебя без одежды, — сознаётся Брюс севшим голосом, будто это действительно что-то важное.

Поднявшись, Альфред без спешки и стеснения снимает жилет, галстук, рубашку и брюки, аккуратно вешает их на стул, и это отнюдь не представление, какими бы глазами Брюс за ним ни наблюдал. Альфред не хочет его обманывать, вводить в заблуждение. Не хочет, чтобы Брюс забывал, кто перед ним. Для своего возраста Альфред в неплохой форме, благодаря упражнениям и осанке выглядит подтянутым, но то, что скрывают подогнанные по фигуре вещи, без них не утаишь — он и не пытается. Его кожа потеряла упругость, начала дрябнуть. На шее складки, лицо изрезано морщинами, волосы на груди все седые, пресс рыхловат, а лодыжки и запястья смотрятся слишком худыми. Раздевшись донага, Альфред стоит несколько секунд с прямой спиной, не поджимая живот, давая оглядеть себя. Брюс стонет сквозь зубы и раздёргивает ширинку.

Альфред ложится обратно к нему, гладит его голову, успокаивающе целует щёки и взмокший лоб, а Брюс трогает его с жадностью, пытаясь ощупать и плечо, и сгиб локтя, и дотянуться до лодыжки, и обнять. Двух рук ему мало даже для одного Альфреда, а собственное тело тоже требует внимания, и Брюс, кажется, правда не понимает, что ему делать, касаться кого из них ему приятнее.
— Вам помочь?
Брюс глядит на него тёмными до черноты глазами, не сразу решаясь:
— Возьми его.
Альфред берёт его в ладонь, не сжимая, и невесомо, плавно, ведёт кулаком вверх. Очень медленно. Мальчик и так уже на грани. Чёрт, как же сильно у него стоит. До чего же хорош его член, такой ладный и ровный. Это противоестественная мысль, из области невозможного, рождающая и жажду, и умиление. Брюс смотрит на него с таким выражением, словно скажет «о боже», но выдыхает лишь:
— Альфред…
Розовая головка вся влажная от смазки, Альфред прижимает к ней подушечку большого пальца, чуть надавливает и, глядя Брюсу в глаза, говорит с расстановкой:
— Я могу взять его в руку. А могу взять его в рот, — и, вскрикнув как подстреленный, Брюс кончает.

Хорошо, что у изголовья кровати всегда есть платок. Хорошо, что в комоде их ещё целая стопка. Брюс лежит лбом у него на плече, и Альфред бережно вытирает его пах и свои пальцы.
— Прости.
— Вам никогда не нужно извиняться за то, что здесь происходит. Это я должен просить прощения за то, что с вами… — закончить Брюс ему не позволяет.

Много позже, на излёте ночи, когда у Брюса уже слипаются глаза, он говорит вдруг:
— Отец бы не осудил. Он бы меня понял. Он тоже…
— Мастер Брюс, не выдумывайте.
— Он знал тебя. Знал, какой ты замечательный. Видел, какой ты красивый, — бормочет Брюс и наконец засыпает.

Это самое странное утро Рождества. Альфред встречает его в своей постели, лёжа на спине с открытыми глазами. Никто вчера не задёрнул шторы, было не до того, и сейчас мрак в комнате постепенно становится сизым, сменяясь бледными рассветными лучами. «Мы осквернили светлый праздник», — думает Альфред, хотя это не то, что он чувствует. Да и не то, что думает, если начистоту. Просто читает эту мысль как чужую. Он никогда и представить не мог, что познает своего мальчика, что ощутит его прикосновения без преград, кожа к коже, и что получит из его рук столь свирепое, мучительное удовлетворение. Но теперь Брюс спит на соседней подушке, хмурясь от яркого солнца, и кто бы ни пришёл, волхвы или архангел, или бородатый старик с мешком — кто бы ни пытался потревожить этот сон, ему не поздоровится.

* * *

Должно быть, это шок, и осознание придёт позже. Но вот проходит день, и другой, неделя, и другая, а произошедшее — происходящее — так и не видится катастрофой. По утрам, стоя под душем, когда мысли особенно ясные, Альфред думает обо всём этом. Где-то в идеальном мире Марта и Томас сейчас на Лазурном берегу, а не на Гринвудском кладбище, Брюс бредит поступлением в Гарвард, в теплице цветёт первая синяя роза, и единственные, с кем приходится воевать — это сорняки и тля. Где-то в идеальном мире Альфред в том переулке получил обе пули. Но всё не так, и он живой покойник, и мальчик, которого он должен был уберечь, связался с убийцей, да и сам… Альфред многое хотел бы изменить. Лучше бы не было этих незваных чувств, но свои он бы ещё поборол, себе он привык отказывать, а Брюсу никогда не умел, сколько ни пытался.

— Оставьте это для спальни.
Брюс сжимает его через тренировочное трико и серьёзно кивает:
— В следующий раз.

Брюсу нужен друг, учитель, и, готов он это признать или нет, ему нужен слуга. И, готов Альфред это признать или нет, Брюсу нужен любовник. У Брюса светятся глаза, и Альфред не замечает остального. Пусть будет так.

— Мне нельзя кататься, но тебе-то можно.
— Вы очень льстите мне, если считаете, что после вас у меня остаются силы ещё и на лыжи.
И хотя Брюс ничем не выдаёт себя, ему нравится это слышать — отчего-то Альфред уверен.

Тем не менее они регулярно бывают на Корвилье, иногда на Корваче, пару раз выбираются и на Дьяволеццу, Альфред совершает два или три спуска, а Брюс энергично прохаживается в ожидании, преодолевая свои ежедневные пять миль.

Также им всё чаще случается выходить в свет. Брюс Уэйн, ставший затворником, слишком уж интересен местной публике, и чтобы не привлекать к себе внимания, порой необходимо оказываться в самом его центре. На приёмах Брюс ходит хромая и, бессовестно пользуясь своим положением, опирается на руку Альфреда. «Бедный, несчастный мальчик, — шепчутся по углам. — Наверное, он никогда уже не сможет нормально передвигаться. Что значат деньги, когда медицина бессильна… Такой молодой… Просто трагедия». Судя по вдохновенному лицу, Брюс просчитывает, как это использовать.
— И не надоело вам дурачить людей, — бурчит Альфред.

Картрайты нынешней зимой не приехали. У Гарольда «этот ужасный, ужасный судебный процесс», как приговаривает госпожа Дюваль, выразительно грассируя, а старая фрау Беренберг добавляет, что ему даже пришлось объявить себя банкротом. «Какой кошмар» на языке высшего света — синоним к «превосходно», и Брюс, кивающий с сочувствием на лице, понимает это не хуже Альфреда, а то и лучше.
— Очень жаль, — говорит он. — Я так надеялся увидеть Эмили.
Альфред перекреститься готов от одной лишь мысли, чем бы кончилась их встреча, а обе знатных дамы начинают сладко улыбаться и наперебой хвалить юную Эмили — как она выросла, настоящая красавица, просто чудо, до сих пор не помолвлена, говорят, даже без кавалера, право, очень жаль, что её здесь нет. Им, верно, кажется, это так тонко и изящно, но будь они девчонками из Нэрроуз, то распевали бы уже во всё горло: «Эмили и Брюс на дереве сидели». На скулах Брюса загорается злой румянец, однако когда он опускает ресницы, даже Альфред готов поверить, что это премилая стыдливость, безыскусно спрятанная юношеская влюблённость, ещё один секрет Полишинеля.

Брюс охотно рассказывает каждому, что ещё слишком слаб, почти целый день проводит в постели, и буквально всё за него делает Альфред.
— Один я совершенно беспомощен! Той ме обича с ръце, знаете? Это по-болгарски: «Он заменил мне руки».
Альфред делает страшные глаза, а Брюс незаметно подмигивает ему.
Цокнув языком, Ортега-старший говорит, что подобная преданность — редкость в наши дни, и он надеется, мистер Уэйн платит своему дворецкому щедро.
— Никаких денег в мире не хватит, чтобы отблагодарить Альфреда за его доброту, — веско отвечает Брюс. — Но я делаю всё, что в моих силах. Ближнему своему давай больше, чем хочешь от него взять, ибо давать блаженнее, чем принимать. Мой любимый стих из Библии.

Графиня д’Эстре вздыхает и соглашается, что Библия — книга на все случаи жизни.
«Побольше бы таких достойных юношей, как вы», — здесь о Брюсе это говорят все. По крайней мере, в глаза.

Едва они приходят домой, как его хромота пропадает, и он раздевается прямо у порога. От травмы почти ни следа, разве что, поднимаясь по лестнице, Брюс, обнажённый, целенаправленно перекатывается с пятки на носок. После случая в «спортзале», потом на кухне, потом на длинном обеденном столе, что было вопиюще неприемлемо, и двух — трёх? гм — прецедентов в бассейне, Альфред вспоминает наконец: Брюс — это Брюс, запреты здесь бессильны, поэтому меняет тактику, признав, что всё шале в их распоряжении, и они вправе делать это где угодно. Просто на кровати будет удобнее. Теперь Брюс платит ему той же мы-не-будем-заниматься-этим-тут монетой.
— Так ты идёшь? — он останавливается на миг и глядит вполоборота.
Альфред обещает себе, что однажды ответит: «Нет, начинайте без меня!» — может быть, прямо завтра.
— Подбирать блаженнее, чем на пол кидать! — кричит он, сгребает одежду в охапку и решительно следует за Брюсом, шагая через ступеньку.

Они тренируются сорок минут до завтрака, бывают на воздухе, бывают на людях, спорят, читают, играют в шахматы, спят урывками, делят одну постель и чаще всего в ней бодрствуют. Вот как сейчас обстоят дела.

— Будь моим… — Брюс трётся об него, пачкая бедро смазкой, и шепчет жарко: — Хочу сделать это… по-настоящему… а не изображать.
— Что именно?
— Хочу взять тебя, — порывисто выдыхает Брюс и тут же осекается, распахнув глаза, словно сам напуган собственной прямотой.
— Завтра так и сделаем, — спокойно говорит Альфред и целует его глубоко. Застонав, Брюс крупно вздрагивает. Ему всё ещё надо совсем не много.

Когда следующим вечером Альфред, распаренный, выходит из душа, который принимал дольше обычного, Брюс уже сидит на краю кровати.
— Альфред, — чинно кивает он, будто из них двоих это на нём тут полотенце или даже галстук-бабочка, или хоть что-то, однако уже несколькими секундами позже меняет тон, вцепившись в матрас: — Альфред! О… Что ты…

Обычно Альфред делает это иначе — неспешно, наслаждаясь процессом, как и положено, но не сейчас. Сейчас Брюсу нужно сбросить напряжение, чтобы после он не был перевозбуждённым. Альфред смотрит на него пристально, не выпуская его член изо рта, и сжимает губы плотней. Брюс ёрзает, расставляя колени шире, придвигаясь навстречу. Альфред кладёт себе на щёку его ладонь и чувствует, как та несмело скользит к виску, к затылку, а потом сжимает в кулаке его ещё влажные волосы и тянет на себя.
— П-прости… Я не успел предупредить. Опять.
— Всё в порядке, я не возражаю.
Брюс, ещё взволнованный, глядит на него с нечитаемым выражением и восстанавливает дыхание.
— Это плохо, что мне нравится, когда ты глотаешь? — говорит он наконец, почти без запинки, хотя выдержка его наверняка держится на честном слове.
Альфред легко целует его в бедро:
— Не вижу в этом ничего дурного.

Потом они лежат лицом друг к другу, Альфред рассеянно водит пальцами по его локтю и объясняет неторопливо, как всё произойдёт, тем самым возбуждая снова, хотя это не часть задумки. Это в некотором роде неизбежность.
— Альфред, тебе будет больно? — спрашивает Брюс с затаённой тревогой.
— Нет, мастер Брюс, — Альфред улыбается краешками губ. — Мне будет приятно. Потому что вы сделаете все правильно.
— Я имею в виду, он… довольно большой, — голос его звучит с сомнением.
Снова почти твёрдый, встаёт на глазах. Красивый. Идеальный.
— Весьма большой, если вы напрашивались на комплимент. Как видите, больше моего.
— Я вовсе не напрашивался! — возмущается Брюс. — И я бы не сказал, что больше.
— Как минимум, в длину, — пожимает плечами Альфред. — Только не будьте таким мужчиной, который определяет себя через это. Уж поверьте тому, кто в армейских душевых повидал весь ассортимент. Достоинство у вас не между ног. И доблесть с членом никак не связана.
— Значит, это правда, что размер не имеет значения? Так говорят.
— А что в драке имеет значение? Сила? Или ловкость? Или техника? Или умение предугадать чужие действия?
— Всё имеет значение.
— Ну вот видите.

Альфред сажает его напротив себя, чтобы было удобнее, а сам, полулёжа, плавно раскатывает кондом по его члену.
— Вот так. Не слишком туго? Непривычно, знаю. Всегда придерживайте пальцами здесь, чтобы оставалось немного, иначе он переполнится и лопнет, и тогда пиши пропало.
— Что пропало?
— Ну, знаете ли! Леди может забеременеть.
— Здесь нет леди.
— Верно, верно. Но это не только против беременности. Ещё ведь есть заболевания. Разные. Некоторые очень болезненно лечить. А некоторые даже и невозможно.
— Ты чем-то болен?
— Насколько я знаю, нет, но…
— Я тоже нет. Зачем тогда?
— Затем, что я это я, мастер Би, а жизнь очень долгая, ваша такой и будет, уж я надеюсь, и вы ещё непременно…
— Нет! — с внезапным ожесточением выпаливает Брюс и зажимает ему рот, а по случайности и нос, с такой силой его ладонь впечатывается Альфреду в лицо. — Нет. — Поняв, что Альфред не может дышать, он отдёргивает руку. — Не объясняй это как для других. Объясняй для себя. Тебе так будет приятнее? Лучше?
— Нам обоим, — поразмыслив, отвечает Альфред.
Брюс наклоняется к нему, обнимает обеими руками его голову, прижимается лбом ко лбу, смотрит испытующе:
— Правда?
— Правда.
— Я хочу, чтобы тебе понравилось, — шепчет он.
— Вы меня с ума сведёте однажды, — с грустноватой весёлостью отвечает Альфред, ничуть не шутя. Он выдавливает на палец немного любриканта, пока лишь каплю. — Вы позволите?
Брюс кивает. Альфред, вытянув руку, касается его — сначала всей ладонью проводит по ягодице, а потом скользкой подушечкой пальца трогает вход. Брюс инстинктивно сжимается.
— Не думайте о том, что я делаю, — вполголоса просит Альфред, поглаживая его снаружи мягко, почти без нажима, просто покачивает пальцем, периодически чуть-чуть надавливая. — Почувствуйте. Можете закрыть глаза.
— Я не хочу закрывать, — говорит Брюс и шумно выдыхает.
— Тогда не закрывайте. Ну, как?
— Это… это…
— Неплохо, верно?
— Да.
Альфред улыбается.
— Вы поймёте, как себя вести. Тут нет точных рецептов. Просто слушайте чужое тело, как я сейчас слушаю ваше. И вы всё поймёте. Когда можно один палец, а когда два, а когда остальное. Это на будущее. В другой раз… — теперь Альфред выдавливает на ладонь намного больше. — А сейчас, если не возражаете, я всё сделаю сам.
— Можно мне посмотреть? — хрипловато спрашивает Брюс.
Альфред колеблется лишь секунду:
— Смотрите.

И вот они, вот как всё происходит, вот как обстоят дела: Брюс сидит на пятках, уставившись на Альфреда, который, согнув ноги в коленях, растягивает себя. Альфреда ошпаривает стыдом, как ни от одной провинности в жизни, как ни от одного, самого циничного, врачебного осмотра. Вот как они выглядят со стороны. Вот что они делают. Он зажмуривается, и в этот самый момент его тело вдруг откликается срамной радостью и топит разум в водопаде воспоминаний: неоштукатуренная стена, царапины на скуле, мешок ячменя, все углы лавки на Роффи-стрит, разбитая банка пикулей, запах уксуса, запах трофейного «Фаренгейта», запашок чеснока изо рта, смазанный от шёпота кокни, ухмылка с шотландским акцентом, «Лаки Пенни, да это я тут счастливчик», «Люблю тя, Альфи…»
Альфред открывает глаза, чтобы вспомнить, с кем он. Каким-то непостижимым образом это лучше. Это чище. В этом нет ни грана унижения.
— Альфред, ты смущаешься, — с восторгом констатирует Брюс. — Альфред, ты покраснел!
— Ваша наблюдательность… потрясает. И что в этом вас так радует, позвольте спросить?
— Не я один тут в глупом положении, — рассудительно отвечает он.
— В глупом положении! — Альфред заходится хохотом. — В глупом… положении!
Он чувствует пальцами, как непроизвольно сокращается от смеха, и Брюс, заметив тоже, моментально меняется в лице.

— Ну вот, — беспечно произносит Альфред, — приблизительно так. Это не нужно делать каждый раз. Только после перерывов. Долгих. Надо лишь дать телу вспомнить. Мышечный навык. Как и все прочие. Пожалуй, достаточно. Вы не передумали?
Брюс мотает головой:
— А ты не передумал?
Альфред, согрев ещё любриканта в ладони, смазывает его, и себя остатками, и Брюс так подаётся навстречу его кулаку, что невозможно обманываться — всё закончится очень скоро.
— Тогда давайте потихоньку, — говорит Альфред, ласково глядя на него снизу вверх. — Небыстро, как я вас учил.

Он пытается перевернуться, чтобы встать на четвереньки, но Брюс останавливает его, пригвоздив плечо к матрасу:
— Хочу тебя видеть.
— Вы и так увидите достаточно.
— Нет.
— Совсем вы не бережёте мои старые кости, — ворчит Альфред. — Я же вам тут не мальчик, ноги на плечи забрасывать.
— У тебя отличная растяжка.
— Ах, спасибо.
— Альфред, прошу тебя…
— Ладно, ладно, — Альфред, спрятав улыбку, прогибается, обхватывает его ногами и одной рукой, а второй вправляет в себя. — Вот так, милый мой.
У него самого перехватывает дыхание. Он думал, что готов, но это… не больно, просто он… чувствует, чувствует слишком сильно, целиком, как будто и рукой, и ртом, и глазами, одновременно.
Брюс дрожит, входя в него.
— Так тесно, — шепчет он и вдруг начинает двигаться мелко, рвано, бьётся об него, как птица о стекло. Альфред, крепко ухватив его за бёдра, вытягивает наружу, оставив в себе только головку.
— Тише, тише. Надо немного подождать.
— Ты в порядке? Извини, я…
— Я в полном порядке. Вам надо немного подождать.
Сложив пальцы в кольцо, Альфред перехватывает его член примерно посередине.
— Вот до сих пор, мастер Би, а потом обратно. Без суеты. Давайте же, ну.
Теперь Брюс движется размеренно, и когда он входит в ритм, Альфред отпускает его, принимает его, с трудом оставаясь неподвижным. Хочется глубже, немного жёстче, чуть быстрее, хочется его, как не должно хотеться вообще никого. Брюс задевает чувствительную точку внутри, и от внезапной вспышки Альфред, не удержавшись, сжимается — и на этом всё.
Кончив, Брюс почти падает на него. Его лицо настолько близко, что видно брызнувшие из глаз слёзы.
— Не бывает, чтобы так хорошо, — сорвано шепчет он.
Альфред целует его под подбородком, обещая:
— Будет лучше.

* * *

Как ни абсурдно, у них курортный роман.

Из тех, что не издадут даже под мягкой аляповатой обложкой. Подсудный и безнравственный, где старый сатир опекун растлевает воспитанника-подростка — на них можно смотреть так, и на то, что между ними, вполне справедливо смотреть именно так. Однако есть и другие пласты. Альфред старается рассмотреть каждый, понять ситуацию изнутри и извне, чтобы она наконец-то его отвратила, силится обнаружить в себе резерв раскаяния, но тщетно. Может, у него в самом деле нет совести. Может, он помешался, и видит лишь то, что хочет видеть — например, сходство их связи с каникулами. Такие вещи хороши своей недолговечностью. Санкт-Мориц — не Готэм, шале — не Уэйн Мэнор, их дом не здесь, их жизнь не здесь. Вереница праздников близится к концу. Нельзя остаться в Швейцарии навсегда. Опыта Альфреда хватает, чтобы понять: даже для него самого это превратится в рутину, а для Брюса и подавно. Просто мальчик добивался своего почти год, накрутил себя, да и он по-юношески алчен, любопытен, но первый голод вот-вот будет утолён.

Альфред отмеряет им три недели.

Брюс не даёт ему готовить. Не то чтобы запрещает — просто не оставляет на это времени. Почти каждый день они обедают и ужинают вне дома, и когда Брюс тянет через соломинку безалкогольный мохито, Альфред разом вспоминает две вещи: как Брюс, нарываясь на негодующие замечания, обожал громко допивать молочные коктейли, через трубочку всасывая их до капли, и как Брюс, стоя на коленях, втягивает щёки и смотрит из-под ресниц поплывшим взглядом. Подобное уже не в первый раз — вроде переливающегося карманного календаря, изображение на котором меняется в зависимости от угла зрения. Таких было полно в Косове. Единственное, что там было хорошего. Худшее, что есть сейчас. Хлёсткие, жгучие до волдырей напоминания: рослый широкоплечий ребёнок, возмужавший маленький мальчик. Насколько проще было бы видеть кого-то одного.

Ещё Альфред замечает, что на публике Брюс касается его — не как наедине, в рамках приличий, но всё же, пожалуй, слишком часто. Или даже слишком привычно, походя. К тому же Брюс столько улыбается ему и так на него смотрит, что всё становится вызывающе-очевидным. Моргнув, Альфред в который раз одёргивает себя: то, что очевидно ему, ничего не значит для остальных. Люди здесь не узнают Брюса на прогулочных дорожках, маска и плащ без надобности, достаточно лыжного комбинезона и тёмных очков. Люди здесь как один уверены, что у Брюса была сломана левая нога. Те же люди наверняка решат, что дворецкий трогательно заботится о юном господине. В сущности, на них с Брюсом можно смотреть и так, ведь это правда. Один из её пластов.

— Лучшие лжецы, Альфред, всегда говорят правду.
— Незачем лгать. Достаточно просто не показывать лишнего.
— Они же никогда не видели меня! И не знали тебя. Не понимали, кто мы друг другу, а сейчас тем более не поймут. Мы бы обманывали их в любом случае, так какая разница, как это делать?
Альфред ставит локти на стол — гулять так гулять! — и чуть подаётся вперёд:
— А кто мы друг другу, мастер Би? Кем вы меня считаете?
Брюс тонко краснеет, закусывает губу, чтоб не улыбаться, и молчит.

Если в мужской уборной они оказываются одни, Брюс тянется к Альфреду, тянется всем телом, пылкий до неуклюжести. Иногда они просто врезаются друг в друга. Казусы со всеми случаются. Брюс потирает ушибленный нос и сетует на него, что-де слишком большой, и только мешает.
— Нос? — весело уточняет Альфред.
— Раньше всегда мешал, — защищается Брюс.
— Какой вздор, — Альфред кладёт ладонь ему под затылок и целует коротко, но с чувством. Отстранившись, предупреждает: — Вам следует быть осмотрительнее.
— Зачем?
— Могут пойти разговоры.
— Разговоры всегда идут. Мы даже не станем темой дня.
— Но ведь будут последствия.
— Альфред, да какие последствия? — хмыкнув, Брюс отходит к писсуару и расстёгивает ширинку. Альфред, поколебавшись, следует его примеру. — Мне в следующем месяце восемнадцать. Прокуратура даже не успеет возбудить дело. А если б и успела… Тебе известно, как работает закон в Готэме, — Брюс криво усмехается. — На одного честного человека дюжина бюрократов и взяточников.
— Вы что, намекаете, что откупились бы? Мастер Брюс…
— Мне бы даже не пришлось. Во-первых, презумпция невиновности. Где доказательства? Testis unus, testis nullus. Во-вторых, комиссар Гордон был бы на нашей стороне, — стряхнув, Брюс застёгивается, отходит к раковине и вдруг хохочет. — Ты представляешь Джима!.. Если кто-то ему скажет! Что мы с тобой… пф-ф! В плотских отношениях!

Альфред хочет возразить, что Джим Гордон — их друг, один из немногих, едва ли не лучший, и потешаться над ним не очень-то красиво, но Брюс не услышит за плеском воды, к тому же если и впрямь представить себе это простодушное лицо, которому Джим безуспешно пытается добавить возраста и респектабельности щёточкой усов, а они ещё и растут рыжими… Альфред, отфыркиваясь, смеётся. Да уж, праведный гнев на таком-то лице — действительно презабавное зрелище.

— Они ничего нам не сделают, — покровительственно заявляет Брюс, словно успокаивает Альфреда, когда тот тоже подходит вымыть руки. — Максимум, обо мне станут говорить, что я эксцентричный испорченный мальчишка, который совратил собственного дворецкого.
— Мастер Брюс, — сдержанно говорит Альфред, — скорее всего, они решат как раз наоборот.
Брюс пожимает плечами:
— Тем лучше. Будут думать, что я безобидный, внушаемый, и мной легко управлять.
Через минуту, уже на выходе, он без сожаления в голосе добавляет:
— Прости. Я не подумал, что такое может быть неприятно тебе. Но ведь тебе всё равно?
— Мне всё равно, — спокойно подтверждает Альфред, и Брюс на пару мгновений, пока они шагают по пустому коридору, и их никто не видит, берёт его за руку.

В нём столько мятежной неудовлетворённости — интеллектуальной, духовной, физической! Каждую минуту каждого дня Брюс рьяно стремится к чему-либо. Казалось, он и был таким с колыбели, другим Альфред его и не знал, но теперь истинные масштабы обнаруживают себя, или же они попросту меняются вместе с Брюсом, который — из-за травмы, из-за возраста, из-за них вдвоём — спускает все свои потребности с поводка.
— Тебе нравится? — настойчиво, чуть ли не еженощно спрашивает он, сколько бы Альфред ни объяснял, что это возрастное, и его тело работает так, и не всё сводится к эрекции или семяизвержению. — Нравится?
Если б ровесники Альфреда узнали его личный счёт за последние недели, да ещё и без помощи фармацевтики, ему бы, возможно, поаплодировали. С недоверием. Однако Брюс так далеко впереди, и не желает сравнивать себя с цифрами в учебниках анатомии, только с Альфредом, и он не убеждён, что у них паритет. Разумеется, нет. Паритет между ними невозможен.

Но нравится ли Альфреду?
О, чёрт возьми. Он сам ошеломлён, насколько.

Альфред целует его всего, от мочек ушей до сухих и твёрдых розовых пяток, и нет избранных мест, нет ни единой точки, касаться которой губами было бы приятнее, чем другой. Альфред целует родинку у позвонка, ложбинку над подвздошной костью, шершавые колени и мягчайший их сгиб, кривоватый указательный палец, оспинку на лбу, свежий шрам, старые шрамы, ровную кожу, ими не тронутую, то, где когда-то были синяки или детские болячки, всё, что попадается под губы, целует его везде, везде. Если хоть что-то в себе Брюсу казалось бессмысленным, лишённым функциональности, теперь оно пригождается Альфреду. Вот что нравится ему больше всего — прежде всего тактильно, эгоистически, для себя. Нравится и каким чутким становится Брюс, теряется в ощущениях, лежит как в забытьи. Его молодое тело, которое он так исступлённо тренирует, опрометчиво бросает под удары, которое пока ещё легко восстанавливается — оно нуждается и в ласке. Брюс не выносит жалости, не приемлет ни при каких обстоятельствах, но теперь Альфред находит лазейку — вот так он может его жалеть, воздавать ему руками и ртом то, что не досказал или не смог выразить иначе. Несправедливо, как много вещей позволено только любовникам.

Например — и это для него самого приятный сюрприз — теперь Альфред, исчерпавший запас своих историй ещё лет десять назад, вновь может их рассказывать, не новые, но совсем другие, которые Брюс ни разу не слышал. Которые, как думал Альфред, не услышит вообще никто.

— …мы там расставили коробки, перевёрнутый мусорный контейнер, сколотили стол из ящиков, даже притащили туда со свалки диван — тяжёлый, зараза! С дырявой обивкой, но сидеть можно, если знать, где пружины не выскакивают. Там воняло рыбой и тухлятиной, но тот тупичок в мокрых доках — это было наше место. Наш, с позволения сказать, джентльменский клуб. Там мы курили…
— Ты курил?
— Право, как можно. Я играл героев Шекспира, заучивал, чем отличается рыбная вилка от фруктовой, и танцевал контрданс. Ха, само собой, я курил! Вы просто не бывали на Собачьем острове. Впрочем, сейчас его и не узнать — Томас привозил фотографии, когда летал заключать сделку. Всё такое фешенебельное, фу-ты, ну-ты. Деловой центр, можете представить? Вы, кстати, в курсе, что у вас там недвижимость?
— Разумеется. Акции торгового комплекса. Кажется.
— Парочки комплексов! Ну, сущие пустяки, вы правы. Так вот, доложу я вам, тогда это была полнейшая дыра. Болото, в буквальном смысле. Вся наша шайка-лейка курила, иногда и дурь, если удавалось достать, но с пивом было и проще, и дешевле. Да и драться пьяным куда сподручнее, чем обдолбанным.
— Вы дрались друг с другом?
— Нет, зачем? Хотя всякое, конечно, бывало. В основном с «хаммерами». Иногда они к нам захаживали, иногда мы выбирались на Грин-стрит. Никто нас не любит, но нам наплевать! — ухмыльнувшись, Альфред мысленно перебирает хохмы, сразу отметая про льва с коброй и про батут. — Знаете, чем отличается ведро помоев от фаната «Вест Хэма»?
— Чем?
— Ведром. — Брюс смеётся. — А знаете, как называется сотня «молотков» на дне ущелья?
Брюс скептически приподнимает бровь:
— Свалка мусора?
Альфред похлопывает его по плечу с уважением:
— А вы молодец. Так о чём мы?..
— Твой первый раз.
— Ах да. Стало быть, наш диванный клуб. Мы там по вечерам собирались, обычно вчетвером-впятером, играли в карты. Там же, кстати, я проиграл Ли свою первую татуировку. Он раньше всех нас завёл подружку, как бишь её… Энджел. Чертовски неподходящее имя, если вы меня спросите. Что называется, не суди о книге по обложке. Она только начинала, ей нужно было на ком-то практиковаться, и вот он пытался нас зазвать — не вышло. А потом мы с Большим Маком продули ему в покер, и поневоле пришлось. Я ещё и за чернила ей заплатил! А она набила мне это, — притворно возмущается Альфред, дрыгнув ногой. — Дьяволица.
— Могу ошибаться, но больше похоже на поросёнка.
— Я про Энджел. Так вот, тем летом все разъехались кто куда, остались только мы с Дэйви. Ну и… вдвоём зависать так себе, скучновато. И он от нечего делать стал рассказывать, как сходил на свидание с Лайзой с Ферри-роуд. Я не очень-то верил, знаете ли. Лайза была красотка, фигуристая, постарше нас, за ней уже парни на собственных машинах заезжали. Чего ей этот щегол! Но наш Дэйви — он был, признаться, смазливый малый. Я бы даже сказал, чересчур. Чисто херувим. И язык у него был подвешен — моему не чета. Так что он заливал, какой фильм они смотрели, с чем брали чипсы, во что Лайза была одета, как он ей ещё во время сеанса под юбку залез, как потом всё с неё снимал, ну и так далее, во всех непристойных подробностях.
— Так он обманывал?
— Врал как дышал! Но мне на полдороги стало начхать, правда это или нет, настолько горячий у них был вечерок. В общем, к тому времени, как он закончил, в штанах у меня уже стояла палатка.
— Ты возбудился?
— Ещё как, мастер Би. И, вы меня поймёте, спрятать это было не так-то просто. Я уже думал, как слинять оттуда, чтоб спустить по-быстрому, но тут Дэйви так на меня смотрит… А я смотрю — ба, да у него тоже… та же ситуация. И он прихватывает себя через штаны и говорит: «Я никому не скажу, если ты никому не скажешь». Ну и, в общем, упаковали мы иезуита.
— Прости, что?
— Отполировали, говорю, торпеды, — усмехается Альфред, подсказывая жестом. — Уж простите, вы сами спросили про первый раз. Какой есть, такой есть.
— Каждый себе? — серьёзно и до того интимно спрашивает Брюс, что Альфреду перестаёт быть смешно. — Или друг другу?
— Сначала так, потом эдак. Не в один вечер, но со временем… Он придумывал ещё всяких там Роузи, Дейзи, Кэти… Дальше уже обходились без этого. Пока лето не кончилось, на том самом диване, а осенью втихую перебрались в бакалейную лавку его отца.
— Вы с ним встречались?
— Что вы! Конечно, нет. У нас у каждого вскоре появились подружки, свидания и прочая дребедень — это всё было с ними, а мы с Дэйви были… ну. Друзья-приятели с привилегиями. Вы поймите, это было другое время, другая страна. Если б мы всерьёз объявили себя парочкой… ох, даже не знаю. Отчим бы меня из дому выгнал — ещё раньше выгнал, я имею в виду. Дэйви бы запороли до полусмерти. О, всё было бы совсем не хорошо. Но мы и не думали об этом. Не было, знаете, желания выставить себя напоказ. Мы вообще не очень-то понимали, что делаем. Нам казалось, мы взаправду любим женщин, всё ведь началось из-за этого. Да и продолжалось… Журналы мы иногда вместе рассматривали, для взрослых, с голыми девицами, карты порнографические, и всё тому подобное. Но с девчонкой себе такое не позволишь, не сразу, по крайней мере, а с Дэйви… легко было договориться. Сперва «не скажу, если не скажешь», дальше — «если ты мне сделаешь, я тебе сделаю», ну и…
— И что у вас с ним было? — Брюс устраивается поудобней, подкладывая ладонь под голову.
— Всё, — просто отвечает Альфред. — Таким манером мы с ним за несколько лет перепробовали всё. Я подрабатывал в разных кабаках — полы мыл, посуду, бегал по поручениям. Сначала в самых дешёвых пабах, закусочных, потом в китайской забегаловке, потом уже в приличных местах. Тогда, кстати, и выучил и про рыбную вилку, и про фруктовую, и остальное. В винах научился немного разбираться. В Гринвиче был хороший ресторан… Официантом меня не взяли, выговор был слишком докерский, да и видок… Зато взяли помогать на кухне. Даже собирались повысить. Я всерьёз мечтал стать поваром, только не смейтесь. Но жить стало негде, а их зарплаты не хватало даже на самый занюханный угол в Лондоне. Так что я записался в армию. Сначала думал, что на три года, ну а вышло, что на семнадцать лет. И знаете что… — он замолкает, размышляя, стоит ли продолжать, но то, что было в его голове уже давным-давно, в эту секунду вдруг складывается в такие понятные слова, что хочется поделиться снизошедшим откровением. Брюс смотрит на него внимательно, заправляет ему за ухо прядь волос, и Альфред решается: — Дэйви не был первой причиной. Но был, пожалуй, второй. Головой я так и не понял, что между нами было, но я почуял, что вот-вот пойму — и сбежал от него в армию.
— Где он теперь?
— Может, женился и завёл пару ребятишек. Может, его по пьяному делу сбила машина. Откуда мне знать! Я его с тех пор и не видел.
Брюс хмурит брови, и тут в его глазах вспыхивает догадка:
— Стоп, стоп. Ты сказал — за несколько лет, но до армии. Альфред, это сколько же вам с ним было, когда вы… Семнадцать? Шестнадцать? Меньше, чем мне?
— Гм.
— Пятнадцать? То есть меня ты в пятнадцать называл ребёнком, а сам… Ах, ты! — Брюс набрасывается на него с кулаками как бы в шутку, но не рассчитывает силу, и если бы Альфред не был готов ко второму удару, то уже глотал бы воздух, согнувшись пополам.
— Как я и говорил, дело не в возрасте! — весело отбивается он, закрываясь подушкой и благоразумно умалчивая о том, что одному из них пятнадцать исполнилось только к зиме.

— Ты всё ещё считаешь это чем-то нехорошим? — спрашивает Брюс той же ночью, когда они уже почти спят.
Альфред молчит долго, затем скрепя сердце признаётся:
— Не знаю. Это… — он проводит рукой между их телами, от себя к Брюсу и обратно. — Мы с вами. Это неправильно. Так не должно быть. Хотя то, что мы оба мужчины, тут ни при чём.
— Ты хочешь всё закончить?
— А вы хотите?
— А имеет значение только то, чего хочу я? — в его вопросе и вызов, и разочарование. Ещё одно из горьких открытий взрослой жизни: всё вышло по его, а теперь он не может это принять. — Так ты хочешь закончить?
Альфред не раскаивается, и да, ему чертовски нравится, но он до сих пор сожалеет, что не устоял, сдался так скоро, что, сам не зная, когда и как, по неосторожности высек искру, а случившийся пожар потушить не сумел.
— Я хотел бы, чтоб нечего было заканчивать, — как можно мягче говорит он, гладя Брюса по щеке. — Ещё я хотел бы вам соврать. Но пока вы не захотите прекратить, я тоже нет.
Брюс регулярно бреется, однако щетина у него растёт пока только на подбородке и над верхней губой, а на щеках ещё пушок и отдельные жёсткие волоски. Он инстинктивно подаётся навстречу прикосновению, тут же отпрядывает, и на его лице появляется болезненная гримаса: видно, как он хочет потереться об альфредовскую ладонь, и из гордости хочет уйти от неё, но он не может, не может, и оттого сам себе противен.
— А продолжать ты хочешь? — спрашивает он звенящим голосом. — Или просто соглашаешься? Ты вообще хочешь… этого? Нас?
Высказав одну часть правды, Альфред не имеет права замалчивать другую, даже если говорить о ней по-прежнему трудно.
— Желанный мой… — он целует желваки на скулах Брюса и его дрожащие веки. — Конечно, да. Конечно, да.
Он прижимает его голову к груди, убаюкивая ласковыми словами, а Брюс сипло дышит и оставляет злые засосы вдоль его ключиц.

Наутро Альфред меняет белую сорочку на лавандовую, чтобы не просвечивали синяки, и вспоминает, что три недели давно истекли. Что ж, тогда, может быть, три месяца. Сейчас Брюс сконцентрирован на нём, поскольку, если начистоту, занятий поинтересней нет. Но всё вернётся на круги своя, и мальчик оставит его ради революции — так было, и так будет, Альфред не питает никаких иллюзий. Однако он ошибался: нельзя отрицать, что у Брюса сильное чувство. Подростковое увлечение пустило корни глубже, чем Альфред предполагал. Может, он до сих пор заблуждается. Может, он так и видит лишь то, что хочет видеть — или объекты в зеркале ближе, чем они кажутся, или же девять десятых айсберга скрыты под водой, он уже сам не знает. Но вот что он знает: нельзя остаться в Швейцарии навсегда, поскольку «навсегда» у них нет. Такая роскошь не доступна ни одному человеку. Людская вечность конечна. И это, на самом-то деле, замечательно. Жизнь всегда была для Альфреда ценностью — по крайней мере, он ни разу не помышлял с ней покончить, он цеплялся за неё, особенно оказываясь на самом краю, а, спасшись, рвался откусить от неё кусок побольше, заесть им страх. Только вот однажды не спасся. Теперь Альфред действительно ценит жизнь, не свинцом и медью, а платиной, серебром и золотом. Три месяца, полгода, год — carpe, чёрт дери, diem, сколько бы оно ни продлилось. Им очень повезёт, если всё сойдёт на нет постепенно, без драм, и одна нить порвётся, но ткань останется целой. Он вдруг понимает с грустью, что будет скучать по этой их новообретённой лёгкости, когда нет тайн. Ни по чему другому он себе тосковать не позволит. И сколько бы оно ни продлилось, всё не станет просто. Впрочем, ни в этой жизни, ни в прошлой Альфред не выбирал простое.

— Альфред!.. — Брюс в смятении пытается увернуться, но Альфред отстраняется сам.
— Всё, всё. Я не буду, если вам неприятно.
— Мне… — бормочет он растерянно. — Мне не было неприятно. Но… Тебе разве нет?
— Посмотрите на меня, — предлагает Альфред. Хорошо хоть, сам он себя не видит: обезображенное желанием лицо — портрет недостойный. Зато весьма наглядный.
Брюс смотрит через плечо, глаза у него огромные, он вдыхает прерывисто, дробно, и, окончательно стушевавшись, придвигается обратно. Альфред любуется его гибкой спиной, плавным изгибом его ягодиц, вновь касается губами копчика, а потом спускается ниже. Брюс молочно-розовый, немыслимо нежный там.
— Разве это не грязно? — шепчет он, слабея под прикосновениями.
— Ничуть. Вы же не пренебрегаете гигиеной.
Пока Альфред целует его, он лежит не шелохнувшись, но как только губы сменяет язык, Брюс напрягается всем телом, на мгновение каменеет, вытягивается в струну, и с бесконечно долгим выдохом отпускает себя. Альфред лижет его широко, вокруг, выше и ниже, обводит языком вход, мягко нажимает, пока не пытаясь втолкнуться в маленькое отверстие, которое от касаний сжимается, становясь почти незаметным. С каждой мокрой стыдной лаской он расслабляется и вот, наконец, раскрывается настолько, чтобы в него вошёл кончик языка. Беззвучно ахнув, Брюс прячет лицо в сгибе локтя. В постели он, как и везде, довольно тихий, а сейчас даже тише обычного, но все звуки заменяет эта ровная, едва уловимая дрожь — Альфред ощущает её снаружи, ладонями, когда гладит его по бокам, когда мнёт, разводя и сдвигая, его ягодицы. Брюс буквально вибрирует. В другие дни он воспламеняется мгновенно, и его возбуждение столь острое, что будоражит даже Альфреда, но сейчас Альфред показывает ему, как же хорошо, когда медленно. Брюс рефлекторно стискивается, так, что почти больно, а потом разжимается вдруг, впускает в себя глубоко — и Альфред ощущает ту же пульсацию внутри. Брюс вновь оглядывается — пунцовый весь, от самой кромки волос, распалённый, отзывчивый. Изумительный. Кажется кощунством, что кто-то видит его таким — никому нельзя, тем более Альфреду, особенно вот так, держа его раскрытым, пока Брюс сам насаживается на его язык. Альфред просовывает руку ему под живот и даже не сжимает член, лишь принимает на ладонь, задевает при движениях кончиками пальцев, но и того достаточно — Брюса выгибает на постели. Альфред вылизывает его напоследок бесстыже, ритмично и сильно, утыкается носом в поясницу, рычит и кончает себе в кулак.

Хорошо. Хо-ро-шо.

Альфред пересаживается на край кровати, склоняется к спине Брюса, чтобы вжаться губами между лопаток, но в последний момент передумывает, лишь выдыхает — не дует щекотно, а обдаёт теплом открытого рта.
— Полежите минутку без меня, — просит он с лёгкой улыбкой. — Я хочу поцеловать вас.
Брюс, простонав, слепо хватает его за запястье, плетётся за ним в ванную и встаёт позади, обняв, прижавшись щекой к плечу. В зеркале видны только каштановые вихры.
— Это я тоже хочу с тобой сделать, — наконец-то он возвращает себе голос. — Это как-то называется?
Альфред чувствует его горячий живот, мягкий член, чувствует, как колотится его сердце, чувствует дыхание на своей коже, от него шею приятно покалывает.
— Всё как-то называется, — отвечает он, закончив и вынув изо рта зубную щётку. — Я учился этому не по книгам. Сами понимаете, как мы это называли меж собой.
Брюс отлепляется от него, судя по отражению, не одобряющий, что Альфред обсуждал это, а тем более делал с кем-то ещё. Альфред прячет усмешку в пригоршне воды, закрывает кран и зовёт ласково:
— Ну, идите же ко мне.

— Я не хочу никому говорить о нас, — задумчиво произносит Брюс, когда оба возвращаются в постель. — Они не смогут назвать это правильно.
Альфред гладит его по волосам.
— Надеюсь, то, что вы тогда о нас сказали — сами вы так не думаете. Вы меня не совращали, и вы не испорченный.
— А ты не дворецкий с привилегиями. И не сношаешься как животное.
— Вы разочарованы?
— Альфред, — Брюс поднимает голову и смотрит на него без тени улыбки. — Я совершенно очарован.
— Ох, попомните мои слова, мастер Би, вы ещё разобьёте немало сердец.

* * *

Ожидание постепенно сгущается, как охлаждённые сливки, неосязаемо и бестревожно.

— Зачем вообще выбирать колледж, — Брюс, разумеется, спрашивает не всерьёз, да даже и не спрашивает. Они лежат валетом, и он, поставив Альфреду ногу на грудь, шевелит растопыренными пальцами, словно хочет узнать на ощупь и таким способом. Беседа его интересует меньше.
— Ваши профессора будут нести чушь, вам заблагорассудится их переспорить, вы сядете за новые книжки, что-нибудь полезное да вычитаете. Опять-таки в колледже полно юных оболтусов, которые не знают, какой вы актёр погорелого театра. Вы повеселитесь! А, и есть ещё скучная часть про достойное образование, честь фамилии и семейную компанию, которой не может управлять недоучка.
— Да, да, есть и она.
— Мне послышалось, вы зевнули.
— Тебе послышалось.
— Хотите спать?
— Пока не знаю, — Брюс сосредоточенно водит большим пальцем ноги по его соску.
— Раз не желаете соблюсти традицию, пусть. Думаю, и ваш отец не настаивал бы. Хотя у него самого от Гарварда остались наилучшие воспоминания. Что ж, пожалуйста — Принстон к вашим услугам, Йель, хоть бы и Массачусетский, выбирайте сами.
— Я уже выбрал. Университет Готэма.
— При ваших-то возможностях игнорировать Лигу Плюща — преступление.
— Преступление — это сильное слово, Альфред.
— Вы отказываетесь видеть дальше своего носа, как распоследний болван. Вот это сильное слово, мастер Би.
— Завтра же отправлю им заявление.
— Ничуть не сомневался в вас.
— И напрасно, — Брюс перекладывается головой на соседнюю подушку. — На самом деле я отправил его два месяца назад.

И, может быть, это тот самый момент, когда ожидание становится ощутимым, первый раз, когда Альфреду хочется задать вопрос.

— Там учился мой прадед, Исайя Кейн. Первый из своей семьи, кто получил высшее образование. И он родился в тот же год, когда был основан университет Готэма. Ты знал?
— Нет, не знал.
— И все его сыновья учились там. И мама.
— Не сравнивайте, мастер Би, ей-то пришлось из-за обстоятельств.
— Библиотека названа в честь деда, половину изданий приобрели на пожертвования «Кейн Кемикал», а самый большой из корпусов…

Альфред морщится. Марта редко говорила об отце, но, похоже, Джейкоб Кейн не был примером для подражания. Их зажиточная семья разбогатела за время мировой войны, вошла в элиту благодаря Великой депрессии. Помпезный Кейн-Холл даже выстроен в форме буквы «К». Ни Марта, ни её покойный старший брат предками не гордились.

— Это имеет для вас значение?
— Это то, что я буду говорить, — снисходительно отвечает Брюс и внезапно оживляется: — Меня там будут ненавидеть. Альфред! Будет действительно весело!

Или нет, вопрос возникает поздней.

Брюс без видимого повода забрасывает все дела, даже переносит визит к врачу, уединяется то в своей комнате, то в родительской спальне, то в бывшей гостиной, ожесточённо крутя педали или быстро шагая по беговой дорожке — так ему всегда лучше думается. Выходя за чаем, он запирает двери на ключ и повсюду носит с собой телефон. Альфред не видит ничего странного — подобное случалось уже много раз, когда Брюсу по каким-то причинам нельзя было покидать Уэйн Мэнор. Наверняка в обеих спальнях сейчас повсюду разложены листы с заметками, книги, открытые на нужных страницах, а одна стена уже увешана газетными вырезками, оплетёнными пёстрой сетью. Альфреду не приходится подглядывать, чтобы это знать, да он и не стал бы соваться куда не просят. Года три-четыре назад — может быть, но уж не теперь. Иногда Брюс привлекает его к своим поискам, иногда нет, это тоже обычное дело. Странно другое: впервые за долгое время, если не впервые вообще, Брюс скрывает от него не предмет, а сам факт своего расследования.
— Читаю, — лаконично отвечает он за ланчем.
— Занят! — буркает он, зажав динамик телефонной трубки. Не меняет голос — ну ясно, значит, не с Гордоном. Альфреду из озорства хочется крикнуть: «Привет, Люциус!» — но он, разумеется, воздерживается.
— Дела, — бросает он, на ходу надевая пальто.
— Да так… — шепчет он воспалённым ртом, с трудом отрываясь от Альфреда. — Да неважно.

Поначалу Альфред немного раздосадован, что его держат за дурачка, но потом это лишь забавляет. Брюсу требуются цветные нитки? Для рукоделия, как же иначе. Одалживает у Альфреда блокнот? Верно, остальные уже исписаны автобиографией. Если Брюс не намерен посвящать его ни во что, а хочет проводить с ним только ночи, целуясь до изнеможения — что ж, Альфред предпочёл бы другую роль, но примет и такую.

Почти трое суток он предоставлен самому себе, и этой прорвы времени хватает на генеральную уборку, ягнёнка под мятным соусом, два поездки в химчистку, столько же — за продуктами, и всё равно остаётся излишек. Альфред по утрам делает свой обычный комплекс упражнений, гуляет в одиночку, под настроение открывает Роллана, которого впервые прочёл именно здесь, такой же зимой, только двадцать лет назад. Собираясь освежить в памяти любимые отрывки, он читает одну главу, другую, третью, и как-то почти случайно — весь шестой том. Ему хочется вернуться к началу, а потом продолжить по порядку, всё собрание сочинений, но отчего-то кажется неправильным начинать то, что он не успеет закончить здесь. Так и появляется пресловутый вопрос. Но тут Брюс сворачивает свои дела, и «когда?» истаивает облачком пара в морозном воздухе.

Нет разницы, сколько ещё дней они пробудут в Швейцарии. Перечитывать старое — вот что само по себе неправильно, когда нового и достойного так много, а лет впереди так мало. Есть и классики, и современники, и столько всего хорошего, а ещё есть вот это: «Как, вы не читали N? Каждый добропорядочный человек должен прочесть N». Сейчас, например, все обсуждают канадца, выигравшего «Букер».

В итоге ближайшим воскресеньем, когда за окном метёт, а в духовке вместе с ростбифом уже томятся овощи, Альфред оказывается на диване с потёртой, до дыр зачитанной любимой книгой, и похохатывает над «Почему мы не любим иностранцев».
— Можешь пообещать мне кое-что? — спрашивает Брюс с натугой, поскольку уже несколько минут стоит в планке на локтях.
— Не могу! — радостно откликается Альфред. — Сперва скажите, что именно.

Он уже готов подтрунивать над столь детской просьбой, если Брюс будет настаивать на авансе вслепую. Ей-богу, он лет с пяти не использовал эти приёмчики: «— Папа, пообещай, что не будешь ругать. — За что? — Сначала пообещай».

Альфред бросает взгляд на настенные часы, проверяя, не пора ли идти готовить подливку и йоркширский пудинг, или ещё можно одолеть «Лайковые перчатки». У него какие-то нелады с чувством времени, а ведь прежде он им гордился, но теперь у внутреннего хронометра ослабла пружина, и без будильника Альфред — неслыханно! — может проспать завтрак, а без календаря — перепутать день недели. По правде сказать, ему до сих пор немного боязно, вдруг сегодня суббота. Воскресное жаркое в субботу, стыд и позор.

Брюс всё ещё молчит. Альфред смотрит на него, болезненно напряжённого, подрагивающего от усталости, упрямого, всегда на полстопы за гранью собственных возможностей. Вновь глядит на часы. А потом опять всплывает это «когда». Если Брюс хочет вернуться в Готэм, если он просит пообещать, что Альфред не станет удерживать его тут насильно — само собой! Неужели он верил в ту браваду. На секунду Альфред видит Брюса, считающего себя пленником, и его передёргивает. Затем он с улыбкой качает головой. Шут с ними, с «Лайковыми перчатками», сегодня Альфред слишком благодушен для трагедий.
— На обед пастуший пирог! — жизнерадостно врёт он, предоставляя Брюсу повод рухнуть на пол со стоном неудовольствия.

* * *

Альфред не замечает, когда приходит февраль. Начавшийся год и вся зима с её коротким световым днём становятся одним слитком. Вчера похоже на завтра, и только по утрам волосы у Брюса примяты всегда с другой стороны, каждый раз новая потешная причёска. Встрёпанный, он мучается с альфредовской карманной расчёской, слишком частой для таких густых волос, вместо того чтобы дойти до собственной спальни, где есть и щётка, и удобный гребень.
— С ними слишком много возни, — ворчит он, будто Альфред в этом виноват.

Отчасти так и есть. Брюс исправно посещает парикмахера, но оставляет волосы дюйма на два длиннее обычного, и, хотя ни один из них это не комментирует, оба знают причину. Альфред запускает в них пальцы, когда можно. Он благодарен.

— Без обид, мастер Би, но со всем вами немало возни.
— Любовь зла, не так ли?
— Скажите это себе.

Пожалуй, Альфред готов отречься от мысли, якобы Брюсу не много надо — Брюсу хватает быстро, Брюсу требуется часто, и Брюсу определённо нужно всё. Брюсу нужно, чтобы его любили. Это отнюдь не секрет и не новость, но за последние недели Альфред понимает, что по счастью или же на беду, но уж так сложилось — у них симметричные аномалии. Его собственная дефектная склонность любить сверх всякой меры даже при ближайшем рассмотрении не кажется Брюсу чем-то чудовищным, поскольку сердечная ёмкость этого мальчика запредельная: для него не существует «слишком», сколько ни дашь — много ему не будет.

— Не жалуюсь, — коротко говорит Брюс и шипит от боли, когда гребёнка застревает в спутанных волосах. Альфред мягко отнимает её:
— Дайте сюда, — и бережно расчёсывает его сам.

Так надолго Брюс не пропадает, но теперь они больше времени проводят порознь. Брюс смотрит новости по американским каналам, настраивает приёмник на частоты готэмских радиостанций, читает «Кроникл», «Трибьюн» и «Газетт», которые доставляют ежедневно курьерской почтой. Тренируется наконец-то в полную силу — и с Альфредом, и один, и в шале, и в спортивном комплексе с настоящим тренажёрным залом и бассейном. Брюс заново учится бегать, злится на своё тело за перемены, зато теперь и понимает его лучше. Почти полностью переделывает костюм. Удивительно, Альфред даже не представлял, как соскучился по нему такому, собранному, увлечённому.

Им пора возвращаться.
Наверное.
Альфред размышляет об этом каждый день, взвешивая плюсы и минусы так часто, что чувствует фантомную изморось, или запах выхлопных газов, или, ни с того ни с сего, вкус жареной трески с картошкой. Уэйн Мэнор просторнее, можно создать свой собственный оздоровительный центр, дорожки вокруг особняка чистые, бесснежные, и полностью скрыты от чужих глаз. Там Брюс быстрее наберёт форму. Но там же он очертя голову кинется в омут. Его нога только зажила, ей бы по-хорошему дать ещё три месяца до настоящих драк и прыжков по крышам, хотя это невозможно ни в Готэме, ни здесь. Рассчитывать приходится на две-три недели, они не обеспечат запас прочности. С другой стороны, две-три недели — это больше, чем ноль. В конечном итоге решать всё не Альфреду, просто он подозревает, что Брюс медлит из-за него, и стоит поднять тему возвращения, как снова начнётся: а ты хочешь? а вы хотите? а ты? А Альфред, признаться, не знает, чего он хочет. Не хочет препятствовать, не хочет форсировать, не хочет быть тянущим ко дну якорем, не хочет, чтобы зима заканчивалась. Чёртов цугцванг, вот что это такое.

Что-то должно случиться, думает Альфред. Он начинает просматривать газеты вслед за Брюсом, ища, что могло бы того заинтересовать. Это же Готэм. Что-то всегда случается. Комиссара Гордона похитят. Селина попадёт в беду. Вернётся долговязый позёр, или рыжий клоун, или чучело в мешке — Альфреду уж и не упомнить всех ублюдков. Наконец, он напрямую спрашивает Люциуса, как там дела, но тот отвечает, что всё как обычно — разве только вот Джим собрался жениться.
— Серьёзно? — хмыкает Альфред. — Ничего себе. И скоро? Ну да, понятно… А чего ты ждал? Я тебе не моя бабушка, чтобы квохтать: ах, майская свадьба, ах, как чудесно… Само собой, к маю вернёмся. Ты шутишь? Буллок ему устроит кошмарный мальчишник. Ни за что не пропущу. Послушай, дружище, а ты не мог бы… Да нет, ничего, я так. Забудь.

Подсылать Люциуса к Брюсу с наводящими вопросами — уже форменный идиотизм.
В тот же день Альфред покупает два билета с открытой датой и выкладывает их на журнальный столик у дивана. Брюс замечает их, не может не заметить, и вот что происходит: ничего. Ни разговора, ни собранных чемоданов; авиабилеты в цветных корешках даже не сдвигаются с места.

* * *

Переходя с велотренажёра на беговую дорожку, Брюс прибавляет угол наклона и скорость, а Альфред наоборот выставляет минимальную нагрузку и крутит педали в удовольствие, отдыхая после пробежки. Минуты через две, не переставая бежать и глядя перед собой, Брюс говорит:
— Если ты захочешь уйти, уходи насовсем.
— Хорошо, — Альфред озадачен. Вообще-то, он только сел, и уходить не собирается, и не в его характере прерывать занятие без особой причины. Брюс стискивает зубы, мрачнеет как грозовая туча. Странно. — В каком это смысле, уйти?
— Во всех! — с остервенением выдыхает Брюс. — Что непонятного? Всё значит всё! Я не буду наполовину. Если захочешь уйти, увольняйся. И потом мы не будем видеться. Не пытайся… Или ты это сделаешь, или я. Но я бы предпочёл, чтобы ты.

Не то чтобы Альфред туго соображает, просто это такая ересь, что в голове не укладывается, но потом он вспоминает, как накануне Брюс читал о судебных запретах, и фыркает от едва сдерживаемого веселья. Надо же додуматься до такого!

Брюс, повернувшись к нему на бегу, спрашивает жёстко:
— Всё ясно, Альфред?
— Ясно, мастер Би, — покладисто отвечает Альфред и всё-таки смеётся.

* * *

Из-за тренировок у Брюса усиливается аппетит. Не казалось, что раньше он ел вяло, но сейчас, на контрасте, кажется. Они ужинают в долине, в уютном бистро, обставленном как деревенский трактир, перед горячим заказывают тарелку вяленого мяса, и Брюс сметает её практически в одиночку, поначалу пользуясь ножом и вилкой, а потом, глядя на Альфреда, откладывает приборы. Даже руками Брюс ест красиво, изысканно, рвёт мясо острыми крепкими зубами с первобытной несытостью хищника, но не перестаёт быть аристократом; в нём проявляются и его воспитание, и его натура, и манеры, и голод. К копчёным колбаскам Альфред заказывает пива, хмелеет с первого глотка и наблюдает умиротворённо, как Брюс расправляется с жареной телятиной.

На улице темно, безветренно, тонко пахнет дымом и весной. Пистолет мигом остывает, холод пробирается сквозь ножную кобуру, и левая лодыжка привычно мёрзнет — от этого Альфреду делается хорошо и спокойно, будто всё так, как и должно быть. Он зачерпывает снега и мнёт его в ладонях.
Брюс шагает рядом, ссутулившись, сунув руки в карманы полурасстёгнутого пальто.
— Я погорячился, Альфред, — сумрачно произносит он, уставившись под ноги. — Я не хочу, чтобы ты увольнялся. При любых условиях.

Смешно, ну ведь в самом деле смешно, что он до сих пор тщательно подбирает слова, чтобы объяснить давно уже ясное: «всё или ничего» для них двоих не работает, поскольку «ничего» никогда и не было — это какая-то особенно пьяная сентенция. «Всё или хоть что-то», вот так оно верней, по меньшей мере, для Альфреда. Или даже: «Всё или хоть что-то, но предпочтительно всё». Альфред тихо смеётся, словно его мысль дописана чужим почерком. Он столько раз повторял Брюсу, что хочет остаться, кем угодно, как угодно, но ведь и Брюс отвечал ему тем же — может, не всегда словами, но поступками, не уходя даже после самых горьких обид, терпя отказы, лишь бы просто быть рядом, разве нет?

— Понял вас, — кивает Альфред и услужливо засовывает Брюсу снежок за шиворот.

* * *

Ночами Брюс утоляет голод иного толка.

Теперь, когда он по-настоящему устаёт, то засыпает резко, буквально на полуслове, и всё меньше интереса проявляет к акробатике. В нём пока жива страсть исследователя, и когда Альфреду почти не остаётся, чему его научить, Брюс методом проб учит их обоих. Река его вопросов постепенно мелеет, её русло становится похожим на путь — Брюс в десятки раз реже спрашивает, делается ли так, распространено ли то или другое, усваивая главное: всё приемлемо, и ничего не скверно, если согласны оба. И, кажется, наконец верит, что может получить желаемое столько раз, сколько захочет, а Альфреду будет только в радость.

У Брюса есть любопытные пристрастия: порой он ждёт описание происходящего, словно Альфреду всё ещё требуется ему объяснять, как называется то, чем они заняты. Альфред ласкает его и говорит негромко, что именно сейчас делает, что сделает дальше, что жаждал бы сделать ртом, если бы мог совмещать оба занятия; слова, как и прикосновения, идут непрерывным потоком, и на анатомические термины Брюс реагирует так, что ничего распутного и не нужно. Он настолько восприимчивый к удовольствию, что страшно представить, вдруг и боль он чувствует не менее остро.

Несмотря на чудачества, преимущественно Брюсу нравятся самые обычные вещи. Если не засыпает, он любит попросту лежать обнажённым, рассматривать Альфреда, касаться. Он объясняет, что альфредовское тело слишком долго было для него мозаикой, в которой он видел лишь отдельные фрагменты, а остальное достраивал воображением, и это, честно говоря, до сих пор некомфортная мысль: Брюс представлял его нагишом? регулярно? несколько раз, несколько… лет? О деталях и думать не хочется. Однако Альфред может понять, даже отчасти согласиться: он-то видел Брюса всего и всяким, больным, израненным, в несколько недель от роду, но такого, как сейчас, он хочет помнить лучше всего, вдосталь затвердить в памяти. Изображение на переливающемся календаре продолжит двоиться, троиться, множиться, но пусть первым, самым ярким, самым чётким станет вот это. А через месяц Брюс изменится, и Альфред запомнит его заново.

Если Брюс разглядывает его подолгу, то закрывает ладонью светлый чёткий рубец на груди.
Альфред или мягко отодвигает его руку, или же прижимает тесней, водит ею по шраму, заставляя либо смотреть, либо трогать. Единственное, что Альфред заставляет его делать.

* * *

Перед очередным раутом, где не появиться нельзя, Альфред педантично проверяет брюсовский смокинг, туфли, сорочку, запонки, и лишь убедившись, что всё идеально, включая носки и пряжку ремня, спешно повязывает бабочку и себе. Брюс подходит, встаёт за спиной, и, глядя в глаза отражению Альфреда, говорит тихо и напряжённо:
— Если ты уйдёшь, я не знаю, что я сделаю.

В вынесенном за скобки, но отчётливо различимом «с тобой» Альфред не слышит угрозу, только предупреждение, частный случай вероятности, а потом замечает вдруг, сначала по их головам, потом по линии плеч, что из них двоих выше теперь Брюс, — и забывает начисто, что нужно что-то ответить. Легко назвать Брюса сногсшибательным, когда он при полном параде и причёсан безукоризненно, волосок к волоску. Подобные полушутливые комплименты Альфред раздаёт запросто. Однако временами на него накатывает немота, когда вместо мыслей безъязыкое мычание, потому что нет подходящих слов, чтобы выразить, как невозможно Брюс хорош собой, он ослепителен, от него захватывает дух и глаз не отвести. Пустое наслоение трюизмов, всё не то. Отдельные черты его лица, возможно, далеки от эталона — изгиб рта слишком пологий, лоб низкий, подбородок острый и уязвимый, — но целиком Брюс совершенен. Когда Альфред только-только учился жить с нуля, становился новым собой, Марта сказала, что у него есть вкус к живописи, и это стало фундаментом — их дружбы и самого Альфреда. Он смеялся над её похвалой, смеялся долго, пока не поверил, а потом понял вдруг, что в этом уродливом гнилом мире, в этой клоаке, где люди не больше, чем бурдюки с кровью, он научился видеть красоту. Много красоты. Марта любила шутить, что если они откроют художественную галерею, то благодаря ему сэкономят на консультанте. Альфред отвечал в тон, что благодаря ей сэкономят и на картинах. Он и тогда не шутил, и сейчас хочет сказать со всей возможной серьёзностью, что готов платить чем угодно за привилегию просто видеть Брюса, что до конца своих дней любовался бы только им одним. Слава богу, эти вспышки короче, чем сердечная колика. Верные слова не подыскиваются, а в следующий миг в них уже нет надобности. К чему распинаться о внешности? Она никогда не была причиной.

* * *

Чтобы избегать знакомых, Брюс посещает спортивный комплекс в ранние утренние часы, и Альфред сопровождает его с удовольствием. Того и гляди, с этой курортной жизнью можно размякнуть, закиснуть, валяясь в постели до полудня. Быстрый подъём, тренировка, хорошая чашечка чая, и Альфред весь день чувствует себя бодрым и свежим.

Они сидят в сауне, здесь в этот час, кроме них, никого. Брюс вольготно вытягивает скрещенные в лодыжках ноги, распахивает полотенце и как будто дремлет. Капля пота медленно стекает по груди в плоскую выемку пупка.
— Где шрам от Реджи? — спрашивает Брюс, и только потом глядит на Альфреда. Каждый раз, когда Брюс называет это имя, на его лицо набегает тень.
— Закрылся вашим, — спокойно отвечает Альфред. Брюс с усилием не отводит глаза.
— Ты любил его?
— Нет. Хотя я так думал какое-то время, но… Всё познаётся в сравнении. У меня были к нему чувства, если вы об этом. Просто это не было любовью.
— А чем же было?
— Братством, — Альфред тоже избавляется от полотенца. — Я был готов умереть за него, я убивал за него, а он за меня. В том смысле, что с какого-то момента я только ради него это и делал. Убийства изнашивают душу, мастер Брюс. Когда творишь такое, даже по приказу и с благородной вроде как целью… Ни черта благородного в этом нет. Приказов становится недостаточно, во всём сомневаешься — кого защищаешь, какую-такую корону, чей дом, чью семью… Символы и абстракции хороши только для гражданских. Мне нужна была родина. Такая, которая дышит. Ну и, — усмехается он, — не нашлось лучшей Англии, чем шотландец. Как знать, может, и я был его Глазго. Сейчас вы хотите защищать город, и он для вас живой, но однажды и вам придётся видеть его как чьё-то лицо.

Пожав плечами, Брюс снова закрывает глаза.
— Я никак не могу отделаться от мысли, — спустя какое-то время говорит он как бы в пространство, — что в Готэме всё снова станет как в Готэме.
— Что — всё?
— Ты.
— Ну, я определённо вернусь к своему распорядку дня.
— Тебе так весело, Альфред, — устало говорит Брюс. — Я очень рад.
— Да бросьте, ну будет вам. Что вас так тревожит? Что я сойду с самолёта и скажу, что это всё выдумки, нам приснилось? Или решу, что это ошибка? Что стены будут давить? Что я на исповедь побегу? Или утешать Лесли, раз уж ей не стать миссис Гордон? Хотя с таким поздравлять впору. Что я это использую как рычаг? Буду руки вам выкручивать — дескать, или поступайте по-моему, или у меня сегодня голова болит? Чего именно вы боитесь?

Брюс презирает это чувство, до сих пор не оставляет попыток полностью обуздать инстинкт, и больше всего гордится не силой или умением, а своим выкованным бесстрашием. Конечно же, он скажет, что ничего не боится — Альфред затем и подначивает его, чтобы нелепая хандра сменилась возмущением.

— Да, — невпопад, так и не открывая глаз, бесцветным голосом произносит Брюс. — Всего из этого.
Альфред берёт его за руку и говорит твёрдо:
— Я так не поступлю. Вы не ошибка. Слышите меня? Я люблю вас, мастер Брюс. Говорил вам уже сотню раз, и повторю тысячу, если потребуется. Вам никогда не придётся выбирать между мной и кем-то или чем-то. Я буду вашим, несмотря ни на что. Я никуда не уйду, разве что вы сами меня прогоните, да и тогда, знаете ли, не могу гарантировать… Хватит надумывать, солнышко. Нашли, тоже мне, повод. Я люблю вас. Это не изменится.

Кивнув, Брюс порывисто встаёт и уходит молча. Через мгновение за дверью раздаётся шумный всплеск. Альфред тоже перегрелся, но он остаётся в сауне ещё ненадолго — каждому из них сейчас не повредит минутка наедине с собой. Интересная штука жизнь! Собравшись ответить откровенностью на откровенность, признаться Брюсу в собственных сомнениях, Альфред понимает вдруг, что перспективы его до странности не пугают. Да, в Готэме всё станет по-прежнему, но, с другой стороны, по-прежнему уже никогда не станет. Альфред не провидец, он предпочитает стоять обеими ногами в настоящем, и будущее подёрнуто пеленой, как всегда и было, однако эта пелена теперь кажется ему занавесом. Может статься, спектакль паршивый. Ну, уж минимум до антракта он высидит.

Брюс энергично плавает брассом, поднимая тучу брызг, и успевает дважды обогнать Альфреда, который, тихо нырнув, проплывает по дорожке в один конец, только чтобы охладиться. Брюс ловит его у бортика и прижимает к поручню.
— Обещаешь? — требовательно спрашивает он.
Альфред, высвободив большой палец, поглаживает его побелевшие от хватки костяшки.
— Обещаю.

* * *

— Тебе не странно думать, что ты спал с братом?

Что странного в этом разговоре — они ведут его полностью одетыми, на кухне за завтраком, и Брюс спрашивает будто невзначай, а Альфреда ни небрежность, ни сам вопрос не коробят.

— Не более странно, чем спать с сыном.
— Я не твой сын, — замечает Брюс, и в его сдержанном голосе вдруг звенит величавая, надменная нота, точно Альфред, забывшись, покусился на священное место Томаса Уэйна. Они сидят достаточно близко, чтобы Брюс мог коснуться его или, если ему вздумается, стащить ломтик бекона с его тарелки, но в смысле происхождения пропасть между ними столь же заметна, как вопиющая разница в возрасте. Альфред помнит о ней всегда. Брюс будет отрицать, но он помнит тоже.
— Я не сказал «мой», — Альфред примирительно поднимает руки. — Но собственного у меня уже не будет, а больше всего я горжусь тем, что вы выросли на моих глазах и не без моего участия. Не отказывайте мне в этой малости.

Обычно после завтрака Альфред моет посуду, а Брюс сразу уходит к себе на час-другой, но сегодня он остаётся на кухне и, застыв у окна, смотрит, как падает снег.
— Ты сделал меня мужчиной, Альфред.
— Вопреки расхожему выражению мужчиной не становятся в постели, мастер Би.
Брюс бросает на него осуждающий взгляд, словно Альфред сморозил несусветную глупость вроде: «Ганимед был виночерпием Юпитера».
— Я имею в виду и не это.

* * *

К своим распоряжениям Брюс вежливо прибавляет «пожалуйста», но от этого просьбами они не становятся.

— Когда закончишь, поднимись ко мне, пожалуйста, — говорит он вечером.

Альфред думает, что Брюс ждёт его в своей спальне по делу, хочет что-то показать. Теперь правильней было бы назвать её кабинетом, ведь никто там не ночует. С порога Альфред понимает, что ошибся. Показать? Можно сказать и так. По делу? Никак нет.

Кровать здесь точно такая же, кровати одинаковые во всём шале, да и окна выходят на ту же сторону, что и в спальне Альфреда, однако разница есть. Ощутимая, не слишком большая, терпимая. В этой комнате достаточно следов прошлого, но всё же с ней связано не так много, как с детской в особняке, с пологом на четырёх витых столбиках, под которым Брюс болел, плакал во сне, слушал сказки, под которым он, как оказалось, трогал себя, думая об Альфреде, и под которым совсем скоро им случится трогать друг друга. К этому невозможно привыкнуть до конца, но надо привыкать.

Альфред сидит на том самом месте, где объяснял Брюсу, что целовать его никогда не будет. Это оказалось короткое «никогда», всего два года.
— Теперь здесь, — негромко, но со стальной решимостью произносит Брюс, расстёгивая на Альфреде брюки.
— Как долго?
— Пока тебе не станет всё равно.

Похоже, они говорят совершенно о разном.

— Убери их, пожалуйста, — говорит Брюс утром, чуть поморщившись при виде авиабилетов, которые так и лежат на журнальном столике.

Альфреду не нужно больше лавировать, выбирать между «не сочтите, что я вас тороплю» и «если вы не понимаете намёков».
— Когда мы ими воспользуемся? — легко спрашивает он, убирая билеты с глаз долой, в задний карман.
— Ты же сам говорил, что мы здесь на все праздники.
— Ну да, ну да. С тех пор ведь ничего не изменилось.
— Не так уж много, — отвечает Брюс, и Альфред не вполне понимает его, но отчего-то уверен, что теперь они говорят об одном.
— На тот случай, если вы передумаете — я смогу организовать всё отсюда, по телефону, просто дайте мне знать как можно раньше.
— О да, — сардонически кивает Брюс. — Что мне нужно, так это банкет на двести персон. А ещё хорошая вечеринка-сюрприз. Обожаю вечеринки.
— Ладно-ладно, я выжил из ума.

Брюс похлопывает его по руке, утешая: ничего, мол, случается с лучшими из нас. Его ладонь задерживается на альфредовской, поглаживает узловатые пальцы и выпуклые вены на запястье.

— Ты перестанешь быть моим опекуном, — со светлой задумчивостью говорит Брюс, — и я тебя уволю. И мы вернёмся в Готэм. Я найму тебя снова, если ты будешь настаивать. Посмотрим. Пока не решил.
— Расчёт, торт со свечами, самолёт, собеседование, в таком порядке?
— В таком порядке.
— Я надеюсь на щедрые отступные.
— Я надеюсь, ты не заставишь меня задувать свечи.
— Ничего не могу обещать.

Альфред несообразно поводу улыбается. В этом есть что-то — в основном, конечно, упрямство и своеволие, зацикленность на официальном статусе, но и нечто ещё. Пожалуй, Альфреду тоже интересно попробовать: по бумагам стать друг другу никем, сесть в самолёт — язык не поворачивается сказать «как чужие». На день. Может, на два, не дольше.
— Значит, не хотите, чтобы нас что-то связывало?
— Не формальности, — серьёзно говорит Брюс, всё ещё держа его за руку.
— Вы ведь осознаёте, что я с вами не из-за обязательств? Это всё равно что назвать жилет частью тела.
— Я бы сказал, тебе очень нравятся жилеты.
— Я бы сказал, вам стоит нанять меня сразу по прилёту! Если вы не слышали, на рынке труда сейчас перебои с дворецкими, особенно с толковыми. Вы видели мой послужной список?
— Сегодня ещё не видел.
— Мастер Брюс! — Альфред смеётся, качая головой.
— Что, это было неуместно?
— Совершенно неуместно.
— Хорошо, — Брюс скупо улыбается.

Его холодноватое чувство юмора становится всё более специфическим, и Брюса не назовёшь шутником, но по его собственным мерками он в ударе. Он не такой сияющий, как в январе, зато и не такой хмурый, как в декабре. Его настроение колеблется, как столбик термометра за окном: чуть выше, чуть ниже, это по-прежнему альпийская зима, и всё же в последнюю неделю оно идёт вверх, и Альфред этому рад. Брюс возвращает себе своё тело, а вместе с ним и уверенность, не оставляющую места для пустых тревог. Дело не только в этом, но ведь и не только в Альфреде.

На пробежке, поравнявшись с дородным темнокожим мужчиной, Брюс окидывает его коротким взглядом, а через секунду-другую спрашивает:
— Большой Мак?
Альфред отрицательно качает головой, постукивает ребром ладони по виску, обозначая рост, и добавляет:
— Тощий рыжий чёрт.
— Почему тогда Большой?

Это уже не первый раз, когда Брюс ищет аналоги, пытаясь зарисовать картину, которую никогда не видел. Дэйви, сержант О’Донохью, татуировка, которую Энджи набила Большому Маку — его интересуют любые мелочи.

— Большой прибор, — лаконично отвечает Альфред.
— Прибор? — фыркает Брюс. — Всего-то? А как же твои шикарные словечки? Я ждал минимум «флюгер».
— Эй, вы! — весело возмущается Альфред, и Брюс, без усилий ускорившись, убегает на быстрый круг.

Брюс слушает и слышит, запоминает детали, собирает размётанные ветром страницы, переплетая их в биографию. Альфреду это до сих пор кажется удивительным, невероятным. Иногда он настолько тронут подобным вниманием, что обретает веру в высший смысл, словно плохое и хорошее, смешное и скучное, всё подряд, что случалось с ним — всё было нужно, чтобы стать его историей, которая так важна человеку, который так важен ему. Его слова всегда что-то значили. Как и он сам. Алхимики звали это уроборосом, математики — рекурсией, а Альфред, может, десять раз старый дурень, но чёрт его раздери, если есть чувство более похожее на бессмертие.

— Откуда ты знаешь? — Брюс, слегка запыхавшись, догоняет его и вновь бежит рядом. — Про большой?

Погружённый в собственные мысли, Альфред понимает не сразу, о чём он спрашивает, и ещё позже — о чём он спрашивает на самом деле. Сущая нелепость, но Брюса и впрямь волнует, что и с кем вытворял Альфред сорок лет назад.

— Я не знаю, как у вас, Америка, — усмехается Альфред, — но у нас принято смотреть по сторонам, когда отливаешь.
— У нас тоже, Англия, — заверяет его Брюс, хлопнув по плечу. — У нас тоже.

На благотворительном балу, после аукциона, Брюс выбирает не танцевать, сославшись на ногу, но быстро понимает, что решение было неверным — теперь ему приходится общаться с гораздо большим количеством людей. Альфред с удовольствием вальсирует, демонстрируя свою безупречную стойку, и едва не показывает язык, торжествуя — он-то легко отделался. Брюс ловит его между партнёршами, будто подходя за шампанским, и говорит:
— Забери меня домой, — боже правый, будь его тон чуть менее светским, а сам Альфред помоложе лет на -дцать… Да это и теперь звучит неописуемо. — Я больше не выдержу. Придумай что-нибудь, что угодно. У тебя пятнадцать минут. Потом я начну переодеваться прямо здесь.
— Во что? — Альфред пытается сообразить, как же Брюс протащил сюда свой костюм с плащом и маской.
— В это, — Брюс демонстрирует ему раскрытую ладонь, неуловимым жестом иллюзиониста доставая и пряча обратно под манжету презерватив, наверняка из бесплатного автомата в мужской уборной. Затем той же рукой снимает с подноса бокал шампанского и салютует Альфреду: — Твоё здоровье.
— Вы несносны! И… несносны, — Альфред не в силах придумать ничего другого.

Три минуты спустя он изображает сердечный приступ, а Брюс, якобы хромой и якобы перепуганный, хлопочет вокруг него, помогая запить таблетку и отирая лоб платком. Никогда не лишне продемонстрировать окружающим свою немощность. Увечный мальчик и старик при смерти, пускай о них так и думают. Интересно, попытается ли кто-то этим воспользоваться? Было бы кстати — пора испытать новую охранную систему в шале.

— Прекратите меня лапать, — цедит сквозь зубы Альфред, когда они спускаются по лестнице, а Брюс, поддерживая его под локоть, свободной рукой беспрепятственно шарит под его смокингом.
— Я помогаю тебе дойти до машины, — убедительно говорит Брюс, пока его пальцы проскальзывают между пуговиц сорочки. — Это трогательная забота.
— Чрезмерно трогательная, как по мне.
— Поцелуй меня, Альфред.
— Дома.
— Сейчас.
— В машине.
— Сейчас.
— А знаете что? Лапайте сколько влезет.
— Поцелуй, пожалуйста.
— Да чёрт бы вас побрал.

Ещё двадцать минут спустя Брюс, распластав его по кровати ничком, лежит сверху и движется неспешно, с оттяжкой, иногда делая паузы. Он уже умеет помочь себе продержаться подольше. Для Альфреда это слишком медленно, это какая-то чёртова тантра; без сильной короткой разрядки удовольствие накапливается повсюду и плавит. Брюс вписывается в него от и до, накрывает собой сверху донизу, бедро к бедру, рука к руке.
— Я весь в тебе, — упоённо шепчет Брюс ему на ухо, и Альфред хрипло стонет.

Ещё поздней Альфреда клонит в сон, а Брюс, разумеется, не находит лучшего времени, чтобы задать тот тривиальный вопрос, который обречён задать каждый мужчина.

— Вы должны принять, — Альфред с трудом подавляет зевок, — что есть опыт, который я разделил с другими. И сохранить себя исключительно для вас не смог.
— Не ёрничай, пожалуйста.
— А вы не глупите.
— Я не глуплю. Но у меня такого опыта нет. Только моего. Без тебя.
— Ну как, нет? Наверняка что-то есть. Ваши отношения с мисс Кайл, например.
— Ими я тоже делился с тобой.
— Да уж! Причём в избытке.
— Ты ревновал? — Брюс улыбается.
— Нет. А вы были с ней, чтобы я ревновал?
— Нет.
Альфред гладит его по щеке:
— Вот и хорошо.
— Так всё же, сколько у тебя было?
— Четверо. Или пятеро, смотря как считать.
— А если считать вот так?
— А если так, то нисколько.
— Рад слышать, — суховато говорит Брюс, маскируя смущение, придвигается, целует Альфреда с благодарностью, а потом шепчет, задевая губами губы: — Но я не об этом. Я имел в виду… — он мешкает.
— Вы имели в виду, сколькие из них меня имели, — спокойно произносит Альфред, и Брюс выдыхает жаркое «да» ему в рот. — Простите за каламбур.
— Да, — повторяет Брюс и вновь целует, иначе, жадно и возбуждённо, словно хочет отмыть его грязный язык или распробовать с него это слово. Когда он отстраняется, Альфред молча показывает ему «викторию».
— Включая меня?
— Нет.
Альфред ждёт протеста: ладно, не первый и не единственный, но вообще вне списка?
На удивление, Брюс никак не реагирует.
— Мне казалось, женщин у тебя было намного больше.
— Всё верно.
— Поправь меня, если я ошибаюсь, — медленно говорит он. — Я мог сделать неверные выводы. Но мне также казалось, что ты предпочитаешь мужчин.
— Вы не ошибаетесь.
— Но… тогда почему? — с болезненным непониманием хмурится Брюс. — Ты стыдился себя?
— Нет, мастер Брюс, — успокаивающе отвечает Альфред и вновь гладит его лицо, пока изломанные брови не расправляются. — Может, в восемнадцать, но уж точно не в тридцать. Просто я знал, что интрижка с красивой леди не помешает мне выполнять мои обязанности и не поставит под угрозу приоритеты. Но я опасался, что из-за мужчины потеряю голову.
— Как из-за меня?

И что вот делать с ним таким, щёлкнуть по носу или в лоб поцеловать?

— Нравится вам слышать, какой вы особенный? — поддевает его Альфред.
— Не знаю, — серьёзно отвечает Брюс. — Скажи?
— Совсем не как из-за вас, ну что вы. Так помешаться я никогда не планировал. Даже на четверть так. Вы исключение.
— Да, — спокойно подтверждает Брюс, улыбаясь только глазами. — Мне нравится, — и Альфред всё-таки щёлкает его в ухо.
— У меня не было времени отвлекаться. У меня были ваши родители и вы, и это было важнее, чем… Важнее всего. Никто не принёс бы мне больше радости. Я не видел смысла рисковать.
— Альфред, я когда-нибудь стану в твоих глазах достаточно взрослым?
— Достаточно взрослым для чего? — Альфред окидывает их красноречивым взглядом: если это не показатель, что тогда? Что он запрещает Брюсу, как ещё может впустить его во взрослую жизнь?
— Для тебя.
— Не знаю, мастер Би, — поразмыслив, признаётся Альфред. — Боюсь, что нет. Я всегда буду помнить мальчика, которого носил на руках.
— Я уже слишком тяжёлый для этого, — возражает Брюс. Очевидно, он не помнит ту ночь, когда получил перелом, и слава богу. Альфред не станет напоминать. Он касается губами его лба и отвечает:
— Вы никогда не будете слишком тяжёлым.
— Глупый мальчишка, — с горьковатой невесёлой улыбкой произносит Брюс, вполне сносно имитируя кокни. — Глупый, безалаберный мальчишка, где его черти носят, опять занимается своей ерундой. Правда, Альфред?
— Неправда, — веско говорит Альфред. — Нет, неправда. Я сам подтолкнул вас к этому. Единственное, я рассчитывал, что вы выберете своей путеводной звездой образование или гуманитарную миссию. В сущности, её вы и выбрали, только более опасную и тяжёлую. Я на вашей стороне, мастер Брюс. Чем бы вы ни были заняты.
— Но ты надеешься, что я займусь чем-то другим.
— Да, я надеюсь.
— Чего бы ты хотел для меня? Обычную работу? Семью? Детей?
— Если и так? — с вызовом отвечает Альфред. — Чем это плохо?
— А чем это было для тебя? Ерундой, на которую нет времени?
— Я другое дело.
Брюс сжимает губы, чеканя тихо и свирепо:
— Не другое.
— Я вижу вас тем, кем вы видите себя, — Альфред кончиками пальцев касается его скулы. — Я видел вас в костюме, во всех ваших костюмах. И без. Я вижу вас сейчас, какой вы со мной. И я надеюсь, вы тоже сможете однажды это увидеть. Вам нужна забота, мастер Брюс. И ничего в этом нет стыдного, она нужна всем. Вы хотите стоять на страже целого города? Пусть. Но если один человек останется у вас за спиной, ваше эго это вынесет.
Брюс, не сводя с него глаз, произносит отчётливо:
— Альфред, ты больше не нужен тому мальчику, которого носил на руках.

Ничего не колет в груди, шрам не ноет, сердце обливается кровью безо всяких эвфемизмов. Сердце — мышца, ей так и положено. Это не какая-нибудь фарфоровая супница, чтобы разбиться. «Меня не у кого забирать», — равнодушно говорил Брюс, стоя на стремянке. «Уходи и не возвращайся, ясно? — дрожа от отчаянья, требовал Брюс. — Ты уволен!» Брюс не говорил ничего внятного, кричал на выдохе как раненый и молотил его кулаками. Брюс смотрел с клокочущей яростью, занеся над ним меч. Да заживёт оно, это сердце. Всегда заживало.

Альфред поворачивается на спину, ему неуютно и холодно, хоть он и понимает, что Брюс сейчас опомнится, извинится, сказав, что не то имел в виду.
— Прости, — говорит Брюс. — Прозвучало грубо. Но я так и хотел. Тому мальчику ты не нужен, — он берёт руку Альфреда и прячет её в своих. — Но ты очень нужен мне. Мне, сейчас.
— Я знаю, — отвечает Альфред, и Брюс целует его снова, и снова, и снова, кроткими, бережными, исцеляющими поцелуями, каплями мёртвой и живой воды.
— Займись со мной любовью, — просит он, без «пожалуйста» становясь таким уязвимым.
— Ещё?
— Не так. Наоборот.
Альфред обдумывает перспективу.
— Только на моих условиях, — говорит он.

Брюс протягивает ладонь, чтобы скрепить уговор рукопожатием.

* * *

— Скажите, если будет неприятно, — говорит Альфред. — Не ждите, пока пройдёт.
Брюс упрямо терпит любую боль, но хотя бы здесь терпеть ему будет нечего. Альфред целует его соски, подушечками пальцев поглаживает вход, там и там кожа такая чувствительная, что у Брюса немного сбивается дыхание.
— Л-ладно, — отвечает он слегка удивлённо. — Но ты же… ты же ещё даже не начал?
— Я уже давно начал, — Альфред мягко вбирает в рот его сосок. — Можете присоединиться ко мне, когда пожелаете.
— И что я должен делать?
— Ничего не должны.
— В смысле, надо ли мне что-то…
— Не надо.
— Ну, Альфред.
— Говорите, если вам чего-то захочется, — раскрытой ладонью Альфред проводит по его члену, — или не захочется. Вот и всё.

Альфред думает, что это займёт одну ночь. Одну ночь он сможет выторговать, и Брюс, заласканный, не будет слишком настаивать, чтоб они шли до конца, и он подготовит его как следует. Может, следует и не так вовсе, Альфред способен судить только по собственной практике. Он тогда, в своей невежественной юности, ни к чему и не готовился, преодолевал ступеньку за ступенькой, со вкусом отдыхая на каждой, и лишь в конце понял, что шёл по лестнице. Но для него это сработало, и теперь иного пути он не знает.

— Подышите.
— Я вроде и не переставал.
— Ах вы остряк, — Альфред слабо покачивает пальцем, погружённым внутрь лишь на фалангу. — Попробуйте сделать глубокий вдох. А теперь выдох. Чувствуете?
— Выдох на усилие, потом вдох.
— Верно, как при отжиманиях.
— А после йога, — соглашается Брюс, глаза его смеются. Он притягивает Альфреда за шею и целует глубоко и вдумчиво, подстраиваясь под ритм, под движения пальца внутри себя. Может, всё у него должно было случиться иначе, чувственней и серьёзней, в другое время и с другим человеком, но ему хорошо сейчас, и ничего больше для Альфреда не имеет значения.
— Знаете, чем это похоже на йогу? Йога тоже не для всех.
— Йога — это полезно.
— А знаете, что для вас было бы полезно?
— Удиви меня.
— Поменьше спорить со мной, — с улыбкой говорит Альфред, нажимая пальцем сильнее, и Брюс откликается мгновенно — вспыхнувшим лицом, вдохами через приоткрытый рот, тихими сладкими выдохами.
— Альфред… — бормочет он, — ты не мог бы… ртом?
— Конечно.

Одной ночи им не хватает.

Брюс легко приноравливается, быстро становится податливым, сам хочет больше, но для него это вызов, всё на свете для него вызов, любой опыт он раскладывает на покорение и обладание.
— Разве не нужно постепенно увеличивать количество?
— И число подходов, — соглашается Альфред.
Издав смешок, Брюс стискивает его пальцы собой слишком сильно.
— Смысл не в том, чтобы сделать вас шире, — говорит Альфред, свободной рукой перебирая его волосы. — А в том, чтобы вы перестали напрягаться. Вот тут, — он проводит указательным пальцем по краю, — вы способны делать то, что велит голова, но вот там, поглубже, вы всё равно сжимаетесь. И зря вы пытаетесь это контролировать. Не получится. Будь вы хоть семи пядей во лбу.
— Научи меня.
Альфред посмеивается добродушно:
— Хороший мой, этому не учатся. Всё придёт через удовольствие. Не ставьте себе сроков, дайте время. Позвольте помочь вам расслабиться.
— Но мне ведь приятно!
— Вот и хорошо, — Альфред целует его успокаивающе. — Вот и замечательно. Ничего сверх и не потребуется. Вы же хотели заняться любовью? Насколько я могу судить, мы этим и заняты. Если только вы не считаете, будто люди любят гениталиями.
— Не говори безлично.
— Я чувствую вас, — тихо говорит Альфред. — Я сейчас внутри вас. Я уже вас беру.

Двух ночей им не хватает тоже.

Альфред растягивает его по чуть-чуть, с осторожностью, преимущественно массирует снаружи, гладит внутри, приучая к своим рукам долго-долго, даже когда в том уже нет нужды, — чтобы не осталось эхо рефлекторного страха. Чтобы Брюс больше никогда, ни единой частью себя не сомневался, что в этих руках безопасно. Сопротивляться чужому проникновению естественно, Альфред и сам никогда не сдавался без боя. Как ни иронично, Альфред не особенно любил и завоёвывать, — но тут другое, совсем другое. Альфред сказал бы, что причиной всему властный характер — вернее, дефицит реальной, законной власти. Совсем скоро она придёт, а лет, скажем, через семь её может стать даже слишком много, но пока Брюс упрямо задирает подбородок, чтобы стать ещё немного выше, ещё немного старше, сильнее, опытнее, могущественней, значительнее. Пока он чувствует себя бесправным, покоряться для него невыносимо. Только ещё и вот что: у Брюса очень недоверчивое тело. Уступчивое и послушное в том, что касается физических нагрузок, оно дичится остального и в то же время тянется за прикосновениями.

— О чём ты думаешь? — спрашивает Брюс, закинув ногу ему на бедро, с нажимом водя большими пальцами по его лбу, словно разглаживает морщины.
Альфред глядит на него с нежностью:
— О чём я ещё могу думать?

Альфред думает, без сожалений, даже с некоторой весёлостью, сколько же потерял времени. Не за последние восемнадцать неполных лет, разумеется. Раньше. Альфред думает, существовало ли то время.

Приручив тело, пора договариваться и с разумом: Альфред знает по себе, что моральный дискомфорт сильнее физического, и мало привыкнуть к ощущению распирания — есть ведь ещё и стыд. Честно сказать, Альфред не знает, как с ним бороться, да и не собирается. Его дело проверить заранее, что там, под настойчивым брюсовским «да» — действительно «да», или «может быть», или даже «пожалуйста, нет».

Большой палец скользит в нём свободно, до самой ладони. Альфред двигает им то быстрей, то медленней, то сгибает, то дразнит вход широкой костяшкой, то, высвободившись, обеими руками разводит ягодицы, с силой, натягивая нежную кожу до предела, так что Брюс не может сжаться. И он открытый сейчас весь, лежит перед Альфредом как напоказ, согнутыми коленями на его плечах, и знает, что его видят, что на него смотрят, что его так бесстыдно трогают, а у него лицо полупьяное от желания. И это Альфред видит тоже. Запретное как раз там, не внизу.
— А как вам такое? — непринуждённо спрашивает Альфред, растягивает двумя пальцами снаружи и лижет изнутри.
— Просто сделай это, — умиротворённо, тёплым полушёпотом отвечает Брюс, гладит его голову и прижимает к себе вплотную. — Это хорошо. Просто… сделай.

Четырёх ночей всё ещё мало, а третья вообще неизвестно где потерялась.

— Сегодня четверг или пятница? — Брюс трёт глаза, щурясь со сна, и перекидывает руку через Альфреда, чтобы тот не шёл пока ни в уборную, ни в душ, ни в свою комнату одеваться, а полежал минутку.
— Пятница, — отвечает Альфред. — Я чертовски надеюсь, что не суббота.
— Не обязательно ведь так долго? — и как-то сразу, по мягкой улыбке, понятно, о чём Брюс спрашивает.
— Нет, — говорит Альфред. — Но я так хочу.
Брюс отчего-то явно доволен этим ответом.

Сегодня у Альфреда, можно сказать, выходной — он лишь садится так, чтобы Брюсу было как можно комфортней, а тот полулежит на нём и всё делает сам: движется вперёд-назад без ритма, толкается Альфреду в кулак, нанизывается на его пальцы, трётся об него спиной, даже ухитряется завести назад руку, чтобы приласкать. Поза довольно неудобная, однако Брюсу хватает гибкости и настырности. Откинувшись затылком на плечо Альфреда, он обращает лицо к нему и смотрит расфокусированным взглядом со знакомой отчаянной требовательностью, которая значит, что он уже близко, уже вот-вот, почти. Его глаза никогда не были определённого цвета: то светлые, то тёмные, то изжелта-серые, в них есть и зелень, и синева, а в левом — карие крапинки. Когда Альфред увидел их впервые, они были сизыми. Когда Альфред смотрит в них сейчас, он себя теряет.
— Я хочу, чтобы ты… — выстанывает Брюс будто пересохшим ртом. — Хочу, чтобы ты… я хочу… — и Альфред кончает первым.

В каждую из этих ночей Брюс неизменно спрашивает:
— Сейчас? — но уже когда лежит разморённый удовлетворением, и непонятно, зачем спрашивает вообще.
— Нет, не сейчас, — как и всегда, отвечает Альфред. — Зачем вы торопитесь?
— Твой план не работает.
— С чего вы взяли, что знаете мой план?
Хотя стоило бы сказать: «С чего вы взяли, что у меня есть план». План Альфреда — по крайней мере, тот, который был — давно неактуален. Брюс не передумает. Или передумает, но не потому, что Альфред придерживает перед ним дверь.
— Чем больше ты медлишь, тем сильнее я хочу тебя, — спокойно говорит Брюс. — Ты очень плохой стратег, Альфред, — и, лишая возможности ответить колкостью на колкость, берёт его за руку и прижимается к ней губами.
— Что же вы за несчастье, — вздыхает Альфред.

Назавтра Альфред неудачно вспоминает шутку про власть — он-де обещал злоупотребить полномочиями, вот вам и пожалуйста. Это на самом-то деле смешно, потому что впервые за долгие, долгие годы Альфред не руководит и не подчиняется старшему по званию.

Впрочем, как сказать. В свете последствий шутку стоит счесть удачной.

У Брюса тонкие, длинные, неумолимые пальцы. Альфред с удовольствием вытягивается во весь рост и сообщает, что если Брюс собирается его наказывать по всей строгости, пускай ещё и завтрак с утра приготовит.
— Тебе хорошо, Альфред?
— Уж простите, если это не вписывается в вашу задумку, но да, мне хорошо.
— Это вписывается. Идея такая, — Брюс ведёт указательным пальцем свободной руки по позвоночнику Альфреда, от шеи до крестца. — Тебе будет хорошо. Потом тебе будет очень хорошо. Потом тебе будет мало. Посмотрим, сколько ты продержишься, прежде чем начать просить, договорились?
— Вы крайне самоуверенны.
— Бремя власти, как ты и говорил.
— Я говорил, что власть у взрослых.
— Ах, да, — насмешливо фыркает Брюс, — я и забыл. Я же ребёнок.
Альфред морщится:
— Ну-ка выньте из меня пальцы.
— Неприятно такое слышать, правда, Альфред?
— Вы не ребёнок, мастер Брюс, но до совершеннолетия вы и не взрослый. Де-юре.
Брюс отвечает со всей серьёзностью:
— Де-шмуре.
— На юридическом факультете вам будут так рады.
— Не так сильно, как ты! Давай сосредоточимся на нас, — говорит он во всех смыслах свысока, похлопывая Альфреда по боку. — У одного из нас скоро будет оргазм. Волнующая перспектива, не так ли, Альфред? Ты рад? Расскажи мне, что ты чувствуешь? Что я с тобой делаю?
— Я… — Альфред пытается собраться с мыслями. — Вы…
— Увлекательное начало, — одобряет Брюс.

Чуть позже Альфред подсаживает его себе на грудь, чтобы напомнить, что двух пальцев, губ и языка более чем достаточно для оглушительного наслаждения. На тот случай, если за день он забыл.

— Тебе нравится это, да? Тебе так это нравится, — восхищённо шепчет Брюс. — Мне тоже. — Иногда он такой щемяще-ласковый, рехнуться можно, весь сплошная нежность — его руки, его голос, запах мёда от его волос. Вовсе не жаль, что только изредка. Чаще это было бы не перенести. — Если ты этого хотел, почему не сказал? А с другими тебе это тоже нравилось?
— Я не хочу говорить ни о ком другом, — отвечает Альфред и целует его.

Так проходит неделя — или больше, или меньше, или всё-таки неделя, никто из них уже не считает. Брюс только говорит однажды, полушутя:
— Мне начинает казаться, что ты дожидаешься моего дня рождения.
А Альфред отвечает, пожав плечами:
— Какой в этом смысл.

В этом, происходящем, нет никакого смысла, нет функционального назначения. Это не тренировка, не черновой набросок. Альфред, пожалуй, был счастливее всего, тогда, давно, когда делал всё не спеша, но осознанно ни к чему не готовился. Просто так случилось. Самые важные, самые лучшие вещи случались с ним, когда он совершенно не был готов.

Ночами светло от снега, и кожа Брюса кажется розовой, словно горячечный румянец со щёк и ушей размешался в привычной бледности. Альфред, уложив на себя его длинные ноги, целует узкие шершавые ступни, пятки, косточки на щиколотках, посасывает пальцы поочерёдно, водит между ними языком. Брюс ласкает себя неторопливо, периодически останавливаясь, потом и вовсе убирает руку. Альфред смотрит на его живот с блестящим следом смазки, на его напряжённый член в завитках тёмных волос, на его расслабленное лицо.
— Вы бесподобны, — честно говорит Альфред.
Брюс, улыбаясь, прикрывает глаза от удовольствия.

Он больше не спрашивает, сейчас ли.

И вот тогда, как самые лучшие вещи, это случается — без разрешения и условий.

— Я, — с непререкаемой уверенностью говорит Брюс. Сам надевает на Альфреда презерватив, сам смазывает себя, не давая помочь, мягко отводя руки. — Нет.
Альфред демонстративно закладывает их за голову.
— Ты не хочешь меня трогать? — голос у него ровный, но где-то глубоко в нём улыбка.
— Пф! Вы сами-то знаете, чего хотите?
— Прекрасно знаю, — отвечает Брюс, и Альфред сдаётся.
— Вот что, — говорит он, возвращая ладони туда, где им самое место. — Я верю, что вы знаете. Но мы остановимся, как только вы скажете. Не вздумайте продолжать ради меня. Вы только обидите меня, если продолжите.
Брюс смотрит на него, не кивает, не спорит, даже не хмурится.
— Мы не станем это больше обсуждать, — спокойно добавляет Альфред. — Но я сказал, и вы услышали.
Молчание длится так долго, что едва не становится тягостным, а затем Брюс, коротко усмехнувшись, наклоняет голову набок:
— У меня складывалось впечатление, что секс — это нескучное занятие.
Альфред фыркает с облегчением:
— Только с людьми моложе пятидесяти!
— Повеселись, Альфред, — со скуповатой, умеренной нежностью говорит Брюс и вправляет его в себя.

Узкий, он всё ещё такой неправильно узкий. Или Альфред слишком отвык и забыл, каково это. Или никогда не знал.

Выражение лица у Брюса посекундно меняется, он сосредоточенный, удивлённый, беззащитный, сдвигает брови, распахивает глаза, зажмуривается.
— Поговорите со мной.
— Это… странно, — отрывисто говорит Брюс, опускаясь всё ниже. — Необычно. Так туго. Совсем не больно.
— И не должно, — тихо отвечает Альфред, гладя его предплечья, неровные от мурашек.
Брюс садится на него, приняв целиком, замирает на несколько мгновений, затем начинает покачиваться, сперва совсем незаметно, — Альфред это даже не видит, только ощущает, — потом движется мелко вверх-вниз, у самого основания.
— Это хорошо, Альфред, — выдыхает он.

И очень скоро — слишком скоро — его движения утрачивают осторожность, становясь сильными толчками.
— Ну куда вы, не надо так, тише, тише, — умоляет Альфред, пытаясь удержать его, притормозить. — Медленней, — но Брюс не слушает. Он гладкий и жаркий, упоительный, Альфред чувствует его так отчётливо, точно между ними нет латекса — ему даже приходится проверить, на месте ли презерватив. Задев пальцами растянутый вход, Альфред вздрагивает, потом слепо льёт ещё любриканта — на себя, на него, о мой бог, какой же он…

Отросшие волосы Брюса липнут к его покрытой испариной коже, Альфред бережно отводит их со лба, потом с шеи, а другой рукой не может перестать трогать там, где Брюс сжимает его так крепко, где Брюс так полон им.

— Мальчик мой, — зовёт Альфред, отпуская его, более не направляя, подвластный ему полностью. — Сокровище моё. Единственный. — Брюс, уперевшись в него ладонью, скользит, надевается на него самозабвенно. — Что же ты делаешь со мной… Что вы со мной делаете.
— Альфред, Альфред, — Брюс захлёбывается его именем, становясь восхитительно громким, и, вздрогнув, запрокидывает голову. — Альфред!..

Брюс кончает ему на грудь, выжимая из Альфреда всё, до последней сладкой судороги.

Щёлкает завязанный узлом презерватив и шлёпается на пол.
По груди, прямо по шраму, свободно движется тёплая ладонь. Брюс то ли вытирает его, то ли втирает себя в него. Следом Альфред чувствует мокрые прикосновения языка.
— Теперь ты знаешь, как сильно, — ликующе шепчет Брюс. — Теперь ты чувствуешь. Всё хорошо? Ты был немного… — он тихо смеётся. — Ты был абсолютно не в себе. Мне понравилось.
— Мне без вас жизни нет, — глуховато отвечает Альфред. — Да её до вас и не было. Не позвольте мне хоть на минуту задержаться дольше вас на этом свете. Слышите? Если этот город погубит вас, я унесу его с собой весь, так и знайте.
— Ну, ну, — как-то совсем по-взрослому говорит Брюс, пытается сдвинуть Альфреда с места, уложить головой на себя, но потом, передумав, сам прижимается к его плечу.

— Что ты хочешь на Валентинов день?
— Он был вчера.
— Что ты хочешь на следующий Валентинов день?
— Я уже сказал, только что. На Валентинов день, на день рождения, каждый день. Ничего другого мне не надо. Поклянитесь мне.

Брюс берёт Альфреда за руку, переплетает его и свои пальцы в замок. В серебристом луче лунного света их ладони одинаково тёмные, одинаково белые, и не различить, на чьей тускло блестит золотое кольцо.

Notes:

Корвилья, Корвач, Дьяволецца — зоны катания в Санкт-Морице, на каждой своя система трасс. Дьяволецца, так называемая гора дьявольского очарования, находится дальше остальных.

%имя и %имя на дереве сидели — американская песенка-дразнилка, наподобие нашей «тили-тили-тесто, жених и невеста: «(Girl's name) and (boy's name) sitting in the tree, K-i-s-s-i-n-g!» [и далее про брак и детей]

Той ме обича с ръце (болг.) — Он любит меня своими руками.

«Блаженнее давать, нежели принимать» — Деяния святых апостолов, 20:1-38. В Библии этого нет.

Testis unus, testis nullus (лат.) — Один свидетель — не свидетель.

Контрданс — деревенский английский танец, предок кадрили. Я считаю, Альфред умеет и это.

Собачий остров, он же Доклендс — один из бедных районов Ист-Энда.

«Никто нас не любит, но нам наплевать» — гимн «Миллуолла», клуба родом из Доклендс. Основное их дерби — «Вест Хэм» (hammers, «молотки»), чей стадион находился на Грин-стрит. Одно из самых жестоких английских дерби в смысле градуса фанатской вражды.

Шутки, которые Альфред (по понятным причинам) не рассказывает Брюсу:
— Если вы окажетесь в одной комнате со львом, коброй и фанатом «Вест Хэма», и пистолетом с двумя пулями, кого вы пристрелите?
— Фаната «Вест Хэма», дважды.

— Чем отличается батут от фаната «Вест Хэма»?
— Чтобы прыгать на батуте, надо разуться.

Шутка про сотню в оригинале звучит так:
— Как называется сотня фанатов «Вест Хэма» на дне ущелья?
— Хорошее начало!

Татуировка свинки на лодыжке реально есть у Шона Пертви, актёра, играющего Альфреда.

Друзья детства Альфреда = друзья юности Шона, бывшие соучредители продюсерской компании «Natural Nylon». Ли — Джонни Ли Миллер (соответственно, Энджел — его первая жена, Анджелина Джоли), Большой Мак — Юэн Макгрегор, Дэйви — Дэвид Джуд Лоу (тред аргументов), Лайза — Сэди Лайза Фрост, бывшая жена Лоу, которой он изменил с Сиенной Роуз Миллер, которой в свою очередь изменил с Дейзи Райт, а потом заделал ребенка Кэтрин Хардинг. И имя упало с неба, но на иврите «David» значит «возлюбленный», «желанный».

«Мальчик оставит его ради революции» — отсылка к стихотворению «the boy i love left me for a revolution» юной английской поэтессы Элизабет Хьюер (перевод мой):

я думаю, ты
подожжёшь себя,
не успев понять,
что даже тебе
не покорить солнце.
 

бунтарство тебе к лицу,
как красный плащ
или блестящая позолота юности.

 
(боюсь, мы никогда не увидим,
идёт ли тебе
старость.

ты разбиваешь мне сердце.)

Carpe diem (лат.) — Живи настоящим.

Канадец, выигравший «Букер» — подразумевается Майкл Ондатже. Шутка-самосмейка в том, что вместо «Английского пациента» (от иностранца) Альфред читает «Почему мы не любим иностранцев» (от англичанина). Ах, этот ламповый островной шовинизм.

«Почему мы не любим иностранцев» и «Лайковые перчатки» — рассказы Джерома К. Джерома, первый юмористический, второй — о паре влюблённых, где женщина (предположительно служанка), долго не решаясь, открывает мужчине своей секрет, а тот бросает её из отвращения.

[сезон 3, серия 15]
Брюс: Что ты готовишь?
Альфред: Пастуший пирог.
Брюс: Опять?

Воскресный обед — английская традиция. Жареное мясо + картофель и другие овощи + йоркширский пудинг + подливка.
Пастуший пирог — по сути, запеканка из фарша, картофельного пюре и овощей. Фандомный мем.

Цугцванг — положение в шахматах, в котором любой ход игрока ведёт к ухудшению его позиции.

Ганимед — вечно юный троянский царевич необыкновенной красоты. Стал виночерпием на Олимпе. По некоторым версиям был любовником Зевса.

Юпитер — бог в древнеримской мифологии, схожий с Зевсом у древних греков.

Уроборос — свернувшийся в кольцо змей, кусающий себя за хвост, древнейший символ вечности.

Рекурсия — ситуация, когда объект является частью самого себя.

Платину открыли испанские конкистадоры и сочли подобием серебра, так что в буквальном переводе её название (исп. plata, «серебро» + уменьшительный суффикс) означает «маленькое серебро», «серебришко». Серебро широко используется в медицине. Золото традиционно ассоциируется с победой и матримониальными союзами.

«Пока ты меня любишь, мы можем голодать и скитаться бездомными. Пока ты меня любишь, я буду твоей платиной, серебром и золотом» — Джастин, господи прости, Бибер. Да, вы только что прочитали макси-сонгфик по Джастину Биберу. Mazel tov.