Work Text:
Ритмом – неравным, рваным – два сердца в груди.
(Кто узнает, кривится: «Уродство, вынь»).
Ты потому так крепко любишь людей;
Лучше б, наверное, было две головы.
…Страшным, похмельным сном – умирает мать,
Гарь с пепелищ, голодные стаи стрел.
Оля – хоть старшая – та не посмела взять
Сердце из маминых рук; только ты посмел.
Рокот войны двоился в твоих ушах,
Мама шептала: «Иванушка, уходи»,
Даже уже переставая дышать.
С этого дня ты не бываешь один.
Через пожары, десятки заживших ран,
Горькую юность твою – пять лихих веков,
Когда по капле, по камешку собирал
Мамины земли и земли ее врагов.
Пусть говорят, что с детства ведешь игру,
Что твоей алчности мира хватит едва;
Просто нужна была очень широкая грудь,
Чтобы в ней биться смогло не одно, а два.
Рядом с твоим, и злее, и веселей,
Мамино сердце – как дети в ладоши – бьет.
Сколько бы с горьких времен не минуло лет,
Не удивляешься, в зеркале видя ее.
Вспомнить смешно, как ходил на Москву Литва,
Клял самозванцем без имени, дикарем;
Сердце с тобой – а значит, и Русь жива.
Что до Литвы, тот сам теперь покорён.
Память твоя, как вражьи стрелы, остра;
Полно тревожить полузаживший струп.
…Много кто знает, как любит тебя сестра.
Мало кто знает, как ты любишь сестру.
Ты возвратился домой в один ясный день,
Руки сестричек, как стяги победные, сжав.
Младшей тогда, при всей ее красоте,
Не приготовил подарка лучше ножа.
Зряча, как ось прицела, твоя любовь.
У Синеокой пышны покровы трав.
Припоминая, сколько под ними врагов –
Диву даешься, как ты тогда был прав.
Если, ощерившись тысячами забрал,
Среди июня грянет опять зима –
Ты заслонишь плечом, как должен брат,
И утолишь беду, как мать должна.
Жарко, до боли, печет иногда в груди;
Больно – так больно, что еще за печаль!
Если придется однажды сквозь тьму идти –
Ты уже знаешь, чем ее освещать.