Chapter Text
Боль – фигуристов вечный компаньон
След их страданий от трудов никто не видит
Не знает, как искусство беспощадно
– Kwame Dawes, “On Beauty and Power”
На полной скорости взлетев в неудавшемся четверном сальхове и в четвертый раз рухнув на лед, Юра проскользил почти к самому бортику и едва в него не врезался. Выругался в воцарившейся тишине и насилу поднялся.
Когда он упал в первый раз, Яков на него вызверился за расхлябанную технику и за то, что он не следит за свободной ногой. Во второй раз Мила подъехала, обдав его вихрем ледяных крошек, ласково поддразнила и помогла подняться, а потом, подмигнув, подтолкнула прочь, пока Яков не успел оторваться от телефона и увидеть, что случилось. В третий раз Георгий окликнул все ли с ним в порядке с другого конца катка, где они с Виктором – два идиота – наверняка снова обсуждали, как это тяжко и невыносимо, когда возлюбленный живет на другом конце света. Виктор же оценивающе прищурился – и именно это подстегнуло Юру, погнало к последней, неудачной попытке, прочь от невысказанных вопросов, которые Виктор пока сдерживал, задумчиво прижав палец к губам.
Теперь он упал снова и в оглушающей тишине ему явственно слышались осуждение и приговор. Ни шепота не разносилось над катком, ни скрежета лезвий по льду. Полная тишина. Схватившись за бортик и пытаясь встать – неловко, словно впервые ступивший на лед глупый жеребенок, Юра чувствовал их взгляды. Он чертыхнулся себе под нос, просто чтобы хоть как-то нарушить эту проклятую, ненавистную тишину.
Только вот черта с два он станет стоять тут и ждать, пока кто-то отважится с ним поговорить.
Яков мог даже не произносить, что для него тренировка на сегодня окончена. Также Юре не хотелось слышать, как Виктор издевательски перечислит все, что можно было бы сделать лучше. Ему не нужны были скорбное сочувствие Гоши и глупая забота Милы. Пусть даже не смотрят на него сейчас и тем более с разговорами не лезут.
Он ринулся через весь каток к выходу, злорадно смакуя боль, пронзившую щиколотку и колено – будто поворачивал воображаемый нож в ране – но не позволил себе хромать. Проигнорировав попытки Якова его остановить, нахлобучил защитные чехлы на лезвия и потопал в раздевалку, не остановившись даже когда Виктор пробормотал за него какие-то оправдания и пошел следом.
Хватит рыдать у всех на виду. Довольно и того, как он расчувствовался, победив в финале Гран-при. Уж тем более никто не увидит, как он оплакивает свои неудачи – Юра давно себе пообещал, что больше такого не допустит. Оказавшись в раздевалке, он изо всех сил врезал кулаком по металлической дверце шкафчика и еще больше разозлился оттого что на ней не осталось даже вмятины. Упавшая на глаза светлая челка и тень от нее спрятали выражение лица, осталась видна лишь скривившая губы яростная, болезненная гримаса.
Выхватив из шкафчика сумку, он неуклюже плюхнулся на скамейку. Расшнуровал коньки, снял, сунул ноги в кроссовки. Торопливо провел рукой по глазам. Рывком собрал волосы в хвост, затянув его слишком туго – но так даже лучше, как раз голова начинает болеть, вот и пускай. Отвлекает от пронзительной боли в колене, саднящих ссадин на сбитых локтях и наливающихся на бедре синяков. Не позволив себе проверить, где еще насажал синяков, он снял тренировочные штаны и натянул джинсы. Но как бы ни хотелось ему как можно быстрее оказаться подальше отсюда, сначала пришлось поухаживать за коньками: сменить жесткие чехлы на мягкие, чтобы лезвия не заржавели, аккуратно уложить коньки в сумку, а уже потом одеться в нормальную одежду, чтобы на улицах остаться неузнанным. Повстречайся ему сейчас какие-нибудь приблудные «Ангелы», Юра бы не сдержался и вызверился на них по полной, но дурное обращение с поклонниками не пойдет на пользу его доходам, и особенно такого нельзя допускать теперь, когда все и так оказалось под угрозой.
Он не хотел ни с кем говорить и попытался донести до всех максимально четко, чтобы его оставили в покое. Разумеется, придурки не вняли предупреждению. Когда появился Виктор, Юра не поворачиваясь почувствовал на себе его взгляд, даже скорее, чем услышал звук закрывающейся двери. Сам не понял, как узнал, что это именно Никифоров – просто узнал.
– Отвали, старый ублюдок, у меня нет настроения выслушивать твои бредни.
– К счастью, у меня нет настроения тебя ими занимать, – само собой разумеющийся, непререкаемый тон Виктора совершенно не вязался с обожаемым прессой образом добродушного идиота.
Виктор тоже начал переодеваться, а с коньками обращался так бережно, будто те в самом деле были золотыми. Взглянул, как Юра наматывает шарф на шею, пряча половину лица, и не пожелал понять, что так тот хотел прекратить разговор.
– Я недавно заметил, что ростом ты почти сравнялся с Юри.
– Ну и чего теперь? Хватит уже через слово вспоминать своего дурацкого бойфренда, будто всем есть до него дело. Оставь меня в покое. Тебе еще часа два тренироваться, вот и иди. Если не хочешь опозориться сам и своего поросенка опозорить на чемпионате мира.
Иногда, выплевывая оскорбления, Юра одновременно замечал и собственные опасения – что вот-вот он зайдет слишком далеко, скажет что-то непоправимое и в результате кто-то уйдет из его жизни навсегда. Но в этот раз он грубил намеренно, желчно цедил каждое слово, желая уязвить Виктора так же, как тот нечаянно уязвил его самого.
Виктор тихо хмыкнул, не поддаваясь на провокацию и не подавая виду, что Юре удалось задеть его за живое. Лишь чуть поджал губы, так что не поймешь – смеется он или сердится, но ясно, что осуждает. Юру все это достало. То, что Виктор вечно лезет куда не просят, его молчание, его слова – вообще все. Прямо сейчас ему просто хотелось, чтобы все оставили его в покое и лучше было убраться поскорее, пока Виктор до него не докопался, или сам он не ляпнул что-то непоправимое.
Взгромоздив сумку на плечо, он торопливо развернулся, взмахнул светлым хвостом и направился к выходу.
– Яков запретит тебе выступать и не посмотрит на твои победы, – слова Виктора остановили его у самой двери, пригвоздили к земле своей неумолимостью. Виктор же как будто не заметил – но заметил, конечно же – он знал, что теперь Юра не уйдет, пока не дослушает. – Он и меня в свое время пытался придержать, а я тогда уже продвинулся дальше, чем ты сейчас.
Юра и сам прекрасно все понимал, сам считал каждый чертов раз, когда касался льда, приземляясь, или ошибался в зале, но слышать подтверждение своих страхов от Виктора было жутко.
– И он будет прав, кстати. Для твоего же здоровья будет лучше пока приостановиться. Яков хороший тренер и он оценивает эффективность команды в целом. Он сделает ставку на то, что мы с Гошей сможем соревноваться по крайней мере еще год, а тебя тем временем заставит вернуться к самым основам и как только ты придешь в норму, доказать, что дальше ты справишься.
В отличие от своего японского тезки, Юра не был склонен к панике. Дверь перед собой ему мешали разглядеть едва сдерживаемые слезы ярости, а вовсе не переполняющая тревога. Но его оглушил заполошный стук собственного сердца, которому вторила предательская мысль, что если остановиться сейчас – ему конец. Он только что пережил ошеломительный дебют, добился величайшей в карьере победы и наконец-то привлек внимание спонсоров, заработав достаточно, чтобы обеспечить себя с дедом на несколько месяцев. Если сейчас взять тайм-аут, о нем забудут, а публика начнет задаваться вопросом – сможет ли он вернуться вообще.
– Ты-то что об этом знаешь? – слава богу, страх удалось спрятать за резкостью и вызывающим тоном. Но оба они понимали, что спрашивает он всерьез, а за сарказмом кроется просьба. В целом мире только Виктор Никифоров был способен распознать самоубийственную жажду свершений, потому что сам отдал двадцать лет жизни всепоглощающему желанию быть первым и на виду.
– Знаю достаточно, – Виктор положил руку Юре на плечо, сжал, успокаивая. Не вынуждая повернуться, не вынуждая признать собственную слабость. – Я же сказал – Яков лишь пытался меня придержать, – он прошел мимо, открыл дверь и оглянулся, словно приглашая за собой.
В сердце у Юры вспыхнула надежда, такая же яростная и горячая, как и недавний гнев. Он последовал за Виктором.
Виктор с головой ушел в обустройство их с Юри семейного гнездышка. Он понимал, как смешно это звучит и что сам он смешон тоже, но ничего не мог поделать. Юри должен был приехать через два дня, и каждая прибывающая коробка с его вещами была залогом их будущей совместной жизни. Они расстались слишком скоро после недопонимания в финале Гран-при – ради участия в национальных чемпионатах – и с тех пор не виделись. Провожая Виктора домой, готовиться к возвращению к соревнованиям, Юри подарил ему кольцо, поцелуй и обещание, что вернется в Хасетсу лишь чтобы отправить вещи, получить визу и собрать необходимые для проживания в России документы.
Виктор знал, что они обязательно встретятся снова, но прошел уже целый месяц с тех пор, как он поправлял смущенному Юри очки, целовал его, ласково его обнимал. С тех пор, как своими глазами, а не на экране компьютера видел, как Юри краснеет и запинается, и мог проследить за заливающим его щеки румянцем пальцами или губами. Через разделяющие их полсвета и несколько часов разницы во времени он смотрел, как Минако заняла его место рядом с Юри на чемпионате Японии, как натянуто Юри улыбался в камеру и коротко отвечал, как его снова начала обуревать тревога и Минако не могла помочь. За всю свою карьеру, даже с разъезжающими по всему свету друзьями-фигуристами он не чувствовал разделяющее их расстояние так остро.
Поэтому каждая прибывающая из Японии коробка с вещами была подарком – кусочком самого Юри. Они постепенно заполняли пустоту в доме Виктора так же, как вскоре сам Юри заполнит пустоту в его жизни. Ночами Виктор жадно распаковывал эти коробки и их содержимое помогало осознать, сколько стерильного, безжизненного пространства было прежде в его доме. Его лофт прекрасно подходил для фотосессий, показных вечеринок, был очень функциональным и неживым. Простые строгие линии, переизбыток белого – словно свежая ледяная крошка – холодный фон и обрамление для хозяина.
Но для Юри дом хотелось сделать уютным. Да, его квартире не сравниться с тем, к чему тот привык в Хасетсу, но когда они с Юрой вошли и Виктор присел поздороваться с Маккой, он знал, что Юра заметит разницу. Иногда, перед ранними рейсами, мальчик ночевал у него в гостевой комнате и знал, какой была обстановка прежде чем Юри поселился у Виктора в сердце. Сам Юри скорее всего никогда не узнает, сколько всего Виктор изменил, чтобы освободить пространство для их отношений, но у Юры все это происходило буквально на глазах.
В квартире до сих пор пахло краской и древесной пылью. Новая обстановка казалась приветливее, бамбуковый пол под ногами ощущался гораздо теплее плитки. На спинку дивана был наброшен мягкий плед – Виктор погладил его, проходя мимо, чтобы выпустить Макку на террасу. Металлические жалюзи спрятали за шторами, уложили мягкие коврики так, чтобы натруженным ногам было приятно по ним ступать. Присланные Юри книги он расставил на полках, где прежде красовались доставленные в комплекте с мебелью вазы и статуэтки. Диски с фильмами и игровая приставка Юри расположились рядом с остальной электроникой. На полки же Виктор поставил несколько распечатанных с телефона фотографий в рамочках, а награды и медали Юри с гордостью поместил рядом со своими, специально оставив место для новых, как вызов им обоим.
– Разувайся и иди переоденься, я сейчас вернусь.
– Ну ты и размазня. Ты все это ради него устроил?
Как просто было бы кивнуть, согласиться, притвориться бескорыстно-заботливым бойфрендом, стремящимся угодить малейшему желанию возлюбленного. Или добродушным богачом, которому захотелось побаловать любовника. Но Виктор задумался, отвернулся от занимающейся своими собачьими делами Маккачин и покачал головой:
– Нет, – улыбнулся он. – Не только ради него. Ради себя тоже. Ради нас.
Он стал счастливее, чем был раньше. Тоска по Юри пройдет, как только тот приедет. Она не похожа на прежнее беспросветное, отчаянное одиночество. Виктор хотел сделать счастливым и Юри. Пусть они вместе совсем недолго, но даже такая малость уже его изменила, глупо это отрицать. Счастье ощущалось совсем рядом, стоило лишь протянуть руку – и теперь Виктору хотелось дом и супруга, хотелось прожить с Юри всю жизнь и сберечь его любовь. Ради этого он был готов приложить все силы, как делал всегда, безо всякого стыда и стеснения.
Как обычно, Юра презрительно фыркнул, притворившись, что любая симпатия ему невыносимо противна:
– Проехали, – отвернулся и направился прочь, разглядывая новую обстановку.
Виктор заметил, что он хромает – и это напомнило ему, зачем они здесь. Он не любил видеть спортсменов травмированными, а травмы товарищей вообще воспринимал как личное оскорбление.
– Переоденься, – строго велел он. – Твоя тренировка еще не окончена. Если не станешь слушаться – все бесполезно, толку от тебя не будет.
Часть сознания Юры, привыкшая слушаться тренера даже вопреки собственному нежеланию, призывала послушаться. Но вот то, что Виктор почти что назвал пострадавшего товарища бесполезным – это уязвляло.
Виктор и сам, едва вымолвив это, понял, что был слишком резок.
Несмотря на очевидные различия, чем-то Юра напоминал Виктору его самого. У них было похожее детство, они оба прошли жесткий русский конвейер взращивания чемпионов. Оба полностью посвятили себя спорту, чтобы стать чем-то большим, чем прежде. Оба взяли от спортивной школы все возможное, но отказались подчиняться авторитетам. Оба плохо реагировали на попытки принуждения.
Строгий режим спортивной школы «Самбо» темпераментному и упрямому Юрию Плисецкому подходил плохо. Но, как и Виктор, Юра был детищем российской Федерации фигурного катания. Они оба были обязаны каждый своей академии всем, чему научились, попав туда детьми и до момента, когда их взял к себе Яков. Они до сих пор отдают этот долг, благодарно отзываясь о начале своих карьер, как и положено примерным спортсменам.
В «Динамо» вся жизнь Виктора была расписана по часам и контролировалась – уроки, диета, общение, сон, и особенно тренировки – с тех пор, как там заметили и оценили его потенциал. То же произошло с Юрой в «Самбо». Остальные фигуристы превратились для них в соперников, едва они ступили на лед. Продвинуться вперед можно было только побеждая, все прочее считалось провалом.
Пусть Яков суров и требователен, но он никогда не стремился сокрушить их дух, выжать их досуха, как было в академии – и за это Виктор искренне его любил.
Когда же последствия того, как его растили, вдруг давали о себе знать в общении с другими – этого в себе Виктор не выносил. Из-за них он безжалостно заставлял Юри работать, до синяков и кровавых мозолей, лишь бы довести дорожку шагов до совершенства. Из-за них Юри вздрагивал, когда Виктор его отчитывал. Из-за них Виктор жестоко пристыдил Юри за его вес, чтобы быстрее довести до пика формы – и сам себя потом ненавидел. Из-за них он только что жестоко уколол Юру за травму, едва почуяв его слабость.
Оба его Юры не заслужили такого отношения. Поэтому Виктор очень старался стать лучше, иногда даже слишком им потакая в попытке извиниться. Вот и сейчас он постарался смягчить эффект от своих неосторожных слов хотя бы тоном, пока Юра не обиделся всерьез и не ощетинился:
– Если хочешь, я научу тебя, что нужно делать, чтобы снова нормально приземлять прыжки, и Яков оставит тебя в покое, пока ты не придумаешь что-то более подходящее.
Он впустил Макку обратно и ушел, спиной чувствуя пристальный взгляд мальчика. Только в спальне позволил себе расслабиться. Здесь присутствие Юри чувствовалось сильнее, чем во всей остальной квартире. Его одежда была развешана и разложена по ящикам в шкафу, как будто он жил тут уже не первый год. Его одеяло из Ю-топии небрежно брошено посреди кровати – Виктор спал с ним в обнимку, пока рядом не было самого Юри. Стол – единственный предмет мебели, доставку которого Юри оплатил – поставили у окна, выходящего на прибрежный парк. Виктор специально заказал подходящий стеллаж, на котором разместились фотоальбомы, книги, школьные призы и всякие мелочи – все, что Юри аккуратно упаковал и прислал из Японии. И еще осталось место для всего, что он привезет с собой: пустое изголовье на кровати для его подушки, пустой ящичек в ванной для его банных принадлежностей, тумбочка с его стороны, чтобы положить очки и телефон.
– Еще два дня, – напомнил Виктор сам себе и грустной Макке, оглядев комнату и стараясь подавить абсурдную тоску из-за отсутствия Юри там, где его прежде не было.
Юри, наверное, сейчас прощается с родными и друзьями в Японии. Или уже садится на поезд до аэропорта в Фукуоке. Виктор его дождется. Скоро начнется новый этап их жизни здесь, в Петербурге. А где они захотят жить на пенсии – неважно. Главное, что вместе.
Но сейчас лучше было не мешкать. Одному богу известно, что учудит Юрочка, если оставить его одного надолго. Пока Виктор рылся в шкафу, Макка обнюхала смутно знакомую одежду и тихонько заскулила. Даже Виктор чувствовал, что теперь тут пахнет Юри – его кондиционером для белья и особенно им самим, от любимых вещей.
– Знаю, малышка. Я тоже соскучился.
Он вытащил тканевый ящик, порылся в его содержимом, выуживая необходимое и отправился искать своего юного гостя, пока тот не нашел неприятностей на свою голову. Только в кухню заглянул по пути, насыпать корма Макке.
Он нашел Юру в студии, застал прямо посреди прыжка и успел увидеть, как подогнулись его колени при приземлении – тот чертыхнулся и схватился за станок, чтобы устоять. Прима-балерине, какую сотворила из него Лилия и талантливому фигуристу, которого знал Виктор, ничего не стоило выполнить такой прыжок. Тем более на полу – должно быть легче легкого. Заметив замершего в дверях Виктора, Юра выпрямился, дерзко вскинул голову и взглянул на него с вызовом.
– Это было ужасно, – радостно улыбнулся тот, не помышляя избегать конфронтации.
– Да пошел ты, – рыкнул Юра, уселся на тренажерную скамью и скрестил руки на груди –идеальное воплощение обиженного подростка, хотя он очень старался притвориться, что таковым не является.
– Такой юный и уже такой грубиян, – поддразнил его Виктор и разложил все, что принес, на столе возле двери.
Благодаря окнам во всю стену комната была очень светлой, а из-за прозрачной тюли даже скромное петербуржское солнце казалось теплым и приятным. В этой ненужной третьей спальне Виктор с самого начала сделал спортзал, но деревянные полы, зеркальную стену и балетный станок добавили совсем недавно, во время ремонта. В Петербурге у Юри не будет круглосуточного доступа в студию Минако, поэтому Виктор постарался обеспечить ему замену – освободил достаточно пространства для танцев и прыжков. Тренажеры – не сказать, чтобы любимые, но часто используемые – пришлось передвинуть. Для этого снесли стену и убрали кладовку. Комната стала длиннее, а границы между балетным и спортивным пространством теперь обозначали оставшиеся несущие колонны. Виктор сам себя убедил, и как тренера и как соперника, что им с Юри пригодится возможность как следует потренироваться дома.
Даже насупленный и хмурый Юра выглядел очень привычно в обстановке, в какой публика обычно не видит фигуристов, но к которой и Виктор с Юри точно так же были привычны. В Викторе снова проснулось желание увидеть, как он сможет воспитать это многообещающее юное чудовище, чтобы запечатлеть след своих напутствий в каждом его прыжке, в каждом шаге, на все последующие годы соревнований, что простираются перед этим ребенком. Он понимал, что в нем говорит эго, тщеславная жажда оставить после себя достойное наследие. Он хорош, но хватит ли его мастерства ему самому и Юри, когда он вернется на лед? Нельзя рисковать еще и Юрой, особенно сейчас, когда у парнишки и так не все гладко. Пока нужно помочь ему снова встать на ноги.
– Ты был у врача?
Презрительная гримаса стала ему ответом. Можно было не спрашивать.
– Разумеется не был, – со вздохом он покачал головой. – Я сказал Якову, что у тебя болезнь роста. Сомневаюсь, что его удалось убедить, но поскольку это отчасти правда, я надеюсь, на какое-то время это объяснение его удовлетворит. Особенно если ты научишься следить за своим состоянием, чтобы к двадцати годам не покалечить суставы. Я тебе помогу, но врачу показаться придется. Если я хотя бы заподозрю, что ты пренебрегаешь собственным здоровьем и можешь себе навредить, то сам тебя за шкирку с катка вытащу. Понял? – он поглядел на Юру очень серьезно, стараясь донести мысль, что готов помочь ему преодолеть временные трудности, но ни в коем случае не собирается ставить под удар его здоровье.
– Никто не должен узнать, – непререкаемо заявил Юра в ответ. В глазах его горела несвойственная возрасту решимость. – Если ты проболтаешься, я тебе задницу надеру. Они все только и ждут моего провала, гиены проклятые. Я не позволю им почуять мою слабость.
Как бы ни хотелось Виктору успокоить мальчика, он не мог. В том говорила не паранойя и не уязвленная гордость. Они оба видели, как рушатся карьеры спортсменов. Виктору за всю его бытность на льду не просто везло – он умело манипулировал интересом прессы и потому в посвященных ему статьях лишь дважды говорилось о травмах, да и те быстро превратились в истории о его несокрушимой воле. Все остальное – мелкие трещинки, растяжения, ушибы – он от публики скрывал, чтобы не стать пугающим примером того, как тяжелы нагрузки профессиональных спортсменов. Виктор был намерен приложить все силы, чтобы и Юра не стал таким примером, как бы тот ни бунтовал.
К сожалению, с Юри он опоздал – журналисты прознали о тревожной натуре Юри задолго до их знакомства и теперь жадно следили за ним перед любыми соревнованиями, стараясь уловить малейший признак слабости, подхватить и раздуть слухи о его неудачах, усталости, плаксивости, проблемах с весом, занудно анализировали каждую позу, чуть ли не из пальца высасывая немыслимые спекуляции.
Сейчас Виктор уверенно направлял их внимание сам, отвлекая его на себя, позволяя мельком увидеть их с Юри отношения – давая прессе другой фокус и более привлекательный угол зрения. Но Юри – его будущий супруг, с ним Виктор мог поделиться своим блеском. С Юрой так не получится. Чтобы уберечь его от ненужного внимания журналистов, он мог предложить лишь правдоподобную историю. Наверное, лучшей защитой будет научить его правильно заботиться о себе и разумно все планировать.
– Я не стану врать Юри даже ради тебя. В остальном – поступай, как считаешь нужным. Хочешь глупить – на здоровье.
Непонятно, удовлетворил ли Юру такой ответ, но другого у Виктора не было.
Он вставил вилку в розетку, размотал шнур. Присел перед мальчиком, нахмурился, легонько постучал пальцем по его колену и вопросительно приподнял бровь. Юра неохотно кивнул, соглашаясь что да, проблема в этом.
– И давно? Только не ври, я все равно пойму.
– С Ростелекома, мне кажется. Но тогда все было не так плохо. Просто немного болело во время катания или тренировок в студии. Хуже стало недели две назад. Но все равно терпимо, пока я не начинаю выкладываться по полной, – объяснил хмурый Юра, не желая признавать слабость даже наедине.
Виктор присвистнул. Мальчик едва заметно приосанился, довольный, что ему так долго удалось скрывать боль и выиграть золото Гран-при, и побить викторов рекорд.
Вот дурачок.
– Повезло, что ты связки не порвал, – безжалостно осадил его Виктор и, не обращая внимания на юрино оскорбленное фырканье, похожее на шипение сердитого котенка, аккуратно закатал ему штанину, обнажив изящную лодыжку, худощавую икру и чуть припухшую жеребяче-угловатую коленку. Юра позволил рукоприкладство без возражений. Не потому что настолько доверял Виктору, просто как любой фигурист привык к полному отсутствию ощущения личного пространства, оттого что их вечно трогают, тыкают, осматривают, выстраивают в позы, поправляют им позы, одевают и вообще обращаются как с куклами, и на катке и в студии.
Виктор с трудом подавил вдруг вспыхнувшее желание защитить его – при всей своей колючести Юра был до странности хрупким. Наверное, вот что значит иметь младшего брата, которого одновременно хочется уберечь от вреда и придушить.
– Ты сильно подрос за этот год. Любому бы стало сложно, спортсмену особенно. В мою бытность юниором я сначала был ниже тебя, но за год вымахал вон в кого, – он красноречиво помахал на себя рукой и встал во все свои метр восемьдесят. – Тоже слишком быстро, так что баланс сбился напрочь. Вот это мы и скажем, если кто-то прознает, что у тебя проблемы. Но когда стало ясно, что мои колени не выдерживают нагрузки от прыжков, я все-таки пошел к врачу. Потому что я не самоубийца, как некоторые.
Юра сердито прищурился, но перебивать не стал.
– Но к врачу не из списка Федерации, чтобы он не настучал Якову. Мне тогда сказали, что с болезнями роста поделать ничего нельзя, посоветовали взять год отпуска, дать телу покой, чтобы связки и суставы успели нормально окрепнуть – и уже потом выяснять, смогу ли я вернуться к тому, на чем остановился. Сказали, это болезнь Осгуда Шляттера, типичная для молодых спортсменов. Хотя называть это болезнью – слишком драматично, как мне кажется. Она проходит, как только вырастешь. За несколько месяцев, максимум через год. Но к тому времени я уже вкусил сладость победы и не мог остановиться. Я справлялся, согревая связки теплыми компрессами перед каждым выступлением, чтобы они размягчились, – Виктор продемонстрировал Юре обернутую вафельным полотенцем электрогрелку и положил ее ему на колено. Тот поморщился и передвинул грелку туда, где болело сильнее. – Плюс упражнения на растяжку связок и четырехглавых мышц перед выходом на лед. После выступления – компресс со льдом. Ментоловая мазь на ночь.
– И Яков тебе так запросто это позволил, – скептически-недоверчиво хмыкнул Юра, вызвав у Виктора очередной приступ добродушного недоумения – что в этом человекообразном клубке противоположностей порождает у него такую симпатию, и в то же время радость, что они с Юри будут рядом, чтобы помочь, как бы юное дарование ни сопротивлялось их поддержке.
– Конечно нет. Я скрывал это от Якова, от прессы и от всех остальных, – самодовольно ухмыльнулся Виктор. – Ты не первый его «особый случай». Я тут шороху наводил еще когда тебя на свете не было.
– Признал наконец, что ты старый хрыч.
Виктор обиженно поджал губы, но возразить было нечего – тут мелкий поганец его уел. А как обрадовался-то. Мог бы и не напоминать, что годы летят. Иногда Виктор чувствовал это особенно остро, когда немело правое плечо или начинало подергивать большой палец на левой ноге, или давали о себе знать остальные мелкие травмы. Когда Юра родился, Виктор уже выигрывал юниорские медали. Краснолицый крикливый младенец Плисецкий тогда еще знать не знал, что тоже попадет в эту мясорубку и будет вынужден с боем продираться на пьедестал.
– Пятнадцать минут греешь, пятнадцать минут растяжка, потом тренировка. После – пятнадцать минут холодный компресс. Побыстрее найди врача, с которым сможешь посоветоваться. Ищи онлайн. Потом поговори с Яковом и подумай, что ему сказать, чтобы он пустил тебя на европейский и мировой чемпионаты, и ты смог забить себе место на Олимпиаде.
Юра фыркнул в знак согласия, растянулся на скамье, осторожно выпрямив ногу под грелкой и свесив голову с другого конца – светлый хвост чуть не мазнул по полу. В зеркало Виктор видел, как он закрыл глаза, задумался, попытался набраться храбрости, но не сумел – и выдавил совсем не то, что собирался:
– Но ты не жил с ними, с Яковом и Лилией.
Стоит ему один-единственный раз запороть прыжок или не устоять на пуантах, после того, как Лилия лично его вымуштровала – она узнает правду. Стоит Якову заметить, как он хромает – все пропало. Не видать ему ни европейского чемпионата, ни мирового, и может даже Олимпиады, если спонсоры или Федерация усомнятся в его состоятельности.
– Не жил, – согласился Виктор, выжидая – сможет ли Юра попросить сам. Размышляя – стоит ли его вынуждать. Он прекрасно знал, о чем тот думает. Парнишка был довольно предсказуем и далеко не так крут, как воображал. Может и правда стоит дождаться, пока он сам попросит? Может это чуточку расшатает стены, что он воздвиг вокруг себя, стараясь защитить свое эго. Но вдруг это непоправимо нарушит его деликатный внутренний баланс? Сердца фигуристов такие хрупкие… Виктор уже достаточно сумятицы внес в его мысли, хотя и из лучших побуждений.
Ему вспомнились тепло-карие заплаканные глаза и хриплый от всхлипов голос, эхом разносящийся по пустой стоянке.
Идея, к которой он пытался подвести парнишку сейчас, пришла ему в голову довольно давно. Уже несколько лет назад Виктору захотелось взять его под крылышко. Потом, в Хасетсу, ревность Плисецкого к тому, что у Юри есть дом, семья и внимание Виктора, стала очевидной всем, кто не поленился обратить на него внимание. Когда же Юко упомянула воспитательные методы Лилии, даже Юри заговорил о том, что, возможно, «Юрио» больше подошла бы более спокойная обстановка, меньше напоминающая муштру.
Виктору казалось, он знает, как Юри велел бы ему поступить в этой ситуации. Юри добрее него, так что даже к его невысказанным словам следовало прислушаться. Виктор же всегда был немного отстраненным, а его добродушие – слегка безличным. Неосознанная защита человека, вознесенного высоко на пьедестал и опасающегося падения. Недавно он начал пытаться это в себе преодолеть, пытался научиться находить общий язык с людьми. Пусть сейчас он целиком посвятил себя Юри, но может, протянув руку помощи Юре и убедившись, что парнишка не сотворит с собой чего-нибудь непоправимого, поддавшись глупой гордости…
Будет здорово иметь это чудовище под боком. Он так забавно на все реагирует.
– Разумеется, ты будешь жить с нами! – улыбнулся Виктор от уха до уха, честно и искренне, втайне ожидая – какой будет реакция? – и не давая себе возможности передумать.
– Чего?!