Chapter Text
- Стоп, - сказал Фред, приподнявшись в режиссёрском кресле. – Ради всего святого, Хелен, отпусти эту чёртову швабру, что ты с ней делаешь, ты же горничная, а не стриптизёрша!.. Энди. Энди, заткнись, просто заткнись, должны быть пределы у импровизации. Кто ответственный за разворот сцены? Переделать к чёртовой матери. Слушай, ты, МакАвин…
- МакЭвой.
- Неважно, просто не крутись так в кресле. Ты можешь сносно сидеть? Твой герой переживает внутреннюю трагедию, он замер от ужаса, всё расползлось в хаосе, а ты елозишь, как баба на иголках… Фассбендер!
Майкл спасительно вскинул голову, надеясь на завершение репетиции, и даже в предвкушении оттянул снобскую бабочку от воротника рубашки – по обыкновению прохладный зал сегодня утонул в духоте.
- Фассбендер, будь добр, прогони монолог ещё раз. Вы не сработались.
Не сработались? Да провались всё пропадом, чёртов монолог будет сниться ему во сне. Спектакль в этот раз рождался медленно и мучительно, выматывая до донца и повторяя себя самого. Старая труппа, привычная Майклу, в этом сезоне разбежалась на заработки в кино, и Майкл и сам бы ушёл, сценарии предлагали сносные, но экспериментальная пьеса показалась очень недурной, да и мотаться у камеры поднадоело.
Театром он не то что был неизлечимо болен. Скорее хронически хандрил лет пятнадцать подряд, ещё со времен колледжа. Если подумать, то сносная жизнь как раз и началась с театра – полная, терпкая, сочная, заставляющая проживать секунды, – и без театра спустя месяцы становилась пустой, как бутылка пьяницы.
- Фредди, – сказал он вслух, стараясь выдать раздражение за сердечность. – По-моему, сегодня толка уже не будет. Может, начнём сворачиваться?
Режиссёр поморщился, как от зубной боли. От этого на суховатом нервическом лице против воли владельца проступила приторная натянутая улыбка, по которой Майкл живо и моментально прочёл весь разброс эмоций.
Ах, ну разумеется, Майкл Фассбендер, имя на миллион, фотосессии в GQ, что ж тебе в Америке не сидится? Думаешь, раз дорвался до Берлинариума, так и репетиции можешь срывать когда вздумается?
Майкл даже прищурился, выжидая поток красноречия, но тут глуповатая Хелен наконец выпустила из рук швабру горничной, задела задник и умудрилась чуть не снести стол. Парень в кресле тут же кинулся ей помогать, что-то бормоча и от усердия подскакивая на месте, и вся прелесть момента махом выветрилась.
Даже жалко стало – давно пора поставить точку в потоках ядовитой зависти Фредди. Если Майкла и бесило что-нибудь в театральных работах, то именно это – тотальная, сумрачная, замаскированная снобизмом зависть менее успешных господ, всю жизнь околачивавшихся на подмостках провинциальных театров, чтобы к пенсионному возрасту наконец доехать до лондонских сцен и истекать ядом уже там, всякий раз разыгрывая одну и ту же пьесу «Как выдать бездарного немолодого актера за экспериментального перспективного режиссёра».
Акт первый: заманить хоть сколько-нибудь удавшегося коллегу в постановку и заставить его потакать каждой не в меру идиотской прихоти, как первокурсника школы искусств. Третий звонок, свет, занавес, поехали.
…Нет уж, спасибо, наелись.
- Ну так что? – спросил он с нажимом, снимая бабочку. Энди, инициативный малый из второй труппы, вечно забывающий текст, уже без стеснения обмахивался листками с пьесой, и не думая вчитываться. – Идём по домам?
- Какие дома, - взбеленился режиссёр. – Фассбендер, ты соображаешь? У нас ещё конь-то не валялся.
- Фредди, - ласково сказал Майкл, стряхивая с плеч сюртук. – Мой трудовой договор прозрачен, как отчёты театра налоговикам. Я работаю с девяти утра до пяти вечера, исключая дни спектаклей. Сейчас восемь пятнадцать. Какие вопросы?
- Ты не хуже меня знаешь, что искусство…
- Что, опять оно? Да что ж такое, чуть что – сразу высокие материи всплывают где ни попадя, - отозвался Майкл, сетуя. Парень с дурацкой фамилией МакЭвой, сидящий в кресле чуть поодаль, хохотнул, нарушив напряжённую тишину.
- Ладно, - со скрипом сказал Фредди. – Но завтра утром, в восемь утра…
- В девять.
- Что?
- По моему трудовому договору, - повторил Майкл, - в девять.
- Что ж ты на юриста не пошёл?
- Сам жалею. Впрочем, проехали. Всего хорошего, ребята, увидимся завтра.
Гримёрку ему выделили личную, в разрез с принципом всеобщего равенства – не то чтобы Майкл был против этого принципа, но сейчас искренне порадовался, что вышло избежать толкотни в общей раздевалке. Сюртук уместился в реквизитном чехле и отправился в шкаф, бабочка спряталась в тумбе, неудобные остроносые ботинки – под столом. Будь проклята манера Фредди проводить половину рядовых репетиций при полном параде: мол, так актёры лучше вживаются в роль. Почему вживаться в роль обязательно именно в тряпках, насквозь пропахших нафталином, Майкл так и не понял, но спорить ещё и из-за этого – увольте, себе дороже.
Пока курил и перебрасывался парой слов с охранником театра, все уже почти разбежались. Машина стояла в дальнем конце парковки, освещённая тусклым светом фонаря, и её чёрный глянцевый бок обещал спокойный вечер без происшествий.
В теории.
На практике же, стоило Майклу об этом подумать, кто-то тут же окликнул его со спины.
- Эй!
Майкл предпочёл не услышать и прибавил шагу.
- Эй, - повторили ещё громче, и к голосу прибавился звук торопливых шагов. – Майкл!
Не дойдя до машины, он раздосадованно обернулся и уставился на потёртую фетровую куртёшку затрапезного вида, явно большую своему хозяину. Куртёшка неслась ввысь, и где-то на уровне поднятого воротника заканчивалась головой, такой же встрёпанной, как куртка.
Парень подошёл поближе, и тусклый фонарь высветил его бледное лицо: угловатое, с синими глазами и полоской неожиданно ярких губ. Новенький, вспомнил Майкл. По фамилии МакЭвой. Парадоксально – главная роль.
- Тебе в какую сторону ехать?
Майкл назвал квартал.
- Мне по дороге, - обрадовался парень. – Не подвезёшь? Все наши уже уехали. Я б на метро рванул, но дубак же.
Майкл ещё раз пробежался взглядом по куртке, отметил оторванную пуговицу под воротом и мысленно согласился: это верно, в такой амуниции что угодно будет дубаком.
- Ну садись.
Парень сел. В тепле его разморило, он зажмурился, развалился на сиденье и устроился так, что коленом на каждом повороте непроизвольно задевал Майкла. Или произвольно – чёрт его разберёт.
- Я смотрел все твои фильмы, - наконец сказал он после пяти минут молчания.
- Главное, чтоб не сериалы, - ответил Майкл.
- И сериалы тоже, - кивнул МакЭвой. – Круто работаешь.
- Спасибо, - поблагодарил Фассбендер. – А ты что, учишься?
- Закончил. Королевская академия в Шотландии.
Ну конечно, подумал Майкл. С таким акцентом можно было бы и не пояснять.
- Как в труппу попал? – спросил он, лишь бы хоть что-то спросить, в мыслях уже открывая дверь квартиры и заваливаясь спать.
- Пробы на роль прошёл, - пожал плечами парень. – Просто так, из интереса. Я вообще-то хорошо играю, просто ты ещё не рассмотрел.
Вот наглец, подумал Майкл. А по виду и не скажешь: никакой тебе кичливой протестности. Парень как парень, года двадцать два, поношенная одежда, живая мимика, нетерпеливое ёрзанье на месте. Ну, разве что глаза выдают: жадные, ищущие, всюду пытающиеся заглянуть. Они ехали от силы минут семь, а МакЭвой уже освоился в машине так, будто бы в ней родился.
- Это тебе преподаватели сказали, что ты хорошо играешь? – не удержался Майкл.
- А ты, я смотрю, считаешь себя большим знатоком, - легкомысленно сказал МакЭвой.
- Нет, - возразил Майкл. – Это ты меня им считаешь.
- Старые работы у тебя не очень, - спокойно сказал МакЭвой. – А новые ничего. Ты с годами выкладываешься больше. Здорово наблюдать, когда такое происходит. Движение какое-то, смена привычек. Издержки профессии, когда все видят, что с тобой происходит с годами. Думаешь, это плохо?
Он псих, подумал Майкл.
- Думаю, что ты слишком много на себя берёшь для недавнего выпускника академии искусств.
- Да ладно. Ты мне просто нравишься.
- В каком смысле? – без задней мысли поинтересовался Майкл.
МакЭвой флегматично пожал плечами.
- Я не знаю. Просто нравишься. Мне вот за тем поворотом налево. Трехэтажный дом у дороги.
Майкл повернул и притормозил. МакЭвой, медля, секунд пять в тишине рассматривал хмурый дом, смотрящий тёмными угрюмыми окнами на перекрёсток.
- Приехали, - поторопил Майкл. – Твой выход, МакЭвой.
Парень улыбнулся. Улыбка оказалась беззастенчивая и обезоруживающая – как у искренне радующегося ребёнка.
- Меня зовут Джеймс.
- Отлично, - чуть растерялся Майкл. - Но мы всё равно приехали.
- Не хочешь зайти? – покусав губы, после паузы спросил Джеймс.
На секунду Майкл оторопел, уставившись в яркие голубые глаза, и глупо спросил:
- Зачем?
- Я же сказал, - пробормотал Джеймс тихо, и Майкл вдруг с удивлением подметил, как скулы у него покраснели от прилива крови. – Ты мне нравишься.
- Стоп, - сказал Майкл. – Ещё раз.
- Забудь, - быстро ответил МакЭвой, торопливо облизнув губу, и дёрнул за ручку, открывая дверь. – Спасибо, что довёз, до завтра.
- Джеймс, - позвал Майкл ошарашенно, но дверь уже хлопнула, и нелепая фетровая куртка быстро потерялась под тусклым светом полуразбитого фонаря.
С минуту он сидел, рассматривая бессмысленным взглядом приборную панель. Потом опомнился, повернул ключ в замке зажигания и тронулся с места, прокручивая в голове сущую глупость: что это, мать вашу, сейчас было?
Вернувшись домой, начисто забыл, и спал, как младенец, не просыпаясь и не вскакивая среди ночи. Наверное, впервые за бог знает сколько времени.
Утром вспомнил снова.
…Забавно: если подумать, Майкл занимается этим давно. Без малого пятнадцать лет – шутка ли, почти половина жизни? Ещё пару раз по столько же – и можно сдаваться в утиль. Или переквалифицироваться в театральные режиссёры – и хорошо, если в лондонском театре, а не в драмкружке на окраине Дублина.
Скверная профессия, скверная перспектива на жизнь: пляска, грим, смена декораций, свет в лицо и попытка влезть в чужую шкуру – много ли ума на это надо. Иногда Майкл ненавидит это – каждую ступеньку у служебного входа театра, каждый трейлер на съёмках, каждую камеру, безразлично фиксирующую эмоции: твои ли? чужие? выдуманные? Существовало ли хоть что-нибудь из того, что ты волен изображать, на самом деле? Какое оно вообще – самое дело – и бывает ли с кем-нибудь так?
Время от времени Майклу остро хочется бросить всю блестяще выстроенную карьеру к чёртовой матери и устроиться мойщиком посуды в отцовский ресторан. Разъезжать на стареньком мотоцикле, клеить продавщицу цветов с угла сто двадцатой улицы и по пятницам пить пиво со старым школьным приятелем Джонни, собирающим в автосервисе раритетные мерседесы из хламья с автомобильной свалки.
Джонни, к слову, он исправно звонит каждые две недели. Пару раз в квартал они напиваются до чертей «Гиннесом» и поминают вон ту сочную брюнетку Нэнси, учившуюся классом старше, как и положено двум ирландским засранцам, дружащим не первый десяток лет.
Чувство раздражения на обстоятельства растёт и растёт – крепнет, свирепеет, проживает внутри Майкла собственную властную и страстную жизнь, - а потом наступает это.
- МакЭвой, твой выход, - говорит Фрэдди в громкоговоритель. Звук тоже раздражает, потому что никому, кроме Фредди, не придёт в голову тащить матюгальник на репетицию. Звук резонирует от стен, проносится по окружности зала и звенит где-то в глубине барабанных перепонок – так, что к вискам стремительно подступает мигрень.
И тут случается нечто странное. Сначала звон в ушах сменяется стуком каблуков щегольских реквизитных ботинок, потом кто-то ахает, охает, спотыкается о воображаемый ковёр, удивлённо всхлипывает и воровато неразборчиво извиняется: ах, простите, виноват, не разглядел, как же так, недурственный у вас здесь узорчик, будьте здоровы, чих, простите, виноват…
И в поле зрения появляется Этот.
У Этого – съехавший на правый бок цилиндр, не запланированный по сценарию, жадные ищущие глаза – голубые-голубые, просто ужас какой-то, - и ресницы, длинные и светлые, как у трехлётней девочки. Этот хлопает глазами, вскидывает брови, одним взглядом проглатывает пространство сцены, стилизованной под викторианскую комнату, и останавливается на Майкле, раскрыв от удивления рот.
Майкл забывает, что по сценарию положено говорить, и молча смотрит в изумлённые голубые глазищи. В полном ступоре.
- Мистер Трэмбли! – вскрикивает МакЭвой (или вовсе не МакЭвой уже?), подлетая ближе и бесцеремонно тряся руку Майкла в страстном подобии рукопожатия. Ладони у него шершавые и горячие, как печка. – Так рад, так рад… Дуглас, Дуглас Макферсон, род Макферсонов, вы, вероятно, слышали…
- Впервые, - сухо роняет Майкл.
- Неужто не дошла весточка? Ай-яй-яй, как же так, я немедленно распоряжусь наказать почтальона… Снизить жалование. Уволить. По-а-а-авеси-и-ить!
Звонкое «аааа!» потряхивает зал почище матюгальника Фредди.
- Ну что вы, - так же размеренно и кратко отвечает Майкл, выдирая из хватки руку. – Это, пожалуй, лишнее. Однако?..
- В самом деле не сообщили? Какая досада. Ужасное недоразумение!.. – МакЭвой отскакивает в сторону, присаживаясь в кресло, тут же сконфуженно вскакивая и мучаясь от стыда. Майкл смотрит на него неодобрительно, как и положено аристократу, подозревающему гостя в самозванстве, но внутри – господи, внутри мечется нелепая до абсурдности мысль: от парня не оторвать глаз. Находка. Струя свежего воздуха, вихрем сшибающая с ног.
- Могу ли я узнать цель вашего визита?
- Я… я… я, собственно, намерен жениться на вашей дочери.
И так – всю репетицию, несколько часов в обществе сценария, матюгальника и МакЭвоя с начищенными ботинками. Часы, пробирающие Майкла до костей, захватывающие, пролетающие, перетряхивающие каждую внутренность неуместным мальчишеским азартом – потому что, в самом деле, от МакЭвоя трудно не заразиться энергией, если этот бес скачет вокруг каждую чёртову минуту, преображая своё лицо, как скульптор, высекающий из мрамора статую.
Бросить актёрство? Пошли вы к чёрту. Майкл Фассбендер вечно влюблён в работу.
И ещё, может быть, самую малость, только на пару часов, - в парня, скачущего по сцене в казённых лакированных башмаках.
Озарение, что ли, стукнуло? Вдохновение? Форма безумия? Репетировали почти до ночи. В одиннадцать, вымотанные, наконец-то сложили листки со сценарием в папку, Майкл раскланялся с режиссёром и ассистентом, в гримёрке быстро переоделся и вынырнул на прохладную улицу, жужжащую от пролетающих за углом машин.
МакЭвой снова нашёлся на автостоянке, неловко переминающийся с ноги на ногу около машины Майкла.
До чего ж наглый, беззлобно подумал Майкл.
- Привет, - обрадовался МакЭвой. – То есть уже здоровались, но…
- Садись, - обречённо сказал Фассбендер. – Тебе туда же?
- Туда же, - расцвел Джеймс. Плюхнулся на переднее сиденье, тут же прицепившись ремнём безопасности, и, смиренно дождавшись, когда Майкл залезет в машину, сказал: - Здорово сыгрались, правда?
- Неплохо, - сдержанно ответил Майкл, про себя одёрнув: неплохо? Действительно неплохо? Чёрт побери, да это лучшая репетиция из всех, что доводилось отыгрывать в последние пару лет. И даже вне театра.
- Неплохо? – эхом повторил Джеймс, будто прочитав мысли Майкла. – Эй, ну перестань, я же видел, как ты обалдел.
- Обалдел, говоришь?
- Именно обалдел! Признай, я хорошо играю.
А ведь и впрямь хорошо играет. Живо, страстно, громко и беззастенчиво, без провинциального показного жеманства. Чистая энергия, выплеснутая без остатка в зрительный зал. Свобода быть стихийным, буйным, неуемным, злым, добрым, трепетным и жадным. Каким угодно.
Может быть, Майклу даже стоило бы поучиться.
- Рано почуешь на лаврах, - сказал Майкл вслух. – Это – одна удачная репетиция. Будь реалистом, ты ещё не получил премию Лоуренса Оливье.
- Да ладно тебе. Не можешь порадоваться? Тебе просто сложно признать, что мы хорошо работаем вместе.
Очень хотелось на него разозлиться: сильно, мощно, одним мгновенным ощущением, заполняющим всё пространство от лобных долей до затылка. Сказать: парень, здесь бродит много таких, как ты, и много таких, как я. Сказать: хорошая репетиция должна быть нормой жизни, если не хочешь стать Фредди с матюгальником в правой руке. Сказать: господи, МакЭвой, заслужи себе право считаться талантливее, чем шесть миллиардов людей, и тогда я признаю всё, что взбредёт тебе в голову.
Вместо всего этого Майкл поймал себя на ухмылке в уголке губ и завёл машину.
- Знаешь, - сказал он наконец, тормозя у знакомого перекрёстка. – Я не спорю, на сцене ты хорош, но это ещё не всё. Тебе не хватает ритма. В твоём исполнении Дуглас Макферсон – всего лишь обаятельный невротик с претензией на высокие смыслы, но этого слишком мало. Я не спорю, на сценарий он ложится идеально, но, чтобы действовать согласно принятому плану, великий дар не нужен. Расширить план – это уже сложнее.
И тут МакЭвой сказал кое-что странное.
- Научи.