Work Text:
«Рецепторы кожи мгновенно реагируют на прикосновение, тепло и холод, но самые многочисленные – рецепторы, отвечающие за боль. На каждый квадратный сантиметр кожи приходится два рецептора холода, один рецептор тепла и более двух сотен рецепторов боли».
- Сьюзи Миллер, «Ласка/Страдание»
«Коснуться другого человека – это самое интимное из действий. Опыт прикосновения к другому рождает язык, уникальный для этих конкретных двоих».
- Сьюзи Миллер, «Ласка/Страдание»
– Так что же это? Даже если вы не зовёте это чувство страхом, что-то вас грызёт, капитан.
– Это ведь неофициально?
– Неофициально, – кивнула Мерсади. И тут же обратила собственные слова в ложь – моргнула, делая пикт, когда Локен грустно пожал плечами.
– Вы действительно только что?..
– Это неофициально, правда. Самые важные истории – те, которые не сможешь рассказать. Я сохраню всё в секрете и просто хочу запомнить вас таким. Без искажения обыкновенной памяти. Говоря начистоту, капитан, я боюсь того, что ждёт нас впереди.
По внутреннему времени корабля уже стояла глубокая ночь, хотя ни дня, ни ночи на борту по-настоящему не бывало – особенно во время варп-перехода. Войска и персонал придерживались строгого распорядка, и в эти часы суточного цикла корабля даже в Убежище становилось тихо и менее людно – ради сохранения здравого рассудка.
Локен придирчиво осмотрел наплечник, который натирал полировочной пудрой, и, найдя его идеально начищенным, со вздохом отложил вместе с пудрой и полировочной ветошью. До прибытия в окрестности системы Исстваан осталось меньше недели, и вся эта затея вызывала у него дурные предчувствия. Локен испустил ещё один вздох и тяжело уронил руки на колени.
Мерсади искоса взглянула на него. Из-за неестественно разросшихся мышц и костей – черты, присущей всем воинам-Астартес – Локен казался ещё более далёким, чуждым, отстранённым. В полусвете скудно обставленной каюты его силуэт на дальнем краю койки напоминал одинокий утёс. Она улыбнулась, неожиданно представив, что голову Локена венчают тучи, что вокруг вьются крохотными белыми пятнышками морские птицы, вьющие гнёзда под выступом его лба, а у ног его плещется океан. Образ, который Мерсади как документалист отвергла бы ещё год тому назад – неподходящий по духу к её проекту, к Крестовому Походу, к настроению момента… бессвязный. Но сейчас она только постаралась скрыть улыбку и снова моргнула, запоминая, – вся связность закончилась где-то в районе Давина, и юмор хотя бы помогал сдержать гнетущую неуверенность.
Вопросы тоже успокаивали – в конце концов, вопросы составляли её ремесло. В погоне за ускользающими истинами было легко затеряться; суть любого явления лежала так глубоко, что в поиски её можно было нырнуть на долгие недели, не показываясь на поверхности большого мира, избегая его прикосновений.
– Итак, – снова начала она, – что же за не-страх вас гложет, капитан? На что это похоже?
– Мы стараемся не сосредотачиваться на таких вещах. У Тысячи Сынов для медитаций есть Исчисления, и у нас имеются свои умственные упражнения, хотя первый капитан Абаддон предпочитает рвать на части тренировочных сервиторов. Очищение разума часто требует подавления, забвения, сознательного отказа чувствовать страх и боль. Чувствовать, правда, особенно и нечего – мы были подвергнуты серьёзной обработке.
Локен замолчал, собираясь с мыслями.
– Как видите, умение справляться с такими вещами создаёт определённые неудобства – трудно вербализовать нюансы собственного настроения. Смутное беспокойство, накатывающее время от времени ощущение неправильности – что-то вроде этого было в Шепчущих Вершинах. А что касается того, что ждёт впереди… – Локен не договорил.
– Вы не уверены, что даже стойкости, вложенной в Астартес при создании, будет достаточно?
– Можно и так сказать, госпожа Олитон. Мы не созданы для неуверенности. Особенно в вопросах доверия к вышестоящим или верности себе подобным. В моменты смятения естественно стремиться к ясности сражения – но без уверенности в приказах, которые получаешь, и эта ясность исчезает. И остаётся только…
– Что остаётся? – Мерсади привычно задавала вопросы и слушала ответы. – Что именно вы чувствуете ясно? Что ваша подготовка не может подавить?
Локен бросил на неё быстрый взгляд и тут же отвернулся. Прикрыл серые, как дождь, глаза, сцепил руки на коленях, крепко переплетя крупные пальцы.
– Я создан для войны. Всё прочее кажется далёким. Я принадлежу войне, хотя это трудно понять людям, подобным вам. Когда война идёт своим чередом, я нахожу в ней высший смысл, обретаю в ней дом. А когда нет… Госпожа Олитон, знаете, что я меньше всего люблю в войне? – он не посмотрел, качает ли Мерсади головой. – То, что бывает после. Большую часть времени страх не может коснуться нас. Делая свою рутинную работу, мы отбрасываем отчаяние. Мы безучастны, и в оцепенении своей умиротворённости чужды даже страху смерти. Но умиротворённость конечна. Все битвы конечны. Это чувство уходит, и остаётся только… Ну…
Делая свою рутинную работу. Мерсади отметила эвфемизм. Интересно, Локен употребил именно эту фразу, щадя её чувства? Или свои?
– Вина и сожаление присущи нам так же, как и остальному человечеству, – продолжал он хриплым, сдавленным голосом. – Если приказ исходит из справедливого источника, если у действий есть осмысленная цель, то ясность сознания обретается легче – и как бы то ни было, очень скоро мы возносимся над сомнениями в пылу следующей битвы. Убивать ксеносов легко, убивать комбатантов-людей – допустимо. Но убивать себе подобных, убивать войска, которые сдались, лидеров, явившихся на переговоры – всё то, что происходило в ходе кампании против Ауретианской Технократии, всё, что случилось после Давина… Вера в разумность приказов, которые мы получаем, – единственное, что абсолютно. А Хорус… – Локен резко замолчал.
Даже без доспехов, облачённый в одни только тренировочные бриджи, даже когда его веснушчатые плечи были ссутулены, Локен оставался большим. Но видя его таким – опущенная голова, сцепленные ладони, одна босая ступня прикрывает вторую, – Мерсади не могла избавиться от чувства, что капитан Гарвель Локен отчаянно пытается исчезнуть.
– Но ведь вы не всегда убиваете по приказу? – спросила она и сама испугалась резкости – ранящей резкости – в своём голосе. Когда он поднял на неё глаза – широко раскрытые, затуманенные – Мерсади почти пожалела, что спросила. Почти. – Те гражданские на посадочной палубе.
– Я… – Локен развернулся к ней, хотя его расфокусированный взгляд был направлен мимо неё, и тихо признался: – Я испугался.
Некоторое время Локен молча, не шевелясь, смотрел, как догадалась Мерсади, на пустой участок стены над её левым плечом. В его чертах сквозила скорбь. Не слишком ли далеко она зашла? Поскольку Мерсади была документалистом, её представление о границах было по-своему размытым. Помнится, Каркази, эти границы преступивший, заплатил своей жизнью. После событий на Давине повествование рассыпалось в её руках, структура, которую она пыталась ему придать, рушилась на глазах. Никакой документалистики – сплошные вопросы, бесконечные вопросы без структуры и смысла. Вопросы, человеческие жизни, смятение и боль – которую она, кажется, не имела права причинять. Что толку корить его сейчас за те смерти? И всё-таки она моргнула, фиксируя на новом пикте растерянность, вину, шрамы и веснушки, которые останутся с ней в безупречном стазисе катушек памяти.
Мерсади подтянула колени к подбородку и попыталась утешить Локена единственным способом, который знала: задав вопрос о вещах, отстоящих от текущего момента во времени так далеко, как она только могла представить.
– Что вы помните о Хтонии? До того, как стали легионером?
– Немногое, – Локен повёл плечами, восстанавливая самообладание. Заглянул ей в лицо, как будто что-то искал: – Что ты помнишь о своей жизни до того, как была избрана летописцем Крестового Похода, Мерсади?
– В основном кажется, что это было очень давно, – призналась она. Обращение по имени в его устах прозвучало для неё необычно. – Всё такое нереальное. А ведь прошёл только год.
– Представь, что прошли десятки лет. Прибавь к этому обработку, которой мы подверглись, перестроение человеческой плоти и разума. Многие не выдерживают – их тела и сознания разрушаются от нагрузки. Многие процедуры я постарался забыть или хотя бы не вспоминаю слишком подробно, – Локен вздохнул. – А Хтония и моя смертная жизнь на ней лежат ещё дальше, чем обработка.
Вопрос, на который Мерсади возлагала столько надежд, не дал ни ему, ни ей никаких зацепок, бесцельно сгорев в далёкой бездне прошлого. Оба словно плыли в псевдоночной тишине, которая окутывала корабль, бурящий свой путь через варп. Несколько мгновений они сидели молча. Мерсади прикрыла глаза, представив, что койка – это плот, скользящий по тёмным водам, по плавным чёрным волнам, посеребрённым луной, по волнам, которые плещутся до самого горизонта.
– Я помню луну, – произнёс далёкий, тихий голос Локена. – У Хтонии одна луна – гигантская, белая. Её можно увидеть даже через ночной смог, чистую, яркую, как будто ничто не может затмить её…
Не открывая глаз, Мерсади улыбнулась.
– А на Терре луна совсем не такая. Большую часть времени она маленькая. Иногда белая, иногда – цвета кости, но порой, когда луна висит низко над горизонтом, она становится большой и тлеет приглушённым желтоватым светом. Нам объясняли, почему так происходит, но я мало что могу вспомнить на этот счёт, кроме того, что это явление называется «иллюзия Луны». В такие моменты луна выглядит тяжёлой, словно какой-то удивительный золотой плод, такой полный и спелый, что он вот-вот сам упадёт с ветки…
Звук, с которым шевельнулся человек на другом конце койки, вырвал Мерсади из грёзы.
– Простите, капитан. Я несу чушь. Наверное, я устала и уже наполовину сплю. Мне пора идти. Прошу прощения, я и так уже слишком…
– Не надо.
Мерсади посмотрела на Локена. С того момента, когда он развернулся к ней лицом, а она села, обняв колени, расстояние между ними как-то значительно сократилось.
– Не извиняйся. Было приятно для разнообразия послушать тебя.
Мерсади начала вставать.
– И лучше бы тебе остаться на ночь здесь. Одинокому летописцу не стоит бродить в этой части корабли в такое необычное время – особенно если этот летописец как-то связан с неким опальным капитаном Астартес, – Локен улыбнулся, выражение его глаз было мягким. – И потом, мне понравилось слушать про Терру. Ты всё время задаёшь мне вопросы. Лучше расскажи что-то из того, что помнишь сама.
Локен откинулся назад, опершись о стену спиной, и закрыл глаза с таким видом, что было ясно – он и не подумает встать и проводить её к двери. Мерсади тоже подалась назад, чтобы опереться о стену. Искоса глянула на безучастного капитана, чья грудь двигалась в такт медленному, спокойному дыханию. Бледная кожа, исчерченная шрамами и усыпанная веснушками цвета осенней листвы. С близкого расстояния в полумраке каюты Локен казался почти человеком – почти. Аккуратные чёрные отверстия разъёмов для силовой брони, окружённые словно бы синяками в местах, где чёрный панцирь неглубоко лежал под кожей, напоминали, что он – нечто иное. Мерсади закрыла глаза и продолжила:
– Мне всегда очень нравилась жёлтая луна. В неполной фазе она похожа на золотую чашу, которая вот-вот перевернётся и разольёт по небу сияющий нектар. В этом всегда есть что-то нестабильное, ощущение близкого падения. Думаю, это потому, что золотой луна бывает недолго – по мере того как продолжается ночь, она поднимается выше, уменьшается, становится обычной. Кстати, а я не мешаю тебе спать? Тебе вообще нужно спать?
– Со временем такая потребность возникает – старый добрый каталептический узел не стоит мучить без особой необходимости. Но если необходимость есть, я могу спокойно не спать около двух недель, – Мерсади услышала в голосе Астартес нотку почти детской гордости. – А почему именно луна?
– Некоторые смотрят на облака и сочиняют истории о существах и образах, которые чудятся в их очертаниях. Но облака слишком быстро меняются, тают и никогда не повторяются – поэтому в детстве я предпочитала им луну. Я жила в крохотной квартире на верхнем уровне города-улья, так что неба видела предостаточно. Но и мечтать не могла, что однажды окажусь выше неба – пока не была избрана для проекта летописи. И хотя мне ужасно хотелось стать его частью и оказаться здесь, наверху, ещё больше, пожалуй, я хотела вырваться оттуда.
– Думаю, все, кто покидает родной мир, чувствуют что-то вроде этого. Думаю, так было и со мной. Детство на Хтонии не очень-то светлое…
– А где оно бывает светлым? – угрюмо спросила Мерсади.
– Я надеялся, что в будущем, которому мы прокладываем дорогу.
Мерсади открыла глаза и порадовалась тому, что сдержала горький смешок, который едва не сорвался с её губ после этих слов – Локен выглядел совсем потерянным. Сама она мечтала покинуть родной мир и написать о Великом Крестовом Походе и его благородных воинах – и то, что всего спустя год она разочаровалась в проекте, не стало даже утратой веры. Это не шло ни в какое сравнение с падением всех основ, которое переживал Локен. Для него было попросту непостижимо, что Астартес могут убивать себе подобных, что его возлюбленный Примарх, отец и душа Легиона, может оказаться несовершенным и неправым, что вертикаль командования может быть нарушена, а Крестовый Поход, составлявший самую жизнь Локена, может споткнуться, и принципы и цели его будут подвергнуты сомнению.
Не найдя слов, Мерсади легонько погладила его по руке.
– Мне очень жаль.
Его кожа была тёплой – горячей, точно в лихорадке.
Локен отметил, какой прохладной и маленькой была рука, легко коснувшаяся его сцепленных ладоней. И какая в этом прикосновении была важность – смысл, почти забытый.
Что ты помнишь о Хтонии?
– Я немногое помню. В моём нынешнем состоянии невозможно вернуться в те места, которые когда-то могли считаться домом. И я не хочу возвращаться. И помнить не хочу. Ничего.
Глаза Локена казались огромными, зрачки расширились – отчасти из-за полумрака, отчасти из-за эндорфинов, которыми его организм пытался успокоить измученный, ускользающий разум после того, как слова проникли слишком глубоко, а руки встретились в недолгом касании, тайном рукопожатии двух людей, ищущих друг в друге забытья. Нахмуренные брови, неоднократно сломанный и неправильно сросшийся нос. Мерсади поднялась на колени, оказавшись с Локеном лицом к лицу – он так сгорбился, что она оказалась выше него. На мгновение она заколебалась – между солнечным сплетением и низом живота словно пробежал статический разряд, от ещё большего сокращения дистанции закружилась голова. Мерсади склонилась к нему, чувствуя себя так, словно бросается в чёрную воду с высокой скалы – чтобы ничего, ничего не помнить.
Локен приподнял голову, встречая её губы своими – неловкими, жадными, нечеловечески тёплыми. Они столкнулись зубами. Первый контакт был словно вспышка – будто кусаешь тонкий лист фольги или кончиком языка касаешься батарейки. Мерсади прижалась к Локену, вбирая кожей желанный лихорадочный жар его тела – продукт абсурдно быстрого метаболизма Астартес. Почувствовала, как его руки обнимают её – медленно, словно неуверенно – и как одна ладонь осторожно – о, так осторожно! – ложится на её затылок: большой палец с одной стороны, прочие – с другой. Мерсади чувствовала себя такой маленькой, что, казалось, могла затеряться в нём. Её собственные руки задавали безмолвные вопросы – о разъёмах, выступающих из-под кожи вдоль его позвоночника, о жёстких рубцах шрамов, о мягкой, уязвимой коже на горле, под которой бился частый пульс... Обо всём, до чего она могла дотянуться руками. И губами, подумала Мерсади. Потом надо будет расспросить, что он при этом чувствовал.
Локен притянул летописицу к себе на колени. Подол её одеяния задрался до самой талии, обнажив нежную кожу угольно-чёрных бёдер. Его руки сами двигались навстречу ей, всюду встречая формы, казавшиеся отдалённо, почти знакомыми, но странно прохладными и до ужаса хрупкими. И всё-таки желанными. Что ты помнишь о Хтонии? Что-то вроде этого – ничего подобного этому – но он будет счастлив узнать всё заново. Он чувствовал твёрдость в паху, грохот двух своих сердец, чувствовал, как она целует его шею; её дыхание на своей коже, затем возле уха – влажное, щекотное. Я не хочу ничего помнить. Локен провёл руками по её ягодицам, проник под одежду, гладил бока. Его ладонь коснулась небольшой груди, напряжённый член упёрся во внутреннюю поверхность её бедра, и вдруг – головокружение. Он не мог пошевельнуться: тошнота, чувство ужаса, сведённые судорогой челюсти. Чувство неправильности. В кровь хлынули боевые гормоны – единственная возможная реакция на стресс – но и это не помогло. Воздуха не хватало, челюсти сжались до боли. Задыхаясь, давясь, он откинулся к стене.
Мы были подвергнуты серьёзной обработке.
Я не хочу помнить.
Мерсади отстранилась и увидела, что краска сошла с лица Локена так же быстро, как залила его. Он неглубоко, часто дышал, крепко зажмурившись. Вжавшись в стену так, словно пытался убежать от Мерсади, но не мог.
– Локен? Гарви?
Ответа не было. Только звук – как будто он пытался сглотнуть и не мог. Мерсади соскользнула с его колен, расправила одежду, чувствуя отчаянное желание протянуть руку и прикоснуться к нему. Погладить его усыпанную веснушками щёку и просто сделать так, чтобы ему стало лучше. И понимая – по тому, как он напряжён, как он почти дрожит – что лучше этого не делать.
– Я… – не договорив, Мерсади бессильно опустила руки. Глупо подумала – может, предложить ему стакан воды? Огляделась. Вновь посмотрела на Локена – тот не шевелился. Можно ли было вообразить, что на неподвижность другого человека может быть так страшно, так больно смотреть? «Мы были подвергнуты серьёзной обработке», так он сказал. Что, черт возьми, они с тобой сделали? Она отвела глаза, понимая, что гнев ничего не изменит – как ничего не изменят и прикосновение, нежность, любые слова. Тут ничего не поможет.
Вздохнув, Мерсади тихо села на койку – рядом с ним, но на почтительном расстоянии. Почему-то от невозможности к нему прикоснуться было особенно больно. Она опёрлась на стену. Лучшее, что она могла сейчас сделать – остаться рядом.
– Я здесь. Я никуда не уйду. Если только ты не попросишь. Я здесь, Гарви.
Локен повернул к ней голову и открыл глаза – смотрящие откуда-то издалека, почти невидящие, остекленевшие. Он хрипло втянул воздух и не заметил, как Мерсади моргнула, глядя ему в лицо.
Самые важные истории – те, которые не сможешь рассказать. Остаётся только быть им свидетелем.
И запомнить его веснушки, его ужас и его боль. Навсегда.