Work Text:
«Ты снимаешь меня и кладёшь на спину.»
– Прости, Паш, правила есть правила.
Паша в последний раз заглядывает в эти дурацкие ясные глаза-океаны, прежде чем отвернуться к стене.
– Ничего, так даже лучше.
Остаётся глупая надежда на возвращение в настоящее, в его настоящее. Что же, время, неужели позволишь этому закончиться так? После всего-то?..
Но в глубине души Паша даже хочет, чтобы всё кончилось именно так. Или просто хочет, чтобы всё кончилось.
Он шумно втягивает тёплый апрельский воздух, обжигающий лёгкие. Солнце опаляет своими безжалостными лучами спину, но Паша чувствует, как леденеют кончики пальцев.
– Ну же, – тихо говорит он. – Чего же ты ждёшь? Давай! Я готов.
Он готов. Почти готов.
А вот Серёжа не может. Он смотрит своими светлыми, голубыми, ещё не потускневшими глазами в затылок этого юноши и недоумевает. Не понимает, за что. Почему этот мальчишка должен отвечать за то, чего не совершал? Он ведь в самом деле ничего не сделал. Да и что вообще может сделать этот мальчишка?
А ему, Серёже, это за что? Уже много раз приходилось стрелять в людей, даже убивать, но тут другое. Это ведь не просто какой-то человек, это невиновный человек.
– Давай уже, – Паша прекрасно понимает, что не имеет права говорить с офицером КГБ, да ещё таким тоном; он понимает, что сейчас в принципе не имеет никаких прав, но и дальше стоять в молчании просто не может.
Паша сглатывает и думает, что будь на месте капитана Костенко кто-то другой – он давно уж валялся бы мёртвым. Возникает закономерный вопрос: почему он не стреляет, почему тянет время? Не может решится? Неужели за эти несколько часов так сильно привязался?
Уголки губ против воли поднимаются вверх, чуть подрагивая. Хорошо, что он не видит лица.
Видимо, поборов себя, Серёжа спускает курок. Раздаётся выстрел.
Паша опускается на землю, прижимая ладонь к кровоточащему боку. У Паши звенит в ушах. Он с удивлением смотрит на пальцы, которые согрела его алая-алая кровь. Почему?..
С хлопком он исчезает и додумывает свою мысль уже тридцать лет спустя, продолжая так же удивлённо глядеть на кровь.
Сдаётся ему, не так проходят расстрелы.
Костенко не должен был промахнуться, не должен был сделать всего один выстрел, не должен был… Так почему Паша всё ещё жив? Пуля ничего не задела. Паше больно, но он знает: это не смертельно. Почти.
Паша кряхтит и порывается встать, но желание лечь и не двигаться оттягивает его назад, на холодный сентябрьский асфальт. Из груди вырывается глухой стон, и Паша откидывается на спину, устремляя взгляд в затянутое облаками вечернее небо. А ведь всего две минуты назад оно было голубым, почти летним.
Паша хмурится и пытается не думать о нарушенной картине мира. Ну, возможны эти идиотские скачки во времени – что с того? Он же сейчас умрёт – ранение не смертельное, но он точно умрёт – а в голове последней мыслью будет мироздание? Нет…
Паша думает о друзьях. Лёша наверняка появился там же, где и был, в камере на втором этаже, и сразу же выскочил из неё, желая скорее отыскать остальных. Настя, Гоша, Аня… Их ведь тоже в какой-то момент привели в управление КГБ. Выходит, все здесь. Значит, точно найдут его. Его тело.
Паша усмехается и сглатывает.
У Ани красивые глаза. Голубые, как небо двадцать шестого апреля двадцать семь лет назад. А сейчас небо из-за облаков светлое, но не такое яркое – тоже, как чьи-то глаза. Вернее, те глаза стали бы такими, пропади из них огонь… Сергей Костенко. Интересно, что в итоге с ним стало?
Паше вдруг снова захотелось хлебнуть квасу и посмотреть в эти глаза.
– А я не верил… – раздаётся негромкий голос, знакомый, но как будто бы загрубевший.
Паша слышит шаги и лениво поворачивает голову: чтобы подняться нет сил. Смешок. Не пашин.
– Держись… – говорит голос, приблизившись в считанные секунды.
– Вы? – хрипло спрашивает Паша, увидев лицо человека, опустившегося на корточки рядом.
– Тише, всё потом. Тебе сейчас ни к чему тратить силы.
И Паша послушно молчит. Серёжа аккуратно заставляет его приподняться, подложив ладонь под затылок. Что-то делает с его боком. Паша жмурится и иногда позволяет сиплому стону вырваться наружу.
– Ну вот, готово. Жить будешь, – в голосе мужчины почему-то слышится облегчение. – Удачно я в тебя тогда выстрелил. Не ошибся.
– Поверил мне? – спрашивает Паша, спиной ощущая холодную стену; морчится: боль уже легче – Сергей что-то вколол – но говорить всё равно тяжело.
– Захотел поверить, – отвечает мужчина и усмехается: – Глаза у тебя, Паша, честные. Наглые, но честные.
Паша смотрит на него. Разглядывает. Рыжеватых волос больше нет, вместо них – голая голова. Морщин больше. Взгляд грубее. И глаза… не такие безоблачные, как прежде. И всё равно, Сергей Костенко.
– Кошмар, – выдыхает Паша. – Для вас же это было почти тридцать лет назад…
– Да, – коротко говорит Сергей. – Двадцать семь лет злился. И виноватых искал. На себя злился – и на вас всех тоже. А в итоге, – он тяжко усмехается. – До меня только с час назад дошло, что я сам всё испортил. Привёл вас сюда, да и вообще… Причём парадокс такой выходит. Но мы об этом ещё поговорим. Успеем.
Сергей говорит это, и Паша почему-то хочет ему поверить. И верит.