Work Text:
Аллан может только смотреть. И это больше, чем он мог раньше.
Её имя теперь Линетта. Он нашёл её. Он нашёл её. Он не мог её не найти. Она светится, самым ярким светом светится. Под человеческой оболочкой её маяком просвечивает богиня, и при мысли об этом Аллану становится плохо.
При мысли об этом он вспоминает. Она бессловно кричит и вырывается, и что-то в нём обрывается навсегда, и ему страшно, страшно, страшно. Когда её забирают — у него и у неё самой — он лишается всего. И это ни капли не похоже на то, как говорят об этом смертные, как они это чувствуют. Смертные оплакивают потери, но как ему оплакивать то, что из него выкорчевали, вырвали, как ему оплакивать то, что то что делало его им? Когда смертные лишаются всего, они остаются с собой. Он не был смертным, даже когда был Алланом.
Он был ангелом. И сейчас это кажется сном, еще ему не приснившимся. Всё, что держит его сейчас в воспоминаниях об этом — она.
Он был ангелом, и он пал — его бросили на растерзание. Если у Юпитера и промелькнула хоть раз мысль о нём, наверняка, о том, что он мёртв. Ни единую душу бы это не удивило, ни на земле, ни на небесах, ни тем более в бездне: он поначалу едва мог дышать. Он давился пылью, ходил — когда не ползал — на непослушных ногах, чужих, непривычных. Он и сам был себе непривычен.
Но он не был собой. Как никогда не был. Биение его сердца — она, грязная кровь, проливающаяся из его ран — она, каждая мысль его, каждое решение его — всё она.
И вот он её нашёл.
И она живая и настоящая, и он тоже, но на самом деле нет. И она конечно его не помнит, и себя не помнит, и поэтому всё, чем они были — его, и только. Он этим не поделится, конечно, потому что она может ещё стать чем-то другим и оставаться живой и настоящей.
Он готов умереть за неё, убивать за неё. Куда важнее — он готов жить ради неё. Это он доказал ещё в подземном царстве, доказал, прорываясь через чужие тела и души. Ему пришлось быстро учиться.
Линетта, ты слышала когда-нибудь о Прозерпине? Иногда, в моменты слабости, я мечтал о том, как накормлю тебя гранатом, как привяжу к себе, но как к якорю, и ты будешь вечной, и мы будем вместе вечно. Но я не бог, и Прозерпине лишь повезло.
Теперь они Линетта и Аллан. И Линетта смотрит на Аллана с отвращением, а он играет в смертного, пока возможно. Он говорит себе, что затеял всё это, только чтобы помочь ей влюбиться в кого-нибудь, и чаще всего ему удаётся себя обмануть.
Линетта не должна ничего узнать. Поэтому Аллан может только смотреть.
Не подходи, не смотри, не слушай.
Так будет лучше. И легче. Так у него не будет даже возможности её собой запятнать.
Аллану не снятся сны, естественно. Но если бы снились, в каждом была бы она.
Гил одержим ей, живёт только ей, и это не изменилось даже спустя года, и это странно. Аллан абсолютно такой же — и это совершенно естественно.
Он знает: оказавшись на его месте, она поступала бы так же. Потому что они были ангелами, и они были друг друга и друг другом, но теперь он демон, а она — богиня, и они всё ещё в шаге от того, чтобы к этому вернуться. И это не любовь, не то, что смертные называют любовью. Это они.
И поэтому, когда она, Линетта, решает — почему? почему? почему? — стать частью жизни Аллана, ему хочется кричать от отчаяния.
Она может быть лучше, она может прожить хорошую, счастливую жизнь, и это всё, чего он когда-либо для неё желал.
Ему хочется кричать — и хочется взять её за руку и обнять, и хочется наплевать на всё и быть с ней вечность, потому что он не может больше только смотреть.
Он её целует — она его целует — и это самый нежный на свете поцелуй.
Прости меня, если сможешь.
Прости.