Chapter Text
"Je subis
Cette cacophonie
Qui me scie la tête
Assommante harmonie"
Когда-то он верил, что Итан непогрешим.
Мысль, что ни скажи, глупая: никто не без греха, пускай метафорические камни постоянно прилетали в Ханта из самых разных углов. Но считать так было проще для всех. Даже для правительства, которое чаще избавлялось от Итана, чем давало ему нормальные задания. Образ идеального агента, готового вытерпеть любые притеснения и опасности ради «долга» — это лучшая ролевая модель для группы смертников, натренированных на шпионскую деятельность. Такими политики хотели видеть своих агентов, которые, наслушавшись историй о способном на всё Итане Ханте, в желании урвать часть признания или, что ещё глупее, просто быть похожими на него, рванут на амбразуру и своими телами выстелят путь для других — таких же промытых насквозь идиотов, верящих в легенду ОМН.
Он сам был таким раньше. Верил, как обычно веруют в божество одной из самых распространенных конфессий: слепо, беспрекословно и с воистину мученическими идеями. Ведь Итан Хант герой. Он великий агент, спасающий мир каждый вторник и пятницу в перерывах на обед и успевающий восстанавливать вечно разваливающийся Отряд, а значит работать с ним почётно. Помогать ему почётно. Умереть, способствуя его миссии — почётно.
Окажись Бенджамин в этой ситуации раньше, возможно он так и подумал бы. Он продолжил бы сидеть и молчать, глотая страх и протесты, пока его лениво осматривал бы лидер противоборствующей ОМН группировки, словно он пустое место. Просто дополнение к Итану, а не полноценный агент. Полезный, но не незаменимый болтик в его механизме. Бенджи не мог судить за такие мысли — это было бы лицемерием. Он знал, что на фоне Итана меркнет любой. Итан был пожаром. Ярким пламенем, кислородом для которого были кураж и вызов, и чтобы подпитывать свой огонь он брал всё больше и больше, оставляя после себя только выжженную землю. Все вокруг него обжигались, дышали угарным газом вместо воздуха, который он забирал себе, лишались чувств и, оставшись надолго или подойдя слишком близко — сгорали. Сколько бы миссий ни выпало на его долю, сколько бы предательств со стороны властей он ни пережил, единственной невозможной во всех смыслах константой в этом уравнении всегда был именно Хант. Огонь не поддается контролю, а всякий, кто думает иначе, рано или поздно обжигается. Кто-то считает, что Итан это скальпель, действующий тонко в противовес прямолинейным и жёстким как молот агентам из ЦРУ, но это не так. Итан Хант был напалмом. Никогда не знаешь, в какую сторону ветер снесёт его разрушительный огонь, и когда пострадают те, кто не должен был.
Их недолгое приключение в Австрии и Марокко окончательно укрепило это знание в голове Данна. Ещё в те месяцы, пока Итан избегал устроенной на него охоты, он — за неимением других дел — размышлял. О полевой работе, о рисках, о методах и первопричинах конфликтов, которые им приходилось решать до расформирования. Когда перед тобой вся информация о деятельности ЦРУ и других организаций (возможно не предназначенная для его глаз, но правдивая) выводы сделать намного проще. Легенда о спасении мира и бравых действиях секретных агентов сыпалась на глазах, пропитывая дни Бенджамина гнилостным послевкусием предательства тех простых людей, которых он когда-то поклялся защищать. С возвращением в его жизни Итана он сперва надеялся, что всё вернётся на круги своя: они остановят Синдикат, поймают злодея-британца, восстановят справедливость и ОМН вернётся в строй, после чего они вновь заработают как прежде и он сможет закрыть глаза на все преступления своих работодателей. Надежда эта, впрочем, погибла вместе с автрийским канцлером или даже чуть раньше — когда он вновь сел за монитор в пыльной подсобке. Он понял, что ничего не изменится, и ни забыть, ни игнорировать то, что он знает, не получится. Мысль, что он будет и дальше работать в интересах политиканов и больших государственных шишек, была ему отвратительна.
Итан же был непробиваем. Невозможен, можно даже сказать. Кроме Синдиката его не волновало ничего, словно стремление отомстить Соломону Лейну давало ему повод вставать по утрам. Синдикат, казалось, был полной противоположностью ОМН. Идеальный козёл отпущения для всех грехов, которому Итан был готов приписать совершённые Отрядом и другими спецслужбами преступления. «Ложь и провокация», — говорил он в оправдание системы, которая собиралась избавиться от Ханта. Ведь если не герой — значит предатель. В политике, как и везде: чем меньше глубина цвета, тем проще и дешевле печать их версии правды.
И Бенджи знал, что Итан не глуп — а значит, его всё это устраивало. Это был показатель отношения. Скормить напарнику простейшее оправдание, едва стараясь прикрыть свою позицию в ключевом вопросе их работы. Слова, ничем не отличающиеся от тех, что им впаривали правдорубы-эйчары, мотивируя агентов и дальше отдавать свои жизни за великую и свободную сверхдержаву. Всякие помыслы Данна изменить положение дел изнутри не имели смысла — от единственной опоры в лице Итана поддержки ждать было бессмысленно. Хант хотел возвращение того ОМН, что было всегда. Не созданной для защиты людей организации, а удобных работодателей, способных вовремя подкинуть ему дозу адреналина и дать очередной способ доказать всем вокруг, что он герой дня.
В Лондоне Бенджи окончательно убедился в этом, и именно потому оказался похищенным у всех из-под носа. Итан сделал это возможным, когда принял правила игры Лейна.
— Подготовьте его, пожалуйста.
Эти слова прозвучали не громче шёпота, а хриплый голос преступника едва не пробрал Бенджи до дрожи. Подобного он не ожидал, что правда то правда: казалось, Соломон Лейн был рождён чтобы стать каким-нибудь бондовским злодеем. Даже смешно, что воспринимать его так Бенджи не особо хочется. Раньше он бы всеми руками ухватился за эту идею, чтобы самому стать таким же героем, как и Итан. Нужно дать отпор злу и обязательно победить, а в обмен получить спокойствие в мире, небольшое признание и уверенность в себе. Мотивация, что ни скажи, получше висящей перед кроликом морковки.
Но тот Бенджи так и оставался бы заменимым болтиком, которым всегда можно сделать ставку в азартной игре двух выдающихся умов. Он уже стал этой ставкой — а мог бы стать новым игроком, который закроет это бессмысленное и жестокое казино.
Лейн отвернулся от него, видимо окончательно потеряв интерес. Оно и немудрено: Бенджи не смог сдержаться, чтобы не попытаться сохранить то подобие личного пространства, что у него было. Проявление слабости, возможно, но ему было всё равно. Он как никто знал, что первое впечатление обманчиво, и собирался доказать это своему… врагу? Едва ли. Если повезёт, то будущему подельнику.
Избавиться от ремней на руках оказалось не так тяжело, как Бенджи боялся. Не зря он спецагент, как никак. С пластиковыми стяжками было бы труднее и больнее, а кожаные ремни с сухими руками — раз плюнуть. Их даже затянули не так уж и сильно, словно даже не сомневались в том, что он не сможет дать отпор. Обидно, но не в первой.
Бенджи не смотрел, как бывшие агенты встрепенулись и потянулись за своим оружием. Он слышал щелчки взведенных курков, шелест одежды и напряжённые вздохи. Повезло, что не выстрелили, почувствовав угрозу с его стороны. В сделке с Итаном он, естественно, нужен был живым, но несколько пулевых его не убили бы — а вот проблем доставили бы немало. Его вскинутая рука, хоть и пустая, ещё сильнее пытала удачу, и от собственной дерзости стало тошно. Он не Итан, чтобы так подставляться.
Когда Соломон обернулся на звук и на секунду одарил его искренне поражённым взглядом, гадостливое чувство внутри немного утихло. Умел ещё удивлять! Ладонь, сложенную пистолетом, он опустил почти сразу, сперва позволив себе фыркнуть в подобии насмешки. Пальцы медленно разогнулись, и Бенджамин под тяжёлым взглядом лидера Синдиката продемонстрировал свою капитуляцию, подняв раскрытые ладони на уровень головы.
— Как ты выбрался? — нарушил молчание Соломон, прежде чем оно затянулось.
— Фокусник не раскрывает своих секретов, — ответит Бенджамин с ноткой усталого ворчания, будто он был не жертвой похищения в преступном логове, а участником затянувшейся очереди в магазине. От подобного отношения Лейн если и ошалел, то виду не подал. — Но я не для того устроил тут представление. Нам нужно поговорить.
— И зачем было вставать? — преступник насмешливо выгнул бровь и сложил руки на груди в ожидании.
— Уж точно не затем, что ты королева Британии, — не менее едко ответил Данн. — Обсуждать важные вопросы мне больше нравится на равных, а не будучи пленником. Хотя, пока твои люди так натужно целятся в безоружного меня, говорить мне всё ещё не особо хочется.
— Твоя уверенность в важности твоих слов почти наивна, — Соломон проигнорировал его последние слова и сделал плавный шаг вперёд, но Бенджи ожидаемо остался на своем месте, не отреагировав на выпад. — С чего ты взял, что мне нужно что-то обсуждать с тобой?
— От этого зависит успех всего твоего предприятия. Я инсайдер, у меня достаточно информации, чтобы полностью дискредитировать команду и подать её тебе на серебряном блюде.
— Значит, ты собираешься предать своих людей?
Бенджамин заметил, как интерес в чужих глазах начал сменяться презрением и выразительно закатил глаза, чтобы отвлечь преступника и переключить его на нужную ему волну.
— Нет, ты меня вообще слушаешь? — он вскинул брови в негодовании. — Я сказал, что у меня есть подобная информация, но давать её тебе? Мне это не нужно.
Его оппонент раздражённо поджал губы, но тень неприязни из его взгляда пропала.
— Что же ты хочешь мне сказать? — настойчиво, но с показательным терпением спросил Соломон, на что в ответ получил только выразительное молчание и брошенный на людей вокруг взгляд. Поняв, что ожиданием он ничего не добьётся, Лейн медленно поднял руку и жестом приказал убрать оружие, после чего сказал Винтеру покинуть комнату и оставить их наедине. — Я разберусь.
Он не собирался идти на поводу у пленника. Его план был проработан более чем достаточно, чтобы он функционировал как есть, без изменений и дополнений. Разговор с другом Ханта казался не более чем внезапным способом развлечься, хотя он не отрицал возможности действительно узнать нечто важное. Только дурак откажется от информации, которая сама идёт к нему в руки.
— Я слушаю тебя, мой забавный маленький друг, — Соломон указал на чёрное кресло неподалёку от стула, к которому был привязан Бенджи. Напротив, с занятым кофейным столиком пространством между, стояло такое же кресло. — Почему бы нам не присесть? В ногах правды нет.
Бенджи недоверчиво осмотрел предмет мебели позади себя, но кивнул в согласии. Устроившись в креслах почти синхронно, они выжидающе уставились друг на друга.
— Ты не справишься с Итаном, — заявил Бенджи мрачно и тут же вскинул руку, убив насмешку Лейна в зародыше. — Погоди, не спеши с реакцией. Это не бравада и не типичное «нет, ты никогда его не одолеешь, ведь добро всегда побеждает зло», упаси господь. Это констатация факта — Итан всегда найдет способ выкрутиться, с этим ничего не поделаешь.
— Если это всё, что ты хотел рассказать-
— Я ещё успею вернуться на этот стул, не переживай так. Но если ты не выслушаешь меня и продолжишь придерживаться своего курса — Итан обломает тебя, как он всегда делает. Даже если в ходе обмена погибну я, Ильза и другие члены нашей команды, он получит то, что хочет. Тебя. В тюрьме.
— Ты хотел поговорить или растянуть время? — спросил Соломон со скукой в голосе. — Слишком мало конкретики.
— Я хочу чтобы ты понял кое-что. Пока Итан жив, он не остановится. Он всегда будет помехой и найдет способ обвести тебя вокруг пальца, чего бы это не стоило. Ты сам знаешь, на что он способен, иначе не отправил бы его к премьеру. Когда Итан прижат к стенке, он способен на всё, и ты не сомневаешься, что он принесёт тебе флешку.
Лейн вскинул бровь.
— Я просил выражаться конкретнее, Бенджамин.
— Он должен умереть. Сегодня. Этой ночью.
Лицо Бенджи ничего не выражало, и если бы не тень боли в его глазах, Соломон посчитал бы, что ему всё равно. Впрочем, слышать подобное от самого близкого и преданного Ханту человека было поразительно. Либо его пытаются обмануть, либо агент решил поиграть в Иуду — и он не мог решить, какой вариант нравился ему меньше.
— Совсем недавно ты говорил, что не намерен предавать своих людей, — напомнил Лейн снисходительно, и маска спокойствия на лице Бенджи начала рассыпаться на глазах. Он резко втянул носом воздух и сжал зубы как от боли.
— Я хочу спасти их, пока Итан не проиграл нас всех тебе или ещё кому-нибудь. Его смерть ведь тебе на руку — когда он разблокирует флешку, он перестанет быть тебе нужным. Я предлагаю сделку: сегодня Итан умрёт, а остальные члены команды выйдут из игры невредимыми. Я сделаю всё, если понадобится.
Предложение, конечно, было заманчивым. В сложившейся ситуации Хант в последнюю очередь ожидал бы удара в спину, но Соломон не собирался одобрять чужое предательство. Он не понаслышке знал, каково это.
— Значит, Итан Хант больше не твой человек. Почему же? — спросил Соломон требовательно. — Ты ведь знаешь, почему ты здесь.
— Потому что ты решил, что Итаном можно манипулировать. Поставить ему условие, пригрозив моей жизни. Не ты первый, не ты последний, — Бенджи качнул головой. — И ты ошибаешься, у тебя ничего не выйдет. Он найдет способ выкрутить всё в свою пользу, в лучшем для тебя случае оставив тебя ни с чем, кроме задетого эго.
С судорожным вздохом Данн дёрнул плечами и постучал пальцами по ручкам кресла. На первый взгляд сложно было понять, нервничал он или испытывал боль. Он недолго помолчал, пока Соломон внимательно изучал его.
— Он опасен. Для команды, для тебя — для всех. Я знаю, какие цели у Синдиката, и ты должен меня понять! ОМН могли расформировать хоть тысячу раз, но Отряд не исчезнет, пока Итан Хант ходит по этой земле. Пока он жив, жива и система, с которой Синдикат так усердно борется. Ты ведь изучал его дело, не мог не изучить — так ответь, почему он продолжает это делать? Почему он так упорно продолжает восстанавливать и ОМН, и собственную репутацию для того, чтобы работать под правительством, которое постоянно пытается избавиться от него? Уж точно не потому, что он так печётся о сохранности мира. Мы оба знаем, что существование ОМН для этого не обязательно.
О да, это была боль. Взгляд Бенджамина был сухим и острым, и с каждым новым его словом это всё больше походило на разговор с зеркалом. Соломон чувствовал, как агент перед ним распадался на части, терзаемый ранами предательства — но это он был тем, кого предали.
— А твои друзья, Бенджамин? — Соломон прозвучал почти сочувствующе, заставив собеседника дёрнуться. — Хотят ли они такого спасения?
— Нет, — ответил он чуть погодя и склонил голову. — Они не поймут. По крайней мере не сейчас. Может быть, Уилл. Он сам считает, что для Итана это всего лишь игра, но остальным проще плыть по заданному им течению и не думать о последствиях. Я больше так не могу.
— Я думал, вы с Итаном Хантом… близки, — сказал преступник с вопросительной интонацией, не сумев подобрать правильного слова. — Как я понимаю, кроме его смерти тебе ничего не остаётся.
Данн кивнул и плотнее прижал к себе сложенные на груди руки.
— Разумеется я пытался поговорить с ним, много раз. Не простил бы себе, если бы не попытался. Но я знал его слишком хорошо, чтобы надеяться на что-то. Результат немного предсказуемый, — словно вспомнив что-то, Бенджи вдруг поморщился и раздражённо мотнул головой, продолжая лохматить и без того вздернутые после снятия мешка волосы. Почувствовав наконец, как они топорщатся, он размашисто провёл ладонью по макушке. — А ты вдруг решил психологом заделаться? Какое тебе дело? И без моих душеизлияний знаешь, что Итан пойдет на твою сделку.
— Праздное любопытство, — пожал плечами Соломон. — Мне действительно интересно, что может заставить человека так пересмотреть свое отношение к некогда близким ему людям. Совсем недавно ты сам хотел помочь ему, разве нет? Ты приехал в Вену, чтобы помочь Ханту найти меня.
— Я до последнего не знал, что это он. Думал, что выиграл билеты в оперу. После вечных допросов в ЦРУ это казалось подарком небес. Ага, как же. Хотел послушать Пуччини, Бенджи? Соизволь обломиться.
— Билеты в оперу не показались подозрительными? — его собеседник вскинул брови, на что Бенджи обиженно, но уже привычно дёрнул рукой. Многие считают его увлечение странным, неподходящим ему или вовсе показухой, так что отвечать на подобные выпады для него стало обычным делом.
— Я люблю оперу, и не тебе меня судить.
И, вспомнив, в каком положении он находился и с кем разговаривал, Данн с щелчком резко закрыл рот и слегка вжался в спинку кресла.
«Наверняка теперь думает, что я идиот», — подумал Бенджи раздосадованно и уставился себе в ноги, которые, как обычно, начали слегка дёргаться от нервного напряжения.
— Я не собирался, — снисходительно заверил его Лейн, словно прочитав тревожащие его мысли. С другой стороны, Бенджи не сомневался, что у него всё на лице написано. — В убийстве австрийского канцлера получилось совместить приятное с полезным. Давно не слушал Пуччини вживую.
Они немного помолчали. Бенджи продолжал смотреть на свои колени, пока нога отбивала тихий ритм, и взглядом пытался заставить её прекратить это безобразие. Его желанию, впрочем, нога подчиняться не спешила, а потому как назло продолжала стучать. Если его оппоненту и было дело до его тиков, то он и бровью не повёл.
— Мы, конечно, можем и дальше обсуждать оперу, но ты предлагал мне сделку, — прервал недолгую тишину Соломон, напомнив о причине их разговора. Нога агента застучала быстрее.
— Я помню, помню! Это не легко, знаешь ли. Я понимаю, что Итан опасен для всех, но осознание необходимости всего этого не делает легче. Он всё ещё мой друг.
— Которого ты намерен убить.
Бенджамин чуть не взвыл, спрятав лицо в ладони, и обмяк в кресле: даже ноги перестали дёргаться.
— Это должно случиться. Иначе никак, — пробормотал он обречённо и уронил руки себе на колени. Пустой тоскливый взгляд агента остановился на Соломоне, которому было его почти что жаль, но, не найдя в собеседнике искомых ответов на мучавшие его вопросы, он вздохнул и с вымученной улыбкой поднялся с кресла. — Какая там у меня роль в твоей постановке?
— Пленённый друг главного героя с бомбой на груди, — Соломон поднялся следом и проследил, как Данн вернулся к своему стулу. Тот, выслушав его, невесело усмехнулся и кивнул, после чего вновь сел на стул с решительностью смертника.
— Дай угадаю: этот друг не доживает до финала.
— Кто знает, — внезапно для самого себя ответил ему Лейн. Изначально он действительно планировал оставить в живых только Ильзу при условии, что она выполнит приказ, но Бенджамин оказался не менее интересным кадром, жизнь которого отчего-то захотелось сохранить. Соломон видел, что он был сломан системой, которой прежде служил, был сломан Хантом — но всё равно грубыми стяжками пытался сшить себя по кускам.
— Кто-то должен умереть сегодня, — Бенджи посмотрел ему вслед, готовясь к возвращению Винтера и других людей Синдиката. Но, перед тем, как Соломон покинул комнату, он вновь заговорил. — Итану нельзя остаться в живых. Если ты сохранишь ему жизнь — ты потеряешь всё. Можешь не верить мне, но потом я с того света посмотрю, как Итан закроет тебя в стеклянной коробке.
— Что же ты предлагаешь? — преступник обернулся.
— Ничего, я только советую. Если ты не хочешь, чтобы я убил его — сделай это сам. Ни в коем случае не слушай того, что он говорит, не верь и не ведись у него на поводу. Он придумает что угодно, чтобы одурачить тебя и выйти сухим из воды.
Соломон хмуро осмотрел Данна в последний раз, после чего, не ответив, открыл дверь и вновь приказал своим людям подготовить его. Бенджи сдержал судорожный вздох и прикрыл глаза в ожидании бомбы на себе.
Он сделал всё, что мог, и ему оставалось лишь ждать развязки этой истории.