Chapter Text
я упал себе в реку — как чья-то рука толкнула,
без трагедий жеманных, без сутолок и сует.
звезды — будто погоны полночного караула,
отражают далекий, рассеянный, ложный свет.
я упал себе в реку. лежу с узелком на пузе,
и сама меня речка то тащит, то бьет ключом.
ни лошадки, ни друга, ни полутонов-иллюзий.
и горшочек без меда давно и не мной вручен.
я упал, я смирился. рассвет все окрасит в рыжий,
в небесах отбушует нечестных светил пурга.
ты же понял, мой милый, где сесть и как долго выждать?
так знакомься, дружочек: я труп твоего врага.
(с) МКБ-10
Детдомовский волчонок, которому понятна жизнь в казенном учреждении, Волков всегда держал стаю, свои порядки. Под ним ходили — сперва комната, потом вообще ровесники, а там и весь детдом. Волков всегда знал, где что происходит, следил за порядком, за что всего-то обладал правом первого выбора и окончательного решения. Первым выбирал из кучи шмоток от спонсоров, место в столовке или на мероприятиях, купе в плацкартном вагоне на юга. Окончательно решал, кого опускают и презирают, а кто норм.
Волков не брезглив и иерархичен. Он не посчитал для себя оскорбительной или унизительной тюремную работу — напротив, она для него оказалась логичным и органичным продолжением детдомовской и армейской жизни. Эдакое развитие карьеры, когда твое место в понятийной лестнице уже закреплено законодательно. Волков умел и не гнушался бить людей — со следами и без следов. А еще Волков знал, как и что делать, чтобы иерархия в подчиненном крысятнике выстраивалась сама, чтобы они друг друга кусали за уши и хвосты, но становились в строй. Нутром понимал, что взаимодействие надо настраивать с пожизненными и долгосидельцами, а временных чтобы пожизненные стращали и строили. Быстро разобрался, кто такие угловые* и петухи*, в чем отличия «каст» и неочевидные плюсы положения. У Волкова не бунтовали, потому что любой бунт он душил жестко и радикально, а потом раздавал наказания — в четком соответствии с положением в тюремной пирамиде, когда пахан* больше всего огребает за то, что не держит в кулаке свой барак. Волкову же подчинялись внутритюремная торговля, чтение писем заключенных, собирание сливок с посылок, когда "дань" заворачивают отдельно. Волков частенько читал письма сам, используя их, чтобы изучать поднадзорных, понимать их больные места или вообще, что они такое. Составлял расписание свиданий — мог испортить или подфартить, все продумывал.
Все дела вновь прибывающих ложились ему на стол. Волков читал — иногда наискосок, иногда, если дела напоминали приключенческий роман на канцелярите, очень внимательно.
Дело Разумовского было именно таким. Многостраничный приговор, как выяснилось, описывал только сухой остаток и только преступные выходки. Разумовский был очевидно безумен, и это безумие смотрело на него с фотографий широко улыбающегося рыжего человека.
Красивого.
Волков, несмотря на предпочтения, услугами тюремных шлюх пользовался нечасто, а если и пользовался, то максимально возможно не афишировал, но не признать, что Разумовский был красив, нельзя.
Чутье говорило, что эта рыжая тварь ему еще насолит.
***
Первые дни Разумовский был тих и ничем не напоминал себя с фотографий. Волков даже допустил мысль, что его сломали. До него сломали, что, конечно, досадно, зато не доставит проблем. Разумовский слушал и принимал тюремные правила, стоял в хвосте очереди за едой, никого не цеплял, ни с кем не заговаривал, отвечал односложно, но не борзо. Никаких развлечений ему пока положено не было, так что он в основном смотрел в окно и иногда листал книжки, которые можно держать вне библиотеки — маленькие, в мягкой обложке, какими не убьешь.
Но чутье не подводило никогда, и Разумовский не исключение. Худосочный, хоть и высокий, он не выглядел достойным противником пахану корпуса, но имеем, что имеем: драка со средней тяжести телесными; Разумовский пострадал, конечно, его повалили и пинали уже ногами, когда прибежала охрана, но сейчас Волков видел совершенно другого человека: разъяренного, не сдавшегося, вовсе не сломленного. Человека с фотографий. Того самого, что вырвал зубами кусок плоти из руки пахана, того, что успел сломать чьи-то пальцы и подбить чей-то глаз. Скалящегося окровавленными зубами.
Разумовского сгрузили на стул, даже оставили прямо так, не приковывая, выглядел он уже не бойцом. Голову свесил, длинные волосы — пожизненных и долгосрочных не стригли при поступлении — слиплись от крови и занавесили лицо, только оскал бликовал. Ситуация, конечно, не самая приятная, за драку Разумовскому светил карцер, в котором любовно не было окон, лампочка не горела и весь свет — маленькое окошко в двери, чтоб фонариком посветить, ну и в остальном стандарт: бетонная коробка, в стене кран, под ним дырка. Это и попить, и душ, и туалет. Волков под очередной ремонт подсуетился, сделал четыре карцера из бывших подсобок. За зеленую краску на стенах корпуса пребывание в карцере называли "зеленой милей", а загреметь туда побаивались даже самые стойкие. Волков только посмеивался, он сам в таком же "карцере", попросту в кладовке для швабр, где кран был, чтобы воду для полов набирать, достаточно посидел.
Второй проблемой было то, что сейчас, спустя два месяца заключения, оказалось, что адвокаты выбили Разумовскому психиатра (сейчас решался вопрос с личностью оного), и ко времени его прибытия было бы неплохо привести пациента в менее побитый вид.
Так что Разумовскому сперва требовалась медпомощь. Волков подошел ближе, и Разумовский вскинулся одним движением. Прежде, чем припечатанное волковским кулаком тело повалилось обратно, он успел разглядеть: Разумовский смеялся. Волков залепил ему под дых, Разумовский скрючился, закашлялся. Волков поднял его голову за волосы. Разумовский болезненно проморгался и переключился на жалобную версию, которая ходила по тюрьме до этого.
— Пожалуйста, не надо, я больше не буду, пожалуйста, — голос скатился в шепот, брови жалобно надломились.
Ему не психиатр нужен, а Оскар за актерство. Волков отпустил рыжие патлы и вызвал коновалов. Разумовский терпел стойко, только шипел и шмыгал носом, совсем как ребенок. Ночевать его Волков отправил в свободную одиночку в конце коридора.
Утром Разумовского оставили без завтрака — о нем банально забыли: одиночки заполнены не все, а он сидел тихо, в общем, выяснилось это только когда Волков спросил, что со вчерашними драчунами. Пахана и других пострадавших отправил обратно по хатам*, Разумовского велел к себе. На сей раз его не только усадили на привинченный к полу металлический табурет, но и приковали к пропиленной болгаркой щели в сиденье — получается, что руки между колен, не порыпаешься. Это снова "тихая" версия. Волков подумал, что, может, ему и правда мозгоправ нужен? Тогда его рановато перевели сюда, ему бы в принудилку сперва. Разумовский рассматривал Волкова в ответ, пока тот думал о мозгоправах, молча. Встретив взгляд, потупился, а Волков стряхнул с себя мысли.
— Разумовский, тебе тут мозгоправа прописали. Адвокаты твои выбили.
Тот усмехнулся грустно (Олег крайне редко видел столь тонкую эмоцию) и кивнул. Он кивнул также и на то, что его переведут в другую камеру и другой корпус. Только проговорил тихо:
— Спасибо.
— За что? — Волков еще не знал, что совершил ошибку, что вступил в переговоры с террористом, он вообще никогда не узнает, когда совершил свою первую ошибку на пути к бездне внутри Сергея Разумовского.
— За то, что пытаетесь защитить.
***
Во второй раз все пошло ровно по тому же сценарию. Разумовского цепанули, довели все до драки — на этот раз Волков видел лично, ему сообщили, прежде чем начать разнимать, и он застал пару минут. Разумовский дрался подло, по-детдомовски, когда знаешь, что нападут точно толпой, когда знаешь, что не отстанут. Волков сверху смотрел, как растаскивают участников, как, заметив его, все стремительно расползаются делать вид, что вовсе не толпились в круг и не подначивали дерущихся.
Рыжего снова привели в кабинет начальника.
Разумовский выглядел так, словно ему стыдно, прятал ладони между коленями, поднимал плечи. Побить его толком не успели, и он был скорее встрепанным, чем реально пострадавшим. Он поднял голову на вошедшего Олега, но тут же отвернулся, спрятал лицо.
— Тебя в детдоме так же?
Вопрос прозвучал резко, Разумовский покивал, не поднимая головы.
— Зачем тебе выбили мозгоправа? Ты не похож на больного.
Разумовский пожал плечами:
— Это всегда последний шанс.
Волков задумался. Возможно, у Разумовского и правда были беды с башкой, если его в детдоме гоняли. В прошлый раз он отбивался куда более бешено, но Волков каких только актеров не перевидал на своем веку, может, рыжий в ярости и правда впадал в аффект.
— Слушай, какого ты нарываешься? — Олег знал, что бьют всегда не просто так.
Не то, чтобы он был прямо фанатом макания слабаков головой в унитаз, но нередко оказывалось, что такие вот “несчастные” — выскочки, которые считали, что не должны вписываться в общую иерархию. Волков этого не любил, он вообще не понимал этих веяний про то, что все равны и ценны по-своему, что со всеми надо считаться. Его мнение: надо вписываться в систему, в которой живешь. Он уважал право сильного — или умного — но презирал шавок, которые сперва подличали, а потом тут же орали, что их травят.
Разумовский на шавку не был похож. Перенес детдом, сам сделал свою компанию. За ним было право умного, просто он еще не успел себя поставить. И не успеет, если будет считать, что тут его имя что-то значит.
— Меня хотят опустить*, я защищаюсь.
— Стричься не пробовал? Или покровителя найти?
Разумовский аж подался вперед:
— Под пахана ложиться? Или под персонал? — Разумовский сейчас лыбился ровно как после первой драки. — А что, нравлюсь, начальник? — он откинулся назад, насколько позволяли наручники, развалил колени, подставляя под взгляд внутреннюю сторону бедер, склонил голову к плечу, закусил губу.
Да, психиатр ему точно нужен. Волков закурил прямо в кабинете.
—Ты бы лучше пахану такие представления устраивал. Постарайся, блядь, больше так не вляпываться, больше в одиночку не посажу, в карцере будешь раны зализывать.
Разумовский явно не рассчитывал на такую реакцию, снова включил паиньку, опустил взгляд и коленки свел.
— Извините, я буду держать себя в руках.
***
Волков, с одной стороны, был недоволен, с другой — в последнее время все было монотонно, он расслабился. Разумовский же хорошо стимулировал внимание. Теперь он держался поближе к постам охраны, которой Олег профилактически прописал пиздюлей за несоблюдение порядка.
Через неделю Разумовского впервые привели на свиданку с психиатром. Волков не знал, сколько заплатили этому лоснящемуся еврею, чтобы он поперся во глубину сибирских руд два раза в неделю показывать Разумовскому свои бумажки с кляксами. У психиатра изымали мобильник и все, что можно было применить, как оружие — Волков даже не разрешил оставить ремень с пряжкой, только позубоскалил, мол, шнурочком подвязывать надо. Из папок вытащили все скрепки, пытались даже отнять карандаш — Волков в итоге оставил, но велел проверять на выходе, что карандаш все еще при Рубинштейне. Дольше всего воевали за диктофон. Мозгоправ сперва планировал использовать телефон, но про это не могло быть и речи. В тюрьме разрешались только звонилки и только после пяти лет отсидки при хорошем поведении. Звонилки были хорошим рычагом давления — Волков прекрасно понимал, что это инструмент воздействия пахана и единственный источник связи с внешним миром, кроме писем. Поэтому ни о каком смартфоне и речи быть не могло. Рубинштейн каждый раз воспринимал обыск с видом оскорбленной невинности.
Волков несколько раз наблюдал за приемами. Рубинштейн показывал картинки, задавал вопросы. Разумовский иногда молчал, иногда наоборот, отвечал развернуто. Со стороны казалось, что он вовсе не хочет покидать стены тюрьмы, во всяком случае, никаких странных ответов Волков от него не слышал.
***
А потом двух сокамерников Разумовского утром нашли прирезанными. Волков озверел, велел никого из камер не выпускать, еду выдавать прямо в камерах, из столовых приборов только ложки.
На место он пришел лично. Два трупа, выколоты глаза, вскрыты горла. Орудие убийства — тюремные карты* из бумаги с клейстером, тюремный, чтоб его, стандарт пять на семь сантиметров, высушенный до каменного состояния, так что уголки приходится об пол скруглять. Всем велели оставаться на местах, так что в хате все сидели по койкам: Разумовский у параши, глаза стеклянные, губы в нитку, весь в крови — волосы, лицо, руки, одежда; пахан у окна недовольный как черт, и двое его ближних с бегающими глазками.
— Вы тут, блядь, совсем охуели?
Волков бы еще понял, если бы их придушили, вяло сымитировав повешение, но это, блядь, ебаный цирк, что ему в отчетах писать?! Формально он мог наплести про драку, но какая, нахуй, драка, если у них глаза выколоты?! Пахан, которому положено было отвечать на все вопросы, которые не обращались лично ни к кому другому, обменялся взглядами с шестерками.
— Начальник, я не при делах, век воли не видать.
— Тебе ее и так, блядь, не видать, — Волков сейчас не был настроен на шутки про пожизненное. — Всех по карцерам, на допрос по одному.
Первым, из своеобразного уважения, Волков допрашивал пахана. У Перевала (кличка получена за фамилию Дятлов) это была третья ходка, и Волков приложит все усилия, чтобы последняя. Перевал сбегал, это было прямо его хобби — организовывал себе побеги из СИЗО, с этапа, из предыдущих мест отсидки. Волков громких фраз не любил, только напоминал на входе, что за попытку пересечения песочки* полагается огонь на поражение.
Перевал к Волкову относился, можно сказать, хорошо — именно с попустительства Волкова в начале его пребывания тут началось его восхождение по тюремной иерархии, и сейчас ему очень не хотелось, чтобы их рассовывали по чужим камерам.
Волков закурил, после паузы дал угоститься и Перевалу, показывая, что лютовать пока что не собирается.
— Что не поделили?
— Не знаю, спал я.
— Почему твои не оттащили?
— Да не слышал никто, начальник! Утром увидели на побудке!
— Их не спящими прирезали, колись, что было.
— Давидыч, я те клянусь, не видел ничего!
— Перевал, че ты мне очки втираешь? Два мужика убились об этого хиляка, и никто ничего не услышал? — Волков даже вперед подался.
— Да вот те крест, блядь, — Перевал истово перекрестился, религиозность причудливо сочеталась в нем с преступной жизнью.
— Хуйня какая-то.
Камеры видеонаблюдения были, конечно, но, во-первых, звук не писали, а во-вторых, стояли только в коридорах, так что при выключенном свете разглядеть, что творилось в камерах, было нельзя. При включенном, кстати, тоже — угол не позволял.
Вторым привели Круглого, мужичок всю жизнь шестерил кому-нибудь, на зоне сидел за убийства с отягчающими: топором приговорил семью с двумя детьми, когда те отказались дать ему убежище в своем доме. Круглый бегал глазками и клялся, что спал. Волкову пришлось надавить на него путем быстрого прикладывания прижатых к ладони пальцев в область правого подреберья. Круглый хватался за печень, ныл, что ничего не видел, только слышал, как возились.
— Я думал, они поебаться хотят! А что, пахан не запретил Рыжулю ебать!
— Его что, насиловали уже? — Волков выпрямился на стуле.
— Не, просто пахан сказал, что, если кто вскочит, он за яйца стаскивать не будет.
— И что ты слышал? Давай, не сипи, — не так уж сильно Волков его и приложил.
Круглый, поняв, что больше бить не будут за сам факт опускания, подобрал ноги и отчитался, что накануне Разумовский отказался драить очко, ну и пахан сказал, что надо бы его воспитать, но Круглый сам не любитель этого дела, да и жена к нему ездит — на словах о жене глазки у него сделались совсем масляные, Волков не понимал, как с таким желанием трахаться он не лез на стену в перерывах между свиданками — так что просто спать лег.
— Начальник, ну они, может, правда, просто выебали б его, и все. Чего он?..
В понимании Круглого Разумовский не скрывал того, что подставлялся под хвост, и, соответственно, воспитать его так вполне можно было. Насчет чистки толчка Волков поставил себе галочку с Перевалом поговорить — этим у них занимался другой опущенный, из соседней хаты.
Лелик почти слово в слово повторял показания Круглого, разве что про жену не вторил — бабы к нему все время ездили разные, где искал только.
Оставался сам Разумовский. В допросную его привели чуть ли не волоком, он едва шел, и вообще, казалось, плохо соображал. Пока Разумовского вели, Волков прикинул, что получается. В том, что двоих порешил именно бывший хозяин соцсети “Вместе”, сомневаться не приходилось. Почему — понятно из показаний Круглого. Как — вопрос, одно дело на эффекте неожиданности укусить пахана и посопротивляться, и совсем другое — быстро и, видимо, тихо, раз соседи не слышали оров, вскрыть два горла превосходящим по силе противникам. Глаза эти еще, их-то нахера? За глаза особенно злился, они никак не позволяли списать все на самооборону.
Разумовского усадили, пристегнули. Он сидел кучей, голову свесил. Кровища на нем почти вся высохла, и теперь осыпалась крошками, делая картинку похожей на фильм ужасов.
— Ну, расскажешь?
Разумовский поднял лицо — осыпавшаяся кровавая пыль была промочена слезами, покрывая лицо жуткими разводами.
— Я… Я не знаю, к-как, я не смог бы, я не помню, ничего не помню, я не хотел! — он рванулся к Олегу, наручники дернули, сдирая кожу на запястьях. — Я не хотел, честно, это не я! Они хотели меня… — голос упал до шепота, разобрать слова не удавалось, но понятно, чего он там бормотал.
Волков вздохнул. А, ну вот зачем ему мозгоправ. Наверняка такое и раньше было — Разумовский очевидно был в приступе истерики. Он продолжал бормотать, что-то тихо спрашивая у самого себя и тут же отвечая. Волков наклонился ближе, вслушиваясь. Разумовский резко выпрямился, оказываясь у самого Олегова уха, обдавая железным запахом, и совершенно спокойно проговорил:
— Я никому не позволю себя обижать, — Олег не успел отшатнуться и почувствовал прикосновение чужого языка к уху.
Он уже сжал кулак, чтобы врезать по наглой рыжей морде, но Разумовский опять провалился в бормотание.
Блядь.
Олег сел за стол, стирая следы влаги. Стало жарко, в штанах зашевелилось. Пора или найти уже кого-то попользовать, или сбросить напряжение иначе. Он посмотрел на Разумовского. Тот сидел, чуть раскачиваясь, иногда дергая за наручники.
— А глаза зачем?
Разумовский снова съежился.
— Не знаю, — он, кажется, потихоньку успокаивался. — Олег Давидович, что теперь будет?
Волков читал, что на суде Разумовский тоже вел себя странно, убеждал судей дать срок побольше, заявлял, что заслужил, чуть ли не пяткой в грудь себя бил. И самое отвратительное, что вот этого смирившегося Разумовского хотелось выгородить. Прописать ему карцер, ущемление в прогулках, в досуге. Но не переводить в “Полярную Сову”*.
***
Это было далеко не первое убийство на зоне. Как правило, за серьезные проступки, где нельзя было обойтись карцером, пыжей* переводили в колонию построже, остальным накидывали срок, который можно было скостить в будущем примерным поведением. Волков, вдохновившись штрафным изолятором Хабаровской “Снежинки”*, самовольно организовал у себя корпус-ШИЗО*, куда засылал подопечных за тяжкие телесные, за изнасилования не по понятиям, за массовые нарушения дисциплины. Контингент “Черного Ворона”*, начальником которого он был уже четвертый год, включал в себя самых разных заключенных; здесь были и обычные грабители, и серийники, и воры в законе. К Волкову не присылали “элиту” — финансовых преступников в особо крупном, политических и прочих олигархов — так что публика была в основном понятная, а вот Разумовский выбивался по всем статьям. У Волкова был довольно большой спектр полномочий касательно того, что делать с преступниками, которые провинились. С невиновными, Перевалом и двумя шестерками понятно: карцер за непрепятствие, Перевалу еще и понижение в общей тюремной иерархии, всем троим — перевод в другие камеры, чтоб неповадно. Разумовский…
Олег вспомнил смиренное до иконописности лицо — и тут же эхом прикосновение языка.
Он подвинул к себе дела убитых. У одного родственников не значилось, значит, тюремный крематорий распахнет для него свои гостеприимные объятия, а вот у второго родственники имелись, даже была регулярная переписка. Он прикинул время: еще рабочее, можно и позвонить, узнать, будут ли забирать тело.
На том конце замялись. Волков ждал, слушая помехи в проводном телефоне.
— А что будет, если не заберу? — мужской голос звучал с надеждой: вечно висящая проблема в виде родственника-зэка самоустранилась, но испытывать облегчение от смерти стыдно.
— Кремация и похороны за счет колонии.
Снова молчание. Волков помог:
— Если вас устроит такой вариант, то похоронку пришлют… — прикинул время, — завтра телеграммой в отделение прокуратуры, можете зайти там подписать отказ, это быстро.
— Да, да, давайте, — поспешно и с явным облегчением отозвался мужчина, и только теперь запоздало поинтересовался: — А что с ним?
— Погиб в драке с сокамерником.
— А…
Волков попрощался, напомнив, что тело может быть заморожено на срок до четырнадцати дней, на что мужчина тут же заверил, что завтра зайдет и подпишет, как будто испугавшись, что иначе свежемороженого родственника ему вышлют почтой. Открыл формуляр инцидентов и стал заполнять шапку, выбирая из выпадающих списков формы всех участников и, уже не сомневаясь, проставил в графу “вердикт” пункт “убийство из самообороны”, а в “наказание”— “спецрежим содержания”, сроком на “1 месяц”.
***
Разумовского сопровождал лично. Конечно, держать одного придурка в крыле спецрежима неудобно, но что поделать. Пока конвоир открывал-закрывал все двери, Олег оглашал приговор.
— На месяц? — можно было принять возглас за возмущение, потому что месяц безвылазно находиться в одиночной камере с откидной полкой вместо мягкой койки и без возможности досуга и прогулок, к тому же на урезанном пайке было и правда довольно жестоко, а заключенные проявляли удивительную наглость в вопросах собственного комфорта, но Разумовский тут же тихо заговорил, шагнув ближе к Олегу:
— Но я же… Убил? Это же преступление. Должно быть н-наказание?
— Тебе еще срок накинут, пять лет, но это я сперва запрос подам, наверняка твои адвокаты все отобьют.
Конвоир отстегнул Разумовского, втолкнул в камеру, запер на ключ решетчатую дверь. Волков подергал за решетку, и Разумовский положил свою ладонь поверх Олеговой, заглядывая в глаза:
— Почему вы мне помогаете?
Волков убрал руку и вместе с конвоиром направился к выходу. Если бы он сам знал, зачем. Зачем ищет способы, скинул бы неудобного заключенного в строгач* и все, досвидос, но нет, возится, тасует чего-то. Со двора донеслась сирена, сопровождающая открытие ворот — привезли новый этап. Волков ускорил шаг навстречу новеньким.
***
Зона у Волкова была, что называется, правильная*. К своему начальствованию он шел небыстро, но, придя, стал перекраивать. Волков, вступив в должность, как положено, сказал слово, все покивали, мол, плавали, знаем, все петушатся, что зону организуют. Беспредел тут и там гулял по камерам, но приказа не было – и никого не шмонали. Волков же полгода кошмарил беспредельщиков, пока те или не подали прошение о переводах в другие колонии, или не вписались в систему. Лезть во внутренние взаимоотношения зэков, разбираться в их конфликтах или, чего доброго, защищать угнетенных Волкову было не с руки, а вот снизить смертность и количество инцидентов удалось. Теперь про его плохое настроение говорили «Волк лютует» и под руку старались не лезть. Взамен на хорошее поведение Волков не прессовал почем зря, выделил нормальный петушатник*, в “позу ку”* ради развлечения не ставил.
Теперь у него была разветвленная сеть осведомителей, лояльный пахан зоны — Летчик, которому Волков не мешал делать свои дела и даже разрешил иметь ноутбук с интернет-свистком. Какие-то деньги с муток Летчика центровые* через козлов* носили «на поклон» Волкову и старшим, Волков взамен разрешал иметь нормальный общак*.
На своей Зоне Волков был полноправный Хозяин*.
Вот и сейчас Волков лично решал, кто в какие камеры пойдет. Этапированных выстроили в центральном продоле* в ряд. Трое первоходков – что-то зачастили, видимо, Волков на хорошем счету, прослышали, что тут зазря не ломают. Волков никогда не торопился, его безэмоциональность и внешняя медлительность чаще всего выводили оппонента из себя. Он мог листать дела вновь прибывших и десять, и двадцать минут, и полчаса. За это время кто-то наверняка терял терпение и интересовался, мол, начальник, чо мы тут как на показе стоим? Самым резвым Волков прописывал лично, и на заметку брал сразу же. Вот и теперь перелистывание страниц разбавилось бряцанием наручников.
— Гражданин начальник, по хатам бы?
Волков не среагировал, зато среагировал конвойный, загнув спрашивающего и подведя к Волкову.
— Фамилия, имя.
Мужик попытался выпрямиться, но конвойный держал крепко.
— Киселев. Андрей. Бля.
Волков неторопливо перебрал папочки с делами. Киселев дернулся еще пару раз, видимо, нечасто его держали пятой точкой на всеобщее обозрение.
— Ки-се-ле-е-е-ев. Грабеж, убийство, нэ-нэ-нэ, ага, склонен к побегу. Ну, раз склонен, побегаешь, — Волков погано ухмыльнулся.
Волков отошел от все еще загнутого Киселева, положил его папку в конец стопки и стал вызывать из строя по одному. Больше борзых не нашлось, и по хатам разошлись относительно спокойно.
— Киселев. А, вот ты где, — Волков еще пошуршал страницами. — В двести девятнадцатую.
Киселева увели. Волков сунул папки под мышку, вышел во двор покурить. Курилка для персонала граничила с курилкой для мужиков, и по ту сторону смолили человек пять. Все уважительно поздоровались, Волков кивнул в ответ. Затянулся, уставившись на зэков. Время было обеденное, солнце пригревало, зэки отдыхали.
Волков чувствовал себя на своем месте.
***
Разумовского из ШИЗО выпустили погулять через неделю. Похудевшего еще сильнее, хотя кости вроде бы не худеют, задерганного и поникшего. Естественно, уже прополз слух, что мозгоправ к Разумовскому ездит не потому, что тот выйти хочет на принудиловку, а потому что правда дурак*, и теперь на него смотрели как на прокаженного. Его хотелось цепануть, но было стремно, трое переведенных из камеры в красках рассказывали про убийство. Рыжий и впрямь выглядел сумасшедшим.
Волков позволил ему видеться с психиатром и дальше. Рубинштейн — имя-отчество Волков помнил, но звал по фамилии — выслушал рассказ про инцидент (Волков присутствовал) и обернулся:
— Олег Давидович, этот вопрос можно решить, верно?
С одной стороны, хотелось прописать, с другой — вопрос он и так уже решил даже забесплатно, так что почему бы не получить за свои труды внеочередную премию. Разумовский прятался за волосами и смотрел со страхом.
В дни посещения мозгоправа Волков Разумовского водил лично — просто потому что мог. Разумовский обычно просто здоровался и прощался, а к концу месяца аж заговорил:
— Олег Давидович, — в “тихой” фазе он всегда говорил робко и как-то ласково. — Олег Давидович, пожалуйста, не возвращайте меня к ним. Они меня… — голос стих совсем.
— Чего они тебя, Разумовский? — Волков завел его в камеру и отстегнул наручники.
— Они говорили, что ночью меня по кругу пустят. Еще там, в первой камере, — Разумовский заторопился, словно боясь, что Волков уйдет, не дослушав. — Они обязательно найдут меня и… Олег Давидович, пожалуйста! — он вцепился Волкову в руку, умоляюще заглядывая в глаза. — Олег Давидович, я готов… Готов… — потупился, стушевался, зато ладонями стал поглаживать волковское предплечье. — Только не возвращайте меня в общую камеру, прошу вас!
Волков руку убрал, и Разумовский уронил свои тощие изящные кисти вдоль тела. Волков и так рассматривал его посадить в одиночку, просто чтобы ночью было спокойнее. Какая бы правильная зона ни была, такая рыжая краля кого угодно с катушек снесет. Так что выбор был верный — лучше предложить себя одному Волкову, чем обслуживать очередь, которая рано или поздно случится: о том, что Разумовский занимал место у параши, уже было известно. И примазался правильно — сразу к начальнику, ишь ты, как будто апелляцию не подавал ни разу, сразу в высшую инстанцию. А, ну да, первоходок же.
— Ну готовься, вечером рассмотрим твое, хм, прошение о переводе в одиночку.
Пока Волков закрывал камеру, Разумовский не пошевелился.
***
Разумовский вскочил, заслышав шаги в коридоре. Нервно прохаживался, пока Олег отпирал дверь камеры, а потом замер, как суслик, и только безвольно дал надеть наручники, вывести, провести через все крыло в сектор для свиданок. После отбоя сюда изредка персонал водил петухов, так что ночные записи никто просматривать не будет, если утром все будет в порядке. Волков провел его в дальнюю, “офицерскую” комнату, куда из зэков пускали только Летчика, и где белье на двуспальном топчане было самое чистое. Комнаты эти были для длительных свиданий, на два-три дня, и оборудованы почти нормально, тут и чайник был, и какая-то посуда, и маленьких холодильник.
— Ну, чего встал?
— Расстегнете? — Разумовский робко позвенел наручниками, зябко приподнимая плечи и выглядывая из-за волос.
Волков ухмыльнулся.
— Штаны снять не помешает.
Разумовский обратно завесился волосами и, путаясь в руках и штанинах, стал стаскивать с себя одежду. Тут же покрылся мурашками, заметными даже в свете неяркой лампочки под сеткой, которая символизировала тут интимную обстановку. На том, чтобы он снимал еще и верх, Волков настаивать пока не стал. Разумовский был со спины и вовсе девка девкой, хотя Олег машинально цеплялся за детали: пушок на голенях, мосластые коленки, жилистые ступни. Ягодицы со впадинами по бокам. Волосы в неярком свете красивущие, как с картин. Он такое любил. Вообще любил красивых, на зоне это исчезающая редкость, потому и не водился ни с кем, покуда не припирало, покуда получалось выливать недоеб в кулак и в установление жесткой дисциплины.
— Ложись давай.
Разумовский неловко полез под одеяло, Волков хмыкнул.
— Что?.. Я н-не знаю, как.
— В смысле ты не знаешь? Как обычно, жопой кверху.
— Я никогда… Ни с кем не был, — Разумовский съежился, голову в плечи втянул, боясь удара.
— Ты че, с мужиками не трахался?
Разумовский замотал головой. Волков охуел и не смог выхуеть. Пидор пидором же!
— А с бабами?
— Вообще не… Ни с кем. Даже не целовался.
— Как, блядь? Тебе за тридцатник.
— Мне не до того было, — Разумовский одним глазом зыркнул в щель между свисающими волосами и попытался заискивающе улыбнуться дрожащими губами.
— А сам? Руками там?
Разумовский покраснел — пятнами пошла даже шея, где не прятали волосы.
— Немного пробовал. В основном теория.
Волков продолжал охуевать. Все, кто ему попадался до этого, имели хоть какой-то опыт, по меньшей мере, умели нормально отсосать. Девственников у Волкова не было вообще никогда. Мысль о том, что вот это тело до сих пор никто не то, что не имел, а даже не трогал, била по вискам и щекотала под яйцами.
— Ну, значит, первый раз будет больно.
Разумовский улыбаться перестал. Волков толкнул его в плечо, заставляя лечь. Распихал коленом ноги, раздвинул ягодицы на пробу. Разумовский весь закаменел.
— Значит так, курс молодого петуха. Под себя всегда что-то подкладывай, так легче, и стояк, если вдруг случится, прикроет, — подпихивая под бедра вторую подушку, кратко рассказывал Волков. — Готовься всегда, чисто на всякий случай перед отбоем пару пальцев в себя сунешь, чтобы не рвали. И всегда расслабляйся. Проще перетерпеть, все равно выебут.
— А будет кто-то еще? — Разумовский дернулся, уходя от сжимающей бедро ладони.
— Будешь себя хорошо вести — не будет.
Волков, по крайней мере, расщедрился на гондон и смазку, залил ею и Разумовского, и себя. Разрабатывать все-таки много чести и западло, так что потерпит, еще никто не умирал. Разумовский трясся, кусал подушку от боли, на окрики и приказы расслабиться только сильнее сжимался, но Волков таки передавил, впихнулся. Тело под ним обмякло, но сознание не потеряло — Разумовский тихонько рыдал в подушку. Волков задвигался, протаскивая его туда-сюда по простыне. Было узко и хорошо, в ушах шумело, заглушая стоны и всхлипы. Он держал тощую задницу, разводя пошире. Надолго его, правда, не хватило, слишком яркие были ощущения и слишком сильным — осознание, что он первый. Олег кончил, натягивая Разумовского до основания, тот захрипел, видно уже сорвав голос в процессе. Хорошо, что дверь плотная. Подержав пару секунд, Волков снял с себя безвольное тело. Разумовский повалился труп трупом, только плакал. Олег отошел в санузел прополоскать член, а Разумовский вдруг резко скрючился и вскрикнул. Волков натянул трусы и сел рядом.
— Чего?
— Болит. Живот болит очень.
Волков пощупал — живот твердым не был, и болел равномерно везде, куда он надавливал.
— Спазмом свело, к утру попустит. А не попустит — попросишь на обед ношпу.
Волков закурил. Датчиков дыма тут не было, все равно гореть особо нечему. Разумовский свернулся, натянув одеяло, и иногда только судорожно вздыхал.
— Давай одевайся, пора в камеру.
— Я не могу. Я не встану. Пожалуйста, можно полежать немного?..
Наверное, Олегу уже тогда сильно хуем по лбу приложило, потому что он разрешил. И сам остался, поставив будильник за час до побудки, чтоб потом отвести заключенного на место.
В пять утра Волков его едва растолкал, Разумовский бормотал и лягался, пока не лягнулся особенно сильно, и вчерашний спазм напомнил о себе. Рыжий зыркнул, но тут же опомнился, возвращаясь в фазу тихони. До камеры едва доковылял, ему и правда было больно, на полке тут же свернулся, отворотившись к стене, закрывая голову руками, сжимаясь так, что позвонки через робу проступали. Волков формально подергал дверь и развернулся на выход — еще предстояло вернуть ключи и сполоснуться перед утренним обходом.
Днем Разумовского таки выгнали на прогулку, как положено, и он тулился на лавочке, ходил на полусогнутых. Через четыре дня заканчивался срок пребывания рыжего в ШИЗО, и предстояло определить ему хату. Сажать в большую смысла не было — если и не пустят по кругу, то точно затыркают. Хотел было в четвертый корпус, к тихим, там камеры только вполовину заняты. Но хорошо подумал и определил-таки в одиночку. Все же выводить сподручнее будет.
“С чего это я решил, что буду часто его пользовать?” — подумал Олег, но сразу же отмахнулся от мысли. А почему бы, собственно, и нет?
В целом получалось, что рыжий выломился* из прежней камеры без потерь, но Волкова его дальнейшая карьера сидельца мало беспокоила. Он по-прежнему водил к мозгоправу Разумовского лично, а тот, почуяв поддержку со стороны начальства, вел себя спокойно, на подначки не реагировал, сидел в сторонке, только в библиотеку выпросился — и снова Волков разрешил, хоть и раньше срока.
Вторая “свиданка” случилась нескоро — Волков по большей части решал вопрос вручную, но в конце концов захотелось, да и смысл сдерживаться, если договорились? Разумовский не ожидал, готов не был, но не сопротивлялся, только руку свою кусал до багровых следов, а после снова ныл и просился остаться до утра. Волкова потянуло на попиздеть, и он расспрашивал Разумовского про детство (которое оказалось весьма схожим с его собственным), про бизнес этот его мутный, соцсети. Волков не сказать, что шарил, так, в курсе был. Рассказывал рыжий интересно, хотя и не всегда понятно.
Разумовский оказался приятным разнообразием в тюремной жизни. То, что Волков взял «Рыжулю» под крыло, стало известно — но любимчика самого Хозяина не трогали, за такое и прилететь может. До Волкова донесли, что поговаривают, что Волк все, уже не хищник, но хороший шмон* с потрошением и ополовиниванием общака закрыл вопрос. Тем не менее, на рыжем Волков и правда отдыхал, даже разговаривать начал в ответ. Рассказал, что живет один, и часто остается на ночь прямо тут. Разумовский в ответ рассказывал, как бывал в Италии и прочих заграницах. Волков был невыездной, да и не стремился никуда, в отпуск катаясь в санаторий за госсчет.
— Разумовский, а ты как людей додумался жечь? — Волков задал вопрос, пока они валялись на мятой простыне после “полной программы” с отсосом и коленно-локтевой. Рыжий уже научился терпеть, так что секс больше не напоминал наказание хотя бы для Волкова.
На вопрос Разумовский сник, съежился весь.
— Э-это сложно объяснить, — он даже сел на матрасе, обхватил себя руками.
— А я не тороплюсь, — когда Волкову пытались в чем-то отказать, он, как питбуль, вцеплялся до победного.
Разумовский помялся.
— Понимаете, Вениамин Самуилович ко мне не просто так ездит. В детстве меня частенько шпыняли, — он дернул плечом, мол, не то, чтобы это изменилось. — И я придумал себе очень сильного воображаемого друга, который мог бы меня защитить. Я называл его Птицей, иногда говорил с ним. Я представлял, как Птица делает то, на что у меня ни за что не хватило бы смелости, и настолько ярко, что однажды Птица защитил меня… не в моем воображении. Он стал как бы моей субличностью, понимаете? — Разумовский быстро поднял глаза и снова потупился, видимо, встретив на лице Олега скепсис. — Потом был успех, и я думал, что это забылось, но Птица вернулся. Он сделал то, что я бы не стал, совершил, как он это называет, правосудие, и сказал, что я бы тоже этого хотел, но я трусливая Тря… трусливый. И он сделал все сам.
— Так что же ты эту историю в суде не задвинул, тебя бы в дурку отправили, все ж не зона, — Волков повидал всякого, даже маньяков через него этапировали, но раздвоение личности видел впервые.
— Я должен понести наказание, — Разумовский пожал плечом.
— А эта Птица…
— Этот, — Волков нахмурился, но Разумовский твердо, хоть и тихо, повторил. — Этот Птица.
— Ладно, этот Птица, он сейчас с тобой?
— Он всегда рядом. Теперь, когда появился заново.
— А поговорить с ним можно?
— Я не могу просто позвать его. Он появляется, когда мне плохо, и… Вам не понравится. Вспомните драки.
Волков покачал головой, затягиваясь. Цирк. Подгреб к себе Разумовского — до утра он его оставлял уже без дополнительных просьб.
***
Сирена заорала после обеда, следом за ней — звонилка Волкова. В октябрьском снегодожде разглядели движение на песочной полосе-отбивке. Волков тут же разгавкал приказы: кто загоняет по корпусам и проводит перекличку, кто вместе с ним идет по следам.
Следы практически размылись, но направление еще угадывалось. В мокрой траве собаки брали след с трудом, но все же потянули шлейки, улавливая запах тюремного средства для стирки. Волков надвинул кепку пониже, чтобы в лицо не так летело, и спустил Гаврика с поводка. Овчар рассекал кусты широкой грудью, Волкову ветки хлестали по куртке, но азарт погони гнал не меньше, чем собаку — взятый след. В лесу, окружавшем зону, было посуше и потише, но с деревьев все равно капало. Пес, приученный идти молча, нюхал то землю, то воздух на бегу, Волков поспевал следом. Рации молчали, значит, никто другой пока ничего не нашел. Беглеца Волков увидел на просеке — тот ковылял через вычищенную для ЛЭП полосу как-то странно, прихрамывая.
— Фас.
Гаврик резко пошел быстрее, уже держа цель визуально, и Волков ускорился, доставая на бегу оружие. Первый предупредительный в воздух — беглец заковылял быстрее, под защиту кустов. Рация захрипела, Волков быстро отчитался, что у него, и велел не прекращать поиски — сбежавший мог быть не один. Из леса впереди раздался выстрел, и тут же собачий вой и рык. Волков влетел в заросли на звук. Гаврик бился на земле, а в самого Волкова уже целил Перевал. Волков кубарем покатился, уходя из-под огня, Перевал выстрелил раз, другой, все мимо. Волков ответил с тем же успехом. Поднялся на ноги, развернулся. Перевал тяжело дышал, привалившись к стволу дерева, одну ногу поджал — берег, видно, подвернул в лесу, потому и потерял фору во времени, позволив Волкову себя догнать. Пистолет он не опускал, но рука была нетвердая, Перевал стрелять не привык. Волков поднял ствол. Гаврик рядом все еще тихо скулил, распространяя запах мокрой псины и крови. Перевал скалился, пытаясь унять трясучку в руке. Волков заговорил:
— Че, побегал? Пора домой.
— Иди ты нахуй, нача… — Волков выстрелил, и Перевал упал на хвойную подстилку, раскинув руки. По груди расползалось кровавое пятно, глаза смотрели в мокрые верхушки деревьев уже слепо. Волков не зря ходил в тир.
Гаврик окончательно затих.
— Сука, хорошую псину угробил.
Рядом с Перевалом был распотрошенный узелок — галеты, вода, что-то в фольге, допмагазин к волыне*. Волков по рации вызвал ребят на машине, по просеке тут нормально ехать. В ответ доложили, что едут, и что сбежавших двое: Перевал и Лелик, но Лелика нашли уже, придурок уперся в речку и не решился плыть.
Перевала погрузили в грузовую буханку прямо на расстеленный полиэтилен, так что все, у кого окна выходили во двор, имели счастье наблюдать похоронную процессию, везшую их вместе с мертвым Гавриком.
Лелика, продрогшего и шмурыгающего носом, определили в карцер.
Перевала Волков велел в заморозку, за этим точно придут, родни у него было по всему бывшему Союзу. По горячим следам накропал докладную про “убит при попытке бегства”, отчитался по выстрелам из табельного. Адреналин в крови постепенно схлынул, уступая место приятной расслабленности.
Вытряхнувшись из мокрой одежды, Волков включил горячую воду в душевой. Хорошо бы подрочить, но был же вариант и получше.
***
Разумовский обычно понятливо снимал штаны и укладывался на топчан, а тут замялся.
— Что? — Волков подпихнул в поясницу. — Как первый раз.
— Вы только не бейте сразу, — и взгляд через плечико.
— Ладно, буду бить потом, — Волков упер руки в боки, а Разумовский зыркнул испуганно, но потом сообразил, что шутка.
Заулыбался застенчиво и попросил:
— Можно сегодня… нежнее? Мне просто всегда б-больно, а сегодня у меня д-день Рождения. Пожалуйста?
Волков хмыкнул. Разумовский смиренно ждал.
— Ну давай «понежнее», раз такой праздник.
Получилось едко, рыжий даже вздрогнул от прикосновения. Олег погладил его по голове — волосы блестели, намытые шампунем из посылки, и пахли прям богатством. Провел руками по плечам, спине — Разумовский сперва несмело, но все же качнулся за прикосновением. Олег поддел указательным пальцем цепочку наручников.
— Ты же будешь себя хорошо вести? Без всяких птиц?
Олег, в общем, особо не боялся — Разумовский теоретически мог бы на него напасть, но дальше что? Двери Олег за собой тщательно закрывал, Разумовского пять раз увидят, пока он будет звенеть связкой у каждой решетки, а дальше куда? Его должны или ждать снаружи, или, как Перевалу, приготовить посылку, но даже в этом случае конец октября, до ближайшего жилья 40 километров. Так что широкий жест был скорее для того, чтобы позволить Разумовскому размять тощие запястья, на которых оставались трогательные синяки от браслетов, и велеть:
— Верх тоже снимай.
Разумовский потянул робу с плеч. Тогда Олег еще не формулировал себе, что у него есть какие-то фетиши, ему просто нравились определенные вещи, на которые он и залипал, что в порнухе, что сейчас. Чтобы ноги красивые, руки. Рыжих Волков не так, чтобы сильно выделял, но еще сильнее отросшие волосы острыми треугольниками прядей на белой коже плеч и скул лежали так, что хотелось потрогать. Рожей Разумовский тоже вышел, что уж. Зубы ровные, нос прямой, глаза синие.
Совершенно голый, он тут же замерз и полез под одеяло, завернулся по самый нос и хихикнул:
— Холодно.
Волков шмотки скинул, улегся рядом, огладил тело под одеялом, постарался аккуратно. Потянул:
— Ну че ты, дай хоть посмотреть.
Рыжий одеяло выпустил, и вроде не прикрылся, только волосами драматично завесился, чтобы не так стыдно.
— Слыш, у тебя там среди твоих умных наград Оскара не затесалось? За драму.
Разумовский помотал головой и завозился, разворачиваясь на живот.
— Не-не, погоди, хотел же нежно, — Волков надавил на плечо, укладывая обратно.
Накрыл одеялом обоих, зашарил ладонями по телу, все же впервые прямо догола раздел. Разумовский на ощупь был сухой и гладкий, волос на теле было мало – подмышки да пах, голени. Олег очень давно не спал ни с кем, чтобы по взаимности, и не сразу вспоминал, как ласкать. Разумовскому явно особо приятно не было, но он все равно постепенно размякал, грелся, прислушивался к себе. Неловко уложил руки Олегу на плечи, когда понял, что девать их некуда, а потрогать мужика над собой стремно и не разрешали. Олег взял его под коленкой, огладил в сгибе, Разумовский прерывисто вздохнул. Ну, как-то же он сам себя трогал. Где-то все равно будет приятно. Рыжий дернулся и попытался свести коленки, когда Олег, натянув резинку и налив как следует смазки, коснулся входа. По-хорошему следовало растянуть, но на такой зашквар Волков был не готов даже в подарок на день рождения. Разве что не сразу въехал на всю длину, а пошел враскачку. Он подтянул Разумовскому обе коленки повыше, чуть ли не к груди прижимая, навис, так что цепочка с жетонами легла на бледную кожу в веснушках, и задвигался небыстро.
Сперва хорошо было только Олегу, но потом, когда он раскачался так, что Разумовский принимал на всю длину, тот вскрикнул, глаза распахнул, вздрогнул весь. Волков ухмыльнулся, постарался повторить движение. Разумовский дернулся опять, то ли прочь, то ли навстречу, зашарил руками вокруг — Олегу даже пришлось придержать, чтобы не соскочил — раскрыл рот, жалобно заломил брови.
— Да тихо ты!..
Разумовский шлепнул себя обеими ладонями, зажимая рот, подаваясь уже осознанно. Одеяло сползло, Олег кинул взгляд вниз — у рыжего вставало, впервые.
— Давай-давай, подмахивай, — Волков уперся одной рукой в постель над плечом Разумовского, не давая ему отъехать от себя, второй держал под колено.
Вторую ногу Разумовский подтягивал к себе сам, рот он зажимать перестал, теперь только кусал губы, жмурясь и цепляясь за Олегово плечо. Волков ускорился — живо отвечающее тело под собой тащило к оргазму быстрее, чем обычно. Разумовский потянулся вверх, пытаясь ткнуться губами в губы, но Волков отворачивался, не объяснил вовремя, что в губы целоваться нельзя, хотя и очень хотелось. Рыжий целовал куда придется — в щеки, в подбородок. У него пару раз вырвалось невнятное «Д-да» и «А-ах!», он даже зашевелил задницей — и вот от этого Волкову наконец приперло и перелилось через край — он натянул Разумовского поглубже, а тот в кои-то веки не всхлипывал в подушку, а тянул на себя. Волкову отшибло мозги, потому что он, уже не опасаясь зашквара, засосал Разумовского, стонущего на одной ноте, облизал ему небо, и Разумовский отвечал неумело, но с большим энтузиазмом.
Волков сунул между ними руку, нашарил, сжал в кулаке небольшой ладный член Разумовского, задвигал рукой, и тот затрясся, закинул руку Волкову на шею, не давая разорвать поцелуй, и тоже кончил, приятно сжимаясь внутри вокруг Волкова.
Разлепиться вышло с трудом — Разумовского крупно колотило, оба тяжело дышали, у Волкова была ладонь в сперме — в ней же были оба их живота, но Волков даже не торопился смывать этот полнейший зашквар, так приятно пусто было в голове и яйцах.
Вряд ли Разумовскому придет в голову рассказывать, что начальник его за хуй подержал, верно?
Волков вымыл руки, пополоскал член. Кинул полотенце Разумовскому вытереться. Тот почистился и завернулся в одеяло, почти картинно выставив на обозрение ногу с жилистой ступней и острое плечо. Волков лег рядом, и Разумовский уже в полудреме подполз на плечо, и ладонь на груди устроил.
Без наручников было определенно удобнее.
***
Атмосфера Нового Года постепенно пробиралась всюду. Дома у Волкова завелись мандарины, в городе замигали огоньки на магазинах и иногда — в окнах. В середине декабря на проходной поставили елочку — маленькую, на ближайшей опушке стырили, воткнули в кастрюлю с песком и намотали китайскую четырехцветную гирлянду. Елочка исправно пахла хвоей на все фойе. Стеклянных игрушек Волков не разрешал, так что елочку украсили картонными. Через два дня Волков заметил голую девку из журнальчика типа «флирт», который раз в пару месяцев совали под дворники. Дневальный пытался делать виноватый вид, Волков смотрел как на дебилов и велел хотя бы вешать срамоту со стороны стенки, а не труселями к турникету.
Зэкам поехали новогодние передачки. У Волкова в тумбочке начинали тесниться хорошие сигареты, хамон, стеклянные бутылки с коньяком и водкой — все стекло конфисковалось к новогоднему столу. Посылку Разумовскому Волков вскрывал лично, но, вопреки ожиданиям, там оказалось то же, что и всегда — несколько кусков мыла, бутылка шампуня, какие-то крема, теплые носки (в прошлый раз были трусы и футболки), пара коробок со сладостями.
В новогоднюю ночь Волков обычно отпускал семейных и обремененных любовницами, но сам дежурил каждый раз — дома было делать откровенно нечего, не мандарины же под водочку жрать. Друзей у него не завелось, напрашиваться к сослуживцам глупо. В «Черном Вороне» новогоднего огонька тоже не устраивали, но, как ни странно, атмосфера была, можно сказать, веселая. Зэки к празднованию Нового Года относились трепетно, снежинки из туалетной бумаги и салфеток делали, алкашкой и закусью в общак скидывались. Побегов в это время тоже практически не случалось, а сейчас еще и свежи были воспоминания о неудаче Перевала.
Отбой тридцать первого был не в десять, как обычно, а аж в половине первого, но квасить продолжали и в темноте — подъем первого января был в десять утра вместо шести.
В час, когда стало потише, Волков позвенел ключами у камеры Разумовского.
— На выход, Снегурочка.
Разумовский повернулся, давая застегнуть браслеты — по коридорам Волков всегда водил его по форме, разве что не загибал. В руках рыжий держал шоколадку. Волков пошуршал пакетом, в котором был коньячок и какая-то закусь.
Сидели хорошо. Разумовский закашлялся коньяком, потом, как девочка, раскраснелся и стал смешливым. Угощал Волкова итальянским черным шоколадом с солью, сетовал, что хотел заказать сыр с плесенью, но он бы в дороге испортился.
— Я смотрю, денег у тебя куры не клюют, Разумовский.
— Так не экономическая же статья, не все конфисковали, — рыжий пожал плечом. — А кое-что и не нашли, с десяток лямов я припрятал, — и даже подмигнул.
Олег заржал, а Разумовский облизывал пальцы, один за другим.
На пол он сполз понятливо, и в рот брал, как Олег научил — пряча зубы, хорошо облизываясь. Но терпения Волкову никогда не хватало:
— Ложись давай.
Волков подтащил Разумовского к подушкам, но тот уперся:
— Подождите, можно так? — и повернулся на спину, под взглядом Олега укладываясь лопатками на подушку и разводя коленки. — Так?
Олег прекрасно помнил тот «нежный» раз — но после он о Разумовском не заботился, и секс выходил пресноватым. Разумовский запрокинул голову, и придерживал Олега, пока не привык. Алкоголь помог быстрее войти во вкус, и Волков наконец разошелся, зарываясь носом в рассыпавшиеся по подушке волосы, втягивая запах, сильный, как от духов, а Разумовский обхватывал его ногами. Волкову нравилось, как Разумовский коротко стонет на выдохе на каждое движение, как не мигая пялится в ответ. Глаза у него закатились только когда Волков кончил — не хватило. Олег потянулся додрочить — Разумовский накрыл своей рукой, задавая темп; ему нравилось медленнее и протяжнее, не так жестко и сильно. Забывшись, видимо, потянулся поцеловаться, но Волков влепил ему по щеке свободной рукой — еще чего!
— Ебанулся после хуя лизаться?
Разумовский тут же сник, съежился, отстранился из рук.
— Не могу так, — почти прошептал, отворачиваясь.
Волков отпихнул его, встал пополоскаться. Раздражение накатило резко, выветривая легкое коньячное опьянение. Он лег было обратно, пригребая притихшее тело, но злость клокотала внутри так, что хотелось кого-то (желательно Разумовского) отпиздить. Разумовский же лежал на плече немым упреком и олицетворением неудовлетворенности — вроде все было нормально, но до по-настоящему хорошего секса не дотягивало.
— Вставай.
— А? — Разумовский отвлекся от своих страданий, нахмурился.
— На выход, вставай.
Видимо, вид у Волкова был красноречивый, потому что возражений не последовало, только осторожная возня. Волков отвернулся — исподволь грыз червячок не то, что неудовольствия, а совести, ему же неприятно сейчас шевелиться. Все вместе мешалось в гадкий клубок из собственного недоудовлетворения от того, что Разумовский накосячил в конце, злости, что его вообще ебет, что там у Разумовского болит, и раздражения, что вечер испорчен.
Волков, однако, угрызения совести затолкал поглубже, и по коридору Разумовского повел по всей строгости, заломив руки наверх. Он периодически спотыкался, но Волков — наверняка наставив синяков — удерживал за плечо. У камеры позволил выпрямиться. Разумовский отворачивался, но Олег успел заметить потемневшие искусанные губы и мокрые ресницы. Волков пихнул его между лопаток, и Разумовский запнулся об собственные ноги, свалился на пол, глухо охнув. Он так и не пошевелился, пока Волков запирал камеру.
***
Ровно в десять лютый, как черт, Волков лично пошел выгонять всех чистить снег.
Приятно забухавшая охрана материлась про себя, лила в чай вчерашний коньяк и похмелялась прямо на морозе. Зэки, забухавшие еще приятнее, натягивали шапки на глаза, чтобы ебаное январское солнце не так слепило, и бухтели вполголоса, если рядом никого не было. Волков построил всех и велел херачить квадратные сугробы. Зэки потянулись разбирать легкие лопаты из фанеры, обмениваясь с охраной на диво солидарными взглядами. Волков курил, был омерзительно бодр и грозился включить радио по громкоговорителю для веселья.
Лопаты шуршали, холодный и рыхлый снег в квадратные сугробы нихера не трамбовался.
— Слыш, Рыжуля, а че Волк лютует? Херово старался под бой курантов? Отсосал невкусно?
Разумовский втянул голову в плечи, продолжая работать. Шапка и рукавицы согреться не помогали. Молчание утвердило прицепившегося в своей правоте.
— Э, бля, ты охуевший? Думаешь, в ферзи выбился?
Зэк продолжал изгаляться, выдумывая причины неудовольствия начальника колонии, народ вокруг посмеивался над стендапом. Поток жопно-хуевого юмора прервался глухим ударом фанерной лопатой по башке в шапке. Разумовский гордо выпрямился — на ту краткую минуту между его торжеством и тем, как раздалось первое:
— Ты че, охуел?!
Охрана прибежала, когда Разумовский уже валялся на белом снегу, красивенько обрамленный каплями собственной крови. Когда его перестали пинать, он отвалился за спину и закрыл глаза. Шапка его давно куда-то проебалась, и рыжие патлы сейчас соперничали яркостью с кровью. Волков прошел мимо расступающихся зэков и молчащей охраны.
Волков потыкал носком ботинка в помятый бок:
— Ну че разлегся. Поднимите его. Зачинщиков в карцер, остальных по хатам.
Разумовскому сунули комок снега в лицо, чтоб полы красным не пачкал, и понесли, сам он идти был не в состоянии.
***
Ключ с грохотом поворачивался в скважине железной двери в карцер. Разумовский соскребся в кучу и сел, привалившись к стенке. Под потолком зажглась лампочка ватт на сорок — карцер оказался облицован кирпичного цвета плиткой по полу, а выше просто беленый. Волков прикрыл дверь, присел на корты, что-то поставил на пол.
— Ну, покажи, че там у тебя.
И как только Разумовскому было что-то видно сквозь патлы на глазах. Выглядел он так себе — кроваво-снежная юшка под носом высохла, но он даже умыться не удосужился, так и сидел. Нос, на этот раз не разбитый, а конкретно сломанный, съехал чуть на сторону, морда опухла. Веки приподнялись, являя на свет невинной синевы глаза, один из которых, впрочем, заплыл кровью вокруг радужки.
— Ну все, сломали нос-то. Не будешь больше красивый.
Разумовский сфокусировался на Олеге и прогундосил:
— Вправите?
— А ты вытерпишь?
Разумовский попытался кивнуть, вышло как у пьяного, но лицо снова поднял, подставляя. Волков взял его голову под мышку, примерился и, зажав между указательным и средним, вхрустел нос примерно на место.
Разумовский заорал, рванулся неожиданно сильно, саданул Волкову кулаком в плечо. Волков выпустил, давая отпрянуть. Разумовский скалился, шипел сквозь зубы, смотрел исподлобья. Потом вроде пришел в себя, скуксился, завозился. Волков помог ему сесть обратно к стеночке. Намочил рукавицу, что валялась тут же, приложил к пострадавшему месту.
— Рыжий, рыжий, конопатый, уебал кента лопатой.
Разумовский рассмеялся, морщась от боли в опухшем носу, шутка ему понравилась.
— На, пожри, остыло уже небось, — Волков подвинул ему миску с манкой с ужина.
Рыжий снова заулыбался широко:
— Так ведь не положено?
— Тут я решаю, что положено, заболеешь тут еще, помрешь, мне возиться.
Разумовский понятливо застучал ложкой. Каша, ясное дело, остыла, но ему, весь день голодному, было, видимо, не до капризов. Доел, вздохнул расслабленно.
— Спаси-и-ибо.
Волков миску забрал и двинул на выход. Эта версия Разумовского, какая-то разухабистая и приебнутая, нравилась ему куда меньше тихой и забитой, но что-то в нем такое было. Притягательное.
***
Иногда на «свиданку» Волков таскал че пожрать – после секса пробивало, а бывало, и ужин пропускал за делами.
— Я сосиски больше всего любил в детдоме, — Разумовский ломал вилкой гретые в микроволновке сосиски и макал кусочки в кетчуп.
— Угу, всегда вкусные были.
— Да! Котлеты вечно наполовину из туалетной бумаги, пюре серое, макароны слипшиеся, зато сосиски были вкусные всегда. И какао ещё.
— Да-а, а уж если в один день давали, то вообще праздник.
Оба засмеялись.
— Я вот сейчас думаю, — продолжил Разумовский, — гадость же, наверное: сладкое, липкое, а тогда так вкусно было, даже пенка не мешала!
Сходное детство казалось таким важным. В детдомах они росли разных, но херово было в обоих — детство Волкова пришлось на застой и начало развала, а Разумовский взрослел в страшные девяностые, когда вообще спасибо, что было, чего пожрать.
— Манка еще была ужасной! С коркой сверху и комками, фу.
— Ага, я первую манку нормальную в армии попробовал.
— В армии вкусная манка?
— У нас повариха была крутая, готовила ее жидкую и с кусочком масла, и меня научила.
— О-о-о, с маслом классно! А вы любите готовить?
Волков кивнул:
— Ну да. Только есть некому, я обычно соседа-алкаша подкармливаю.
— А что, у вас, ну, ни с кем не сложилось?
У Волкова не складывалось — да он и не особо складывал. Одно дело мужиков иногда потрахивать, другое — пробовать какие-то отношения. Бабы его не интересовали совершенно, но всерьез рассматривать что-то с парнем — нет, нахер. Так что он покачал головой.
— Не-а, я ж практически живу тут.
—А. Понятно.
Разговор съехал на более приземленные темы.
— Тебя к нам быстро этапировали?
— Да, прямым рейсом, процесс же широко освещался.
— М-да уж, я помню тут… Журналюг с дронами. Дебилы.
— Посбивали?
— А то.
— А из чего?
— Из табельного.
— Как можно из пистолета попасть по дрону?
— А кто тебе сказал, что из пистолета?
— Из огнемета? — Разумовский заулыбался.
Волков хохотнул:
— У нас тут нет миллиардеров, которые огнеметы в рукава встраивают. Из СВД.
— Ого!
— Для беглецов держим.
— Ну да, зачем бегать, если можно просто подстрелить, да? — Разумовский продолжал улыбаться.
— Слушай, а почему тебе вздумалось именно огнеметы?
Разумовский подобрал коленки, вжался весь в уголок маленького диванчика, который довершал тут обстановку «квартирки» для свиданий. Когда речь заходила про прегрешения, он становился особенно трогательный, волосы то за ухо заправлял, то стрясывал обратно, занавешиваясь ими, и рукава робы натягивал до самых пальцев.
— Это не мне, й-я не помню — не знаю! — что он делает, это как защитный механизм, он появляется, когда мне больно или страшно и защищает, ну, как может, вот и получается… В общем, о контракте с Хольт Интернэшнл я узнал случайно — и детали костюма он обсуждал с ними без моего ведома.
— Он купил костюм за несколько лямов баксов, а ты не заметил? — процесс широко освещался, Волков запомнил подробности.
Разумовский затряс головой:
— В масштабах корпорации это не деньги! Но в остальном он неплохо прятал все, даже записи на камерах редактировал, используя мои знания.
Волков скептически хмыкнул.
— А что ж ты на суде про него не рассказал?
— Понимаете, он… мы… я должен быть здесь. Должен понести наказание. И я боюсь, что, если он будет в цивилизации — в городе, пусть даже на принудительном лечении — он может сбежать.
— Мм, — Волков понимающе покивал.
Высокие идеалы это, конечно, хорошо.
***
Были у Волкова утры, которые приносили херню. Малявы* сверху вставали поперек горла, потому что мутки по ним надо было скрывать ото всех. Вскроется — полетит Волковская башка на радость всем уркам*, само же начальство, малявы спускающее, и притопит. Дело вроде было маленькое, махнуть одного человечка на другого, на этапной «передержке». Документы подвез знакомый из паспортного, там дел-то, фотку другую вклеить. Схема проста как пять копеек: приезжает один человек, а до камеры доходит уже другой, и срок мотает уже другой. В «тихом» корпусе таких подменышей было двое, оба сели при волковском предшественнике. Единственным узким местом были камеры, записи на которых шли на общий сервак ФСИН. Волкову сказали одно: «с деталями уж сам порешаешь» — да вот только в компах он не сек. Даты поджимали. Волков все-таки велел привести Разумовского.
Тот уселся на стул, руки сложил на коленях, ну просто-таки заключенный, вставший на путь исправления. Волков обрисовал ситуацию, мол, туда-сюда, подчистить, чтобы комар носа не подточил. Разумовский выслушал внимательно, пообещал попробовать.
— Мне не пробовать надо, а точно сделать, понял?
— Тогда мне нужно будет больше времени.
— Сколько?
— Ну… Ночь? Может, чуть больше. И копии записей предыдущих суток. Чтобы было, из чего монтировать.
***
В день этапа Волков делал особенно каменное ебало, принимая «адвоката» на посещение. Надо сказать, мужика и впрямь подобрали похожего, может, даже со своими ходками. Оба быстренько махнулись шмотками, и «адвокат», которому резко стал слегка маловат костюмчик, умотал на тачке, что ждала у проходной. Подменыш правила знал, вел себя спокойно.
Разумовского в кабинет Волков провел сам. Тот устроился на кресле, подвинул к себе клавиатуру.
— Ой, а можно кофе? Пожалуйста?
— Валяй.
Обслуживать его Волков не собирался. Разумовский набодяжил себе полную волковскую кружищу сладкого черного пойла и засел. Сидел до утра, непонятно как не сваливаясь с кресла, куда влез с ногами, устроившись практически на кортах и, судя по всему, забыв вообще про все на свете.
Записи потом Волков отсматривал сам. Никаких следов и правда не осталось, даже охранник в будке сидел и двигался натурально.
***
Жизнь шла своим чередом. Приезжали новые партии зэков, кто-то, наоборот, выпускался, порой даже проставляясь на прощание. На двадцать третье начсмены традиционно заставлял нестройно орать «Группу крови» — почему именно ее, никто не помнил, зато слова знали все, и Волков даже окошко открывал на «гру-па-крови-на-рука-ве» под грохот ботинок на пробежке.
Сразу после двадцать третьего начиналась движуха к восьмому марта — самое «горячее» время для свиданок, каждый норовил урвать время поближе к заветной дате, и Волков тасовал расписание туда-сюда по несколько раз в день. График был настолько плотный, что Волкову оказалось некуда впихнуть собственную ночку с Разумовским, и тот даже высматривал его, блуждая по двору — вроде только устаканилось все, встречи начали приносить взаимное удовлетворение, в чем дело-то?
После восьмого снова наступило затишье. В очередной раз Разумовский прихватил коробку — он вообще повадился таскать жрачку, угощать Волкова то какой-нибудь колбасой с запахом носков, то сыром, которым можно гвозди забивать. Волкову, по правде, было вкусно, но он вообще был человек неэмоциональный, чтобы как-то бурно разделять восторги Разумовского по поводу оттенков вкуса.
На сей раз угощал пирожными.
— Смотри, прямиком из Италии! Ой, то есть смотрите…
Волков Разумовскому всегда тыкал, а тот всегда звал на «вы» и по имени-отчеству, разве что иногда, спьяну или от большой радости срывался на «ты» — сам пояснял, что это из-за культуры, принятой во «Вместе»: все равны, все говорят друг другу «ты» и обращаются по имени. «Это позволяет сократить дистанцию, понимаешь? Понимаете?»
Волков понимал, но панибратства не приветствовал, хотя и оплеух за оплошности не отвешивал — Разумовский всегда сам исправлялся.
— Я так понимаю, ты свои десять спрятанных лямов планируешь тупо прожрать?
— Зачем же спрятанных? Это на честно заработанные дивиденды. А спрятанное — спря-а-а-тано, — он хихикнул и протянул Волкову пирожное в бумажной розетке.
Пирожные и правда были какие-то зарубежные, на коробке не то, что ни слова по-русски, а даже наклеечки нет этой, как на пафосных продуктах по закону положена — мелким шрифтом состав и название. Черные кружочки в мастике, внутри разные слои — тут тебе и хрусткий сладкий слой наподобие коржей в «Киевском» торте, и ягодный джем с кислинкой, и какое-то нежное сливочно-йогуртовое дополнение. Разумовский пожевал и прикрыл глаза со стоном наслаждения. Волков, пожалуй, был согласен — было не просто качественно вкусно, когда ингредиенты хороши, а именно сочетание било по рецепторам. Свое пирожное он умял куда быстрее, чем Разумовский, который наслаждался каждым укусом.
— М-м-м-м, как же я скучал по ним! Такие делают только в Неаполе! А еще, — он высунул фиолетовый язык и рассмеялся, — у него черничная мастика-а-ха-ха-ха!
Волков высунул язык и скосил глаза — и правда, фиолетовый. Глупо, но смешно.
Разумовский полез целоваться. Это дело он любил, и ловил с поцелуев кайф, ему нравилось, когда Волков совал ему в рот язык и облизывал, когда засасывал губы, которые потом похабнейше распухали и придавали Разумовскому шлюший вид. Рыжий от поцелуев плыл, стонал и терся, разводя ноги. Он даже просился не сосать, чтобы потом можно было лизаться.
Волкову эти встречи приятно разнообразили рутину, хотя и стали поговаривать (уже с одобрением), что Разумовский хорошо обслуживает Хозяина, реже лютует.
— А откуда они знают? — Разумовский порой задавал абсолютно наивные вопросы.
— Ну а ты правда думаешь, что все сразу после отбоя засыпают и не видят, как я тебя вывожу? Или не просыпаются утром, когда возвращаю?
Разумовский пожал плечом:
— Нет, но просто…
— Тюрьма, Разумовский, это маленький социум, и тут все всё друг про друга знают. Кто кого ебет, кто кому козлит, кто с кем корешится. Как в твоем «Вместе», только оффлайн.
***
По весне Волков обычно затевал мелкий ремонт: перед майскими вступали в силу постановления об УДО, амнистии и прочие помилования за хорошее поведение, и это был повод перетасовать народ по хатам, подлатать там и тут, равномерно осваивая бюджет, и с конца апреля весь май то одно, то другое на зоне пахло краской, цементным раствором или болгаркой. Волков был по жизни человек хозяйственный и прижимистый, и с вышестоящих инстанций выбивал все, что можно, хоть половые тряпки в рулонах.
В это же время ему несли больше всего шкурок* — под шумок можно было подгадить ближнему своему. С учетом информации из них Волков проводил «собеседования» с паханами по вопросам формирования окружения. Иногда учитывал пожелания, иногда — вроде бы учитывал, но по факту делал мелкие подставы в плане взаимного расположения групп заключенных.
Под шумок Разумовского перевели в свежепоремонтированную камеру поближе к комнатам для свиданок. С рыжим по-прежнему старались дела не иметь, за вред хозяйскому любимчику можно было и огрести, но иногда просили замолвить словечко — Разумовский честно передавал все просьбы дословно. Волков только посмеивался.
***
Лето в тот год выдалось жаркое, половина июля стояла жарче всех климатических норм. Комары и гнус радостно поперли на зэков, Волков смилостивился и велел не выключать на ночь ультрафиолетовые лампы-ловушки, вмонтированные в середине потолков по коридорам. Глухое жужжание периодически прерывалось “чпоньк”, когда вырубало особенно жирного слепня. Сосед Разумовского, “невыходной” маньяк, которого выгуливали отдельно от остальных, тянул тощие руки с узловатыми старческими венами, доставал упавших насекомых и домучивал тех, кто выжил после удара лампой: отрывал крылышко или оба, часами мог смотреть, как слепни криво ползают туда-сюда, а трупики разочарованно смахивал на пол, с хрустом давя хитиновые тельца.
Разумовский чесался (все чесались, но на нем было особенно видно), с переменным успехом мазался какими-то лакшери репеллентами из посылок. Волков иногда занюхивал его просто так.
— Что за запах? Духи запрещены.
Запрещены были не столько духи, сколько любое стекло, но до твердых духов метросексуальность местных зэков пока не доросла, и все брутально благоухали какими-нибудь рексоновскими стиками для подмышек. Волков одеколон уважал, но выбором не заморачивался.
— Шампунь это, я свой любимый заказываю.
— Роскошью прямо пахнет.
Разумовский пожал плечом:
— У меня от него волосы хорошие очень, я привык к нему.
От него всегда прямо запах оставался — и в камере благоухало, и носки он стирал каким-то своим мылом, которым у него кожа пахла, с цветами, что ли; и по коридору за ним идешь, а запах тянется шлейфом, вот как специально нарывался, как будто в упор не понимал, что мужики не железные и такую кралю рядом с собой долго не выдержат, и будет пофигу, что Хозяйская.
А может, и правда не понимал: иногда Разумовский говорил что-то, и Волков думал, что он нахрен из другого мира, что те сколько там лет от студента ВМК до самого молодого миллиардера на обложках Разумовский провел не в Питере, а на другой планете, он, блядь, не просто смотрел в будущее, он жил так, как будто это будущее уже наступило. Он мыслил иными категориями, Волкову недоступными или непонятными.
Самым ярким примером стали те самые сныканные десять лямов. Волков был уверен, что речь о рублях, а Разумовский рассмеялся:
— Да разве десять миллионов рублей это деньги? Не-е-ет, я говорю о долларах, вечнозеленых и вечно держащих свою ценность и покупательскую способность!
Для Волкова сумма была какая-то нереальная.
***
К осени зарядили дожди, зэки хмуро курили под навесами, сами ходили жухлые какие-то, даже на Волкова периодически наваливалась тоска, которую он скрашивал об Разумовского. Тот вроде бы привык — люди к чему угодно привыкают, да и Волков с ним уже поласковее стал, то подкормит чем, то просьбу мелкую выполнит. Доходило до того, что винишко какое-то дорогое, из посылки Разумовского, Волков изъять изъял, а потом к нему же на свиданку и принес — вместе с пластиковыми бокалами, которые были в том же свертке.
Вино Разумовский смаковал с видом знатока, поясняя за фруктово-карамельные нотки и мускатную пряность, свойственную этому урожаю. Волков усмехался, но вино и правда было качественное, и те самые мускатные ноты он ощущал.
Еще больше он ощущал, как привык к рыжему — к его нежности, сменяющейся иногда ебанутостью, к свиданкам раз-другой в неделю. К разговорам заполночь, к тому, что, наверное — наверное, если отбросить все разделяющие их условности — у них могло бы что-то получиться. Где-нибудь в другом мире, где Волков не был начальником тюрьмы в таежных пердях, а Разумовский — миллиардером, который в плохие дни жег людей.
***
Как и свойственно всему хорошему, эти недоотношения-пересвиданки рано или поздно должны были закончиться, просто до поры до времени Волкову не хотелось об этом думать. Он предпочитал жить сегодняшним днем, иначе пришлось бы задумываться о будущем — о пенсии, которая так или иначе приближалась, о том, что светит ему собутыльничать с соседом, этим, алкашом, или другим, если к тому времени этот кончится. О том, что его волковская жизнь, оказывается, ничем не наполнена — ни какой-то особой работой, которая несет высший смысл, ни путешествиями, ни саморазвитием. Волкову не хотелось думать о том, что Разумовский, посаженный пожизненно, все равно успел сделать и повидать больше, чем он, Волков, пусть и держащий свою зону в порядке. Он предпочитал просто слушать рассказы, разговаривать с точки зрения двух систем ценностей, но делать это в строго определенное время, держа под контролем свой «выход из зоны комфорта». Волков не думал, к чему все должно прийти.
И, как это обычно бывает, кто-то подумал за него.
Волкову и раньше, бывало, спускали указания от кого-то избавиться. Варианты были — имитация самоубийства, “драка” с сокамерником, у которого обычно и так был пожизненный срок. Иногда через козлов передавали содержание дела — как правило, меньше всего на зоне протягивали педофилы, этим устраивали темную с молчаливого одобрения, пожалуй, всех. Особой жалости или угрызений совести такие приказы у Волкова не вызывали — он в целом не питал иллюзий к тем, кто содержался под его началом, это были люди, которые довольно натворили по жизни, и их смерть была ему до одного места.
Но с Разумовским было иначе.
Разумовского велено было устранить в течение месяца — адвокаты начинали новые мутки, и это, видимо, ставило палки в колеса кому-то из верхушки. В маляве от начальства, естественно, пояснений не давалось, но Волков и сам понимал варианты — перевод в колонию-поселение, а то и вовсе условно-досрочное в обмен на сдачу фактического контроля корпорации в государственные руки. В таких вопросах всегда деньги играли первую роль.
Волков сидел дымил со сложным лицом. Вроде бы знал, что все закончится — вот же, не хотел отпускать, вкипел душой — хотелось бы думать, что вкипел чем пониже пояса, но тут Волков себе не врал, вляпался он в Разумовского как мальчик. Маляву перечитывать не хотелось, текст усвоился с первого раза.
Если через месяц Волков не решит вопрос своими силами, через два уже решат и вопрос с Разумовским, и с ним самим. Волков смотрел во двор. Начинал падать снежок, ебаный октябрь навевал пиздец какую тоску. По осени чаще всего сбегали — без плана, просто от невыносимости, особенно первоходки — и вешались. Вешались чаще всего как раз долгосидельцы.
Разумовский вот мог бы повеситься.
Волков пнул сейф. Металлическая шкафина отозвалась глухим звуком.
***
Рыжий смотрел молча. Волков долго думал, как сказать, и в итоге сказал как есть.
Разумовский помолчал. Поерзал. Посмотрел на Олега: может, окажется, что шутка? Может, Волков сейчас заржет и скажет, мол, не ссы, не нужен ты никому так, чтобы тебя мочить. Волков не ржал.
На Разумовского зримо наваливалось отчаяние — он бледнел, у него дергалось лицо, кривились губы. Волков видел, как гениальные мозги пытаются выродить решение, которого не существовало. Об этом нельзя было заявить в полицию, нельзя было предать огласке, у Разумовского даже доказательств не было, а у Волкова — даже пожелай он вдруг помочь — не было имени того, кто отдал приказ. Малявы хоть и приходили по-современному, электронной почтой (с адреса, утверждённого единожды на личной встрече), с той стороны пускали концы в воду.
Даже Птица, который помог тогда, с двумя несостоявшимися насильниками, тут бы не выручил. Разумовский поднял на Волкова взгляд:
— Неужели ничего нельзя сделать? — голос дрожал, Разумовский сцепил руки и выкручивал себе пальцы.
Волков покачал головой:
— Не решу я — решат за меня. И меня. Надо было в дурку косить, тогда бы решили, что хрен с тобой, живи, пускал бы сейчас слюни на галоперидоле и считал розовых поней.
Разумовского передернуло.
— А если… Куда-то перевести? — Волков посмотрел как на дурачка. — Нет, да? — Разумовский сник.
Волков, наверное, с самого начала знал, что все-таки предложит.
— Разумовский, — тот глянул в ответ мутным таким, больным птичьим взглядом. — Ты жить очень хочешь?
Разумовский выпрямился.
— Что ты там про свои десять лямов говорил? Я могу тебя отсюда вытащить, но не забесплатно.
Рыжий сник обратно:
— Я не могу просто взять и вывести их на карточку Сбербанка, мне понадобится время.
— Сколько?
— Не могу сказать точно. Чтобы движение средств не засекли, мне нужно будет перемещать их мелкими траншами через подставные счета, плюс время на вывод, кое-что хранится в биткоинах…
— Короче.
— Недели… Две? Три? Но я выведу, клянусь!
Куда ж ты, блядь, денешься, как жить захочешь. Волков прикинул: его собственных сбережений хватит — впритык, но хватит. План, конечно, был не ахти, но если выгорит… В конце концов, теряет он что?
Терял Волков всю свою имеющуюся жизнь. Не бог весть какую, но все же стабильную, в каком-то смысле успешную. А журавль, на которого он разинул свою волчью пасть, был пока что в небе — на тех неосязаемых спрятанных счетах Разумовского.
— Я хочу половину. Пять миллионов баксов.
Разумовский задумался — понимал, что решение нужно принимать прямо сейчас, но одновременно понимал, что проебаться нельзя, что это будет сделка на доверии, а доверяют ли они друг другу? Нихера не доверяют, но как будто есть варианты. К тому же Волков просил по-божески, на свои оставшиеся пять лямов Разумовский хоть второе “Вместе” построить сможет.
—Х-хорошо. Но я выведу на счет. С него можно будет обналичить в любой стране мира, я дам доступы, покажу, как обращаться. Олег… Олег Давидович, я все сделаю, клянусь!
Волков протянул руку:
— Ну тогда по рукам.
Разумовский вложил свою ладошку в волковскую и легонько сжал.
— Мне нужен будет доступ в сеть.
***
Волкову бы гораздо больше нравилось, если бы ему привозили небольшие свертки с пачками баксов, но современные реалии заставляли верить циферкам в окошке программки. Разумовский просиживал по несколько часов, подчищая каждый раз записи с камер, что-то клацал там, иногда отчитывался, сколько вывел. Волков хорошо подумал и перевел его еще раз, чтобы не так заметно было, что он через день рыжего выводит — никто не поверит, что Волкову настолько приперло поебаться.
Сам Волков тоже был занят делом. Человечек в паспортном по знакомству малясь скостил, но все равно — два паспорта, две загранки на настоящих бланках, да еще с левыми фотками, которые надо передавать из рук в руки, сожрали все, что Волков накопил за время верной службы ФСИН. Человечек, помимо прочего, обозначил четырнадцать календарных дней ожидания, если Волков не хочет, чтобы паспорта попали во внимание к тем, кто делает “срочные” документы. С именами Волков перебирать не стал, попросил только, чтобы было что-то не вычурное.
Самые распоследние деньги и нычки Волков распотрошил на визы и на горящий тур в Грецию на ноябрьские праздники — к счастью, туристический шенген на популярный у россиян курорт делался за шесть дней даже в глубоких регионах.
К фоткам на паспорт подошел изобретательно. Разумовскому собрал волосы в хвост, намочил, чтоб казались темными, и (как-то попадался видос) часть хвоста зачесал на лоб, чтоб получилась челочка. Вдобавок купил кое-что из косметики, и они в четыре руки с Разумовским изобразили ему щетину, на фото смотрелась прямо-таки как настоящая.
Себе хотел было сбрить бороду, но было бы совсем палевно, так что только волосы, которые обычно падали на лоб, зализал наверх и — Разумовский надоумил — надел очки.
Больше всего вопросов у рыжего вызывал момент выхода с территории. Все-таки одно дело, когда выходит подменыш, но такового на Разумовского найти было практически невозможно, да еще и за чудовищно короткие сроки.
Волков получил паспорта, пробил: данные были настоящими, имена нормальными, так что уж выехать по ним будет можно. Знакомый поинтересовался, зачем бы это Волкову поддельная ксива*, но вроде бы сожрал легенду, что-де хочется выехать в отпуск, хоть раз в жизни, Европа, ноябрьские праздники, хуе-мое, а тут под шумок с очередным блатным как раз себе паспорт решил намутить. Тот хохотнул:
– Бабу, поди, завел, понтуешься?
Волков согласно пожал плечами, мол, есть грех. Тем более, что Разумовский под определение бабы подходил по множеству параметров. На свою фотку в паспорте он, правда, похож не был нихера, но этот вопрос Волков решил пока отложить.
Ноябрьские праздники в этом году выпадали прямо удачно, на четверг и пятницу, так что вся страна предвкушала короткую рабочую неделю и длинные выходные. Разумовский, бронируя им билеты, снова поинтересовался:
— А как вы меня выведете?
Казалось, этот вопрос занимал его даже больше, чем, собственно, как они смотаются из страны. Волков пихнул к нему пакет:
— Переодевайся.
Разумовский запустил билеты и бронь тура на печать и принялся переодеваться: олеговы джинсы, еще чуть ли не армейских времен — детдомовское детство приучило к бережливости, так что не выкидывал Олег практически ничего — еле удерживаемые на тощей заднице ремнем, белый “праздничный” свитер, куртка, осенняя, ну да ладно, тут же только до тачки дойти, не замерзнет, шапка — купил вчера на рынке, фиолетовую, с помпоном. Олег сложил тюремные шмотки в тот же пакет, убрал в тумбочку. Пошуршал по ящикам напоследок, выкинул пару бумажек в мусор.
Они вышли из здания администрации затемно — в пять часов уже опускалась глубокая ночь. Волков приложил пропуск, кивнул дежурному — тот открыл “гостевую” вертушку. Разумовский шел, словно каждую секунду ожидая, что все опомнятся, раздадутся выстрелы, что его начнут преследовать. Волков завел тачку, принялся сметать снег с капота и крыши. Рыжему кивнул на пассажирское, нечего мерзнуть. Сел за руль, принялся поливать лобовуху омывайкой — днем шел мокрый снег, потом подморозило, и дворники примерзли. Наконец все оттаяло.
Волков вырулил с парковки на трассу. Разумовский молчал, только смотрел иногда в боковое зеркало, когда их обгоняли другие тачки. Пару раз оглянулся через плечо. Где-то на середине пути не выдержал:
— И все? Мы просто вышли и уехали, и нам никто ничего не сказал?
— А кто мне что скажет? — Волков выглядел спокойно и расслабленно, но его самого начало попускать только вот-вот. — Я тут Хозяин. Захотел тебя на выходных в стенах собственной квартиры с комфортом потрахать — и вывез.
— То есть можно просто взять и увести заключенного? Серьезно?!
— Мне — можно.
Разумовский расхохотался, запрокидывая голову.
— Я обожаю эту систему! Ну ты даешь! А-ха-ха-ха, Волков, гениально! Хозяин, а!
Волков невольно расплылся в улыбке — не каждый день удается так эффектно воспользоваться служебным положением.
***
Разумовский квартиру оглядывал с любопытством, хотя ничего в ней особенного не было, Волков ремонт лет десять назад сделал, еще при въезде: нейтральные обои, простенькая мебель, белая сантехника. Волков поставил чайник, дал Разумовскому полотенце.
Весь план Волков знал, но сейчас думал только о первом этапе. Разумовский наполоскался, вышел с потемневшими от воды волосами. Краску Волков купил заранее — зашел в “Магнит-косметик” и как-то аж потерялся между ровными рядами коробочек, на которых были улыбающиеся женские лица с локонами идеальных цветов. Волков особо тратиться не хотел, да и наверняка с дорогими красками мороки куча. Девушка-консультантка пришла ему на помощь, когда он вертел в руках две зеленоватые баночки, на которых было написано “Тоника”. Волков воспользовался тем, что выглядит точно не как покупающий краску для себя и согласился на помощь: мол, сказали купить, чтобы в темный, это подойдет? Сложно пользоваться? Консультантка решила, что Волков берет дочке для экспериментов и защебетала, что да, покрасит, но ненадолго, а еще за волосами ухаживает. Ухаживать за волосами Разумовскому было не надо, но Волков почитал инструкцию, должен справиться.
Он постелил на пол газеты, поставил табуретку, махнул:
— Садись вот тут.
Стрижка была самым спорным моментом, но Разумовский в итоге признал — палевнее было бы только по своему паспорту лететь — так что он смиренно подставил рыжую башку под волковские руки. Волков срезал хвост, защелкал ножницами, укорачивая пряди. Великим парикмахером природа его не создала, но по картинке примерно настриг. Намазал рыжему лоб и уши вазелином, вылил на волосы “Тонику”. Тоника пахла приятно, не как из женского зала в парикмахерской, в которую Волков ходил иногда постричься, если самому было лень. Через полчаса Разумовский ушел снова в ванную, а Волков пока собрал в пакет отстриженное. Вернулся бывший рыжий уже с темно-коричневыми волосами, спросил фен (фена у Волкова не было), и стал натираться полотенцем, устроившись у батареи на кухне. Пока он сушился, Волков тоже ушел “меняться” — в его случае это значило сбрить нафиг всю растительность с лица. Он разом помолодел лет на десять, а очки и вовсе делали его почти додиком.
Когда Олег вышел, Разумовский копался в шкафу. На диване уже валялся белый свитер, видимо, полюбившийся. Шмотки Разумовский выбирал, отбраковывая то, что ему не нравилось по каким-то соображениям, то и дело спрашивая, есть ли у Олега то или это — шарфики, очки, платки (платок, кстати, даже нашелся, Волкову как-то дарили в благодарность, но он такого не носил, так что даже не распаковал. Разумовский пришел от платка в восторг). Наконец шмотки были одобрены, и оставалось несколько часов на поспать. Поспать устроились на диване, Волков привычно подгреб Разумовского к себе на плечо.
Утром Разумовский проснулся с шухером на голове и хмурой мордой. Он скривился, глядя на себя в зеркало и полез копаться в баночках с укладочными средствами, которыми Волкова нагрузили в “Магните”. Пока Волков делал с собой перекусить, Разумовский привел себя в порядок. Темные волосы у него лежали вдоль лица живописными прядями и сильно меняли, сходу не узнать. Вдобавок он зачесал все на одну сторону, короче, получилось красиво. Волкова он тоже уложил – нагелил волосы, разделил на пробор и велел не упираться никуда головой, чтобы не помять. Волков в рубашке и белом свитере, в пальто и туфлях выглядел средней руки бизнесменом, разве что часов и айфона не хватало. Разумовский косил под студента – ботинки, джинсы, пуховик, шапку свою фиолетовую прихватил.
С собой на первый раз багажа решили не брать, только рюкзак с документами и бутерами. Волков оставил дома телефон на зарядке, собрал все, что могло испортиться и завонять, выкинул мусор. Закрыл все окна и перекрыл воду и газ.
На улице снежило. До аэропорта добрались относительно нормально. Снег еще не почистили, но тачка у Волкова была хорошая и перла по раскатанной в снегу колее бодро. Им даже повезло не встрять в пробку на месте аварии — фура потеряла управление и съехала в кювет, потащив за собой то ли минивэн, то ли маршрутку. Рядом уже стояла колонна сердобольных, людей вытаскивали, кто-то звонил в ГАИ-скорую.
Волков приткнул тачку в дальнем углу парковки, за газелью, которая выглядела не очень на ходу. По дороге они с Разумовским учились называть друг друга и отзываться на паспортные имена.
Разумовский – ныне Саша Воронов – снова притих. Волков, то есть Марк Беглов по новым документам, как всегда, делал ебало на ноль. Разумовский отобрал у него рюкзак, мол, под пуховик рюкзак логичнее, чем под пальто. В аэропорту было не сильно людно – все, кто мог, взяли отпуск на три дня и свалили еще в прошлую пятницу, но поток на международные рейсы все равно был. Молоденькая пограничница прокатала волковскую загранку, шлепнула штамп. Волков прошел в следующую зону, оглянулся. Разумовский стоял, теребя шапку в руках и робко улыбался, Волков не видел, кому. Наконец ему тоже шлепнули печать.
– Все нормально?
– Д-да, я просто сначала российский паспорт дал.
Они выкинули воду перед лентами досмотра. Волков шел вторым и смотрел, как Разумовский поднимает тощие лапки в рукавах толстовки, стоя в сканере. В зоне дьютика им оставалось торчать еще полтора часа.
– Нам бы телефоны купить, а то странно выглядим.
– Ну не в аэропорту же, – Волкову поперек горла было бы покупать тут мобилу по золотым ценам.
– Ладно, – Разумовский оторвался от созерцания новеньких айфонов. – В Греции купим. Слушай, а давай поедим?
Наевшийся Разумовский вертел головой и болтал ногой, подвернув вторую под себя. Он с удовольствием играл то ли в студента, то ли просто в “молодого специалиста”, пока Волков сохранял невозмутимый вид. Наконец объявили посадку на рейс в Москву.
Волков в салоне пропустил Разумовского к окну, засовал на багажную полку их верхнюю одежду. Третье место рядом с ними заняла женщина, Волков поздоровался, Разумовский миленько улыбнулся.
Стюардессы переговаривались, хлопнули запираемые двери, самолет пошел на руление под инструкции по пристегиванию ремней и поддуву спасательных жилетов.
Почти сразу после взлета Разумовский задремал. Повозился, в итоге пристроившись к Волкову на плечо. Женщина рядом читала. Волков полистал журналы, лежавшие в карманах сидений. До Москвы, где предполагалась пересадка на рейс в Грецию, было три с небольшим часа лёту.
В Москве Разумовский нервничал, шугался полиции и оглядывался.
– Уймись, – Волков вертел головой в поисках курилки.
Разумовский было попросил сигарету, но Волков не дал.
– Ты сейчас закашляешься как придурок. Так что стой и дыши пассивно.
Трехчасовая пересадка оказалась маетной – Разумовский не мог сидеть на месте, Волков то и дело его одергивал.
В Салоники их вез зеленый “S7”. На этот раз Разумовский не спал – почти весь полет провел, вытягивая шею и глядя в иллюминатор, хотя в этот раз места у окна ему не досталось. А вот в Греции его как подменили. По плану, несмотря на то, что у них была бронь тура, они двигались дальше. Разумовский настоял на том, чтобы ехать вместе:
– Искать будут по одному, потому что, естественно решат, что я просто тебе заплатил, и мы разбежимся, как только пересечем границу. Так что дальше мы тоже полетим вдвоем. А уже на месте подождем курьера с новыми документами.
Волков в таких вещах вынужден был полагаться на Разумовского.
***
В Салониках было тепло – и совершенно непонятно. Волков как-то не учел, что последний “ландан из зэ кэпитал” остался в детдомовской школе, и теперь вынужден был держаться Разумовского, потому что вокруг все было на греческом и английском.
Разумовский же расцвел. Он обвил локоть Волкова и с горящими глазами оповестил:
– У нас впереди семь часов до рейса в Доху. Нас. Ждет. Шопинг.
– Ага. Только сперва, – Волков кивнул на банкомат, притулившийся между бутиками Картье и Самсонайта, – ты мне покажешь, как снимать бабло.
Получив и упрятав по пухлой пачке долларов и евро (Олег примерно оценил, что носит в карманах свои квартиру, машину и еще зп за год с премией), Волков немного расслабился и позволил Разумовскому тащить себя по магазинам.
– Мы с тобой будем играть в супругов, ну или хотя бы любовников, – на, видимо, недовольный взгляд Волкова Разумовский тут же отбрехался: – Все логично. Помнишь? – Мы играем пару. Расслабься, здесь такое почти норма. Марк, – Разумовский произнес это имя, расплываясь в широкой улыбке. – Дорогой, хочешь айфон?
Разумовского чуть ли не облизывали. Он легко шпарил на английском, иногда кивая на Волкова и периодически то приобнимая его, то повисая у него на локте. Продавцы чуяли деньги – Разумовский и правда купил два айфона в разных магазинах, черный Волкову и металлизированный себе. Следующими были шмотки. Волков молчал, но про себя, мягко говоря, удивлялся выбору. Разумовский не покупал вещей в розовые цветочки, но в итоге все равно было видно, что он пидор. Очень богатый пидор. Волкова он тоже переодел: мягкая белая, но не белоснежная, рубашка с рукавами, которые подворачивались и перехватывались хлястиками, и брюки – серо-бежевые льняные, материал даже на ощупь дорогой, но хотя бы без шарфика, которые Разумовский, по всей видимости, обожал. Одежда показалась Олегу излишне летней —на что Разумовский возразил:
— Мы, вообще-то, летим в страну, где сейчас пик лета!
В голове зашевелилось что-то из курса географии, говорившего, что времена года по разные стороны экватора противоположны.
Волков в примерочной посмотрел на ценник, примерно умножил на курс и охуел. Но Разумовский расплачивался с таким видом, как будто батон белого в Пятерочке покупает.
– А ты, оказывается, представительный мужчина. Если приодеть, м? – Разумовский осмотрел его с головы до ног. – И тебе нужны новые очки.
Очков в итоге Разумовский купил ему двое, в черной оправе и еще одни, со стеклами-хамелеонами, в коричневой с рыжими пятнами.
– Черепаховая, Марк, тебе очень идет.
Пообедать зашли в практически пустой ресторан.
– Приборами пользоваться от крайних к центральным, если что, – промурлыкал Разумовский.
Замечание было очень кстати, у двойных тарелок лежало три пары ножей и вилок, и еще ложки. В ожидании заказа Разумовский задумчиво крутил в руках нож, ловя блики приглушенного освещения.
– Нам нужны чемоданы. И ноутбук, но его я куплю уже в Кейптауне…
– Ты еще не устал покупать все подряд?
– Мы должны выглядеть, как миллионеры из страны первого мира, а не как беглецы из России, дорогой, – внезапно жестко отрезал Разумовский.
***
В чемоданы купленное барахло влезло как раз, Волков еще брендированные пакеты сложил в переднее отделение. Чемодан побольше (в него можно было утрамбовать Разумовского, не расчленяя) Волков определил как “свой”, а поменьше и с фактурной поверхностью карбоновых боков мысленно вручил Разумовскому. Доха, в свою очередь, была перевалочным пунктом: конечной целью путешествия был Кейптаун.
Волков еще дома с трудом прикидывал, где этот Кейптаун находится, но для него Салоники, Доха и ЮАР находились примерно в одном районе “хрен знает где”, он понял только, что с ЮАР у России безвизовый режим.
Они сгрузили чемоданы у вип-стойки регистрации. Волков дышал недавно выкуренными пафосными сигаретами с кардамоном, и Разумовский, притянув к себе его за локоть жарко прошептал: “Целоваться хочу” и обвел языком ухо, после чего отошел как ни в чем не бывало, что-то тыкая в телефоне.
Билеты на Катарские авиалинии у них были в бизнес-класс. Разумовский вытянулся в кресле, выбрал бокал вина – и смилостивился, велев повторить для Волкова, спасая его от выбора и тыканья в меню за невозможностью так же легко болтать на английском.
– Ну выучи, ты же не дед. Поставь самоучитель, сейчас полно курсов. Подтянешь сперва разговорный, а потом и читать начнешь.
Разумовский говорил много, его захватывало ощущение свободы, у него изменились жесты, интонации. Он уже не стесняясь “тыкал” Волкову, и тот принимал правила игры, потому что здесь было поле Разумовского: богатого, образованного и опытного – в том, что касается роскошной жизни.
Разумовский поставил ему приложение на айфон, так что Волков занимал полет до Дохи прохождением простеньких тестиков, которые должны были определить степень его невладения английским, чтобы эту проблему решать. Разумовский читал новости.
В Дохе оба были осоловелыми. Они находились в пути уже вторые сутки без возможности нормально поспать, а впереди был последний – и самый длительный – рейс Доха-Кейптаун. Разумовский выдохся и заткнулся, Волков и до этого не особо болтал. В Дохе Волков видел самого настоящего шейха с выводком жен, ну или просто баб в покрывалах, и это было самым ярким впечатлением.
В Кейптауне садились ранним утром. Волкова почти девятичасовой перелет окончательно вымотал – он в дороге спал плохо, просыпаясь и осматриваясь. А Разумовский, напротив, разложил кресло, улегся со всеми удобствами, завернувшись в плед и надев маску для сна, благодаря чему замечательно выспался и был отвратительно бодр. Волков даже выпил чашку густого и пахучего, с тремя сахарами, бодрящего самолетного кофейку, но помогло не сильно.
Олег подхватил одной рукой оба чемодана, которые отлично катились по аэропортной плитке, и покорно поплелся за Разумовским. Едва оказавшись на земле, тот развел бурную деятельность: купил ноутбук, обосновался на террасске ресторана с видом на ВПП, углубился в комп, периодически торжествующе угукая. Волков ждал, изредка кивая на вопросы Разумовского. Наконец абстрактное “мы прилетаем в Кейптаун и теряемся” приобрело конкретный адрес: “Александр Воронов” забронил виллу на берегу океана в полусотне километров от Кейптауна. Волков устало подумал, что покемарит до такси, но Разумовский счастливо сообщил, что вызвал вип-трансфер, который уже рядом. На улице разогрело вполне по-тропическому, Волков аж проснулся после кондиционированной прохлады лаунж-зоны аэропорта.
Он все же вырубился под болтовню Разумовского с водителем – все равно нихера не понимал. К вилле тянулась длиннющая дорога вдоль побережья с ответвлениями в сторону жилых построек. Океан из окна машины выглядел все еще нереальной картинкой. Чернокожий водитель, с которым Разумовский за время пути успел чуть ли не подружиться, сгрузил их чемоданы у ворот и был таков. Субботнее утро – точнее, уже день – они встречали под доносившийся запах моря и шуршание ворот: Разумовский ввел код доступа на виллу.
Итого, в пять вечера среды они вышли за ворота колонии, а уже в субботу находились на другом континенте. Волков стоял у окна в пол и смотрел на бесконечный океан на горизонте. Было неуютно и непривычно, а Разумовский, вполне довольный, раскинув руки, рухнул на диван.
– Охренеть, да неужели. И нас не хватятся точно до понедельника?
– Может, и до вторника.
Разумовский вскочил на ноги и заходил туда-сюда.
– Курьер будет здесь через две недели, не раньше. Нас не должны успеть найти.
– Расследование сперва должно добраться до фальшивых ксив, это вопрос не одного дня.
Разумовский взмахнул руками.
– Все! Я не хочу ничего слышать о России. Я хочу в душ, разобрать вещи, поесть и выспаться – а завтра меня ждут великие дела!
Он картинно отмахнулся и удалился в сторону ванной. Волков хмыкнул и спросил вслед:
– Какие? Опять шопинг?
Разумовский оглянулся и скривил личико:
– Я хочу маникюр. И педикюр. И косметолога. По мне все еще бегают тюремные бактерии.
Он передернул плечами и скрылся за широкой дверью в омывальню – назвать ванной помещение, которое даже мельком было больше его квартиры, Волков не решался. Зашумела вода.
Олег прошелся по постепенно охлаждаемой кондеем вилле – комнат было много, около десятка, это не считая балконов-террас с каждой стороны, площадки со столиками перед домом и еще подвала. Дом был обнесен довольно высоким забором, хоть это хорошо. На кухне Волков нашел не только затаренный продуктами холодильник размером с коридор в его квартире, но и рукописную записку – что-то там хэлло, хороших выходных, подпись.
Волков набрел на вторую ванную, оккупировал ее. В шкафчиках нашлось все необходимое, от зубных щеток до бритвенных станков в упаковках. Волков вышел – Разумовский все еще отмокал, судя по музыке, доносившейся из ванной, и тогда Олег принялся готовить ужин. Плита была индукционная, но Волков разобрался.
– Оу, неожиданный бонус в виде ужина! Тогда я отвечаю за выбор вина!
Разумовский, завернутый в белоснежный халат, с влажными волосами – красивый, пиздец – и впрямь занялся изучением винного шкафа и зазвенел бокалами. Волков особенно изысканно сервировать еду не умел, но по картинкам в меню ресторанов, где они уже успели побывать, сориентировался.
День скатился в приятный вечер, принесший некоторую прохладу, и Разумовский, поднимаясь на второй этаж, позвал:
– Эй, Волков, ты идешь? Спать, вообще-то, хочется!
Волков уже заглядывал в спальню, посреди которой красовалась кроватина размером с его служебную квартиру, и в данном случае немного нечестно скидывал решение на Разумовского – вроде как они должны были разбежаться, но отказываться от продолжения Олег добровольно бы не стал.
Разумовский в позе звезды валялся на покрывале.
– Опробуем?
***
Олег раньше не придавал значения тому, насколько Разумовский жаворонок. Утром тот был в прекрасном расположении духа, и, пока Волков собирал утренние сэндвичи под урчание кофеварки, уже распланировал весь их день:
– Я записался в стоматологический кабинет и на спа. Тебя, кстати, тоже записал.
Волков заглянул в экран ноута:
– М, козырно. А зачем мне зубной, у меня пломбы в порядке.
– Первый признак человека из золотого миллиарда – хорошие зубы, за этим следят с маниакальной тщательностью. Никакого зубного камня! И да, – Разумовский скривился, – прекращай базарить на фене даже по-русски.
Разумовский снова вызвал водителя на весь день. Ему нравилось возвращаться к роскошной жизни во всех деталях. Волков на этот раз внимательнее пялился по сторонам: успел отсечь, как они проехали явно небогатые районы и как вокруг резко выросли многоэтажки. Вчерашний водитель привез их в некое подобие ТРЦ-квартала, где все развлекалочки не помещались под одной крышей, и расползлись в целый мини-город под названием “Монте Казино”.
Следующие несколько часов Разумовский просто безапелляционно велел что-то делать и вел за собой из одного кондиционированного салона в другой.
Первой была клиника: чистая, просторная. Волкова усадили в кресло и минут двадцать сперва мерзко жужжали по зубам ультразвуковой чисткой, которая, кажется, высверливала мозги, потом елозили миллиардом щеточек, в конце намазав зубы какой-то дико мятной пастой, от которой у Волкова чуть не вылезли глаза через уши, наполировали мягкой насадкой, так что этими новыми зубами жалко было есть.
Разумовский встретил его в коридоре такой же наполированной улыбкой и повел в спа.
– Слушай, я не настаиваю на цветном покрытии, но как минимум отчистить и отполировать ногти просто необходимо.
У Волкова впервые закралась мысль, что Разумовский издевается.
Хотя это было даже приятно: ноги и руки отпаривали в ароматных ванночках, массировали и оттирали от всех ороговелостей, а после мягкими блоками доводили ногти до блеска. Волков смотрел на свои ступни, умело обихаживаемые симпатичной мулаткой, и ощущал, что жалеть совершенно не о чем. После сеанса Волкова угостили чашечкой чая, и он еще какое-то время смотрел местное тв, пока не появился Разумовский – счастливый, снова пахнущий как парфюмерный магазин, и болтающий с менеджером.
– О, тебя уже отпустили?
Волков кивнул. Его взгляд зацепился за внезапно удлиннившиеся и заострившиеся ногти Разумовского, и тот, проследив, расплылся в улыбке:
– Нравится? Слегка нарастил – просто захотелось, соскучился по причудам! Ты же простишь мне этот маленький каприз? – Разумовский манерно обнял его за руку и чмокнул в щеку.
Менеджерицы вежливо заулыбались, а Олега нехорошо передернуло внутри, но сделать он ничего не успел – Разумовский уже упорхнул дальше:
— А теперь пора в барбершоп!
– Почему ты разговариваешь как голубь? – Разумовский недоуменно покосился, и Волков передразнил: – Вр-вр-вр.
Шутка, видимо, не удалась, Разумовский сморщил нос и недовольно закатил глаза. Олег ощутил, что нехорошо теряет контроль над ситуацией.
В барбершопе Волков едва не отключился, полулежа в кресле с распаренным полотенцем на лице. Ему похлопали и размяли всю морду, втерли три разных крема и отбрили так, словно у него на лице вообще ничего никогда не росло. И постригли: как-то хитро почти не убрав длину, но при этом прямо сделав его на вид дорогим мужиком. Разумовский, чье лицо наполировали не хуже, с модно подстриженными и каким-то чудом снова родными рыжими волосами, остался доволен осмотром волковского тюнинга.
– Теперь мы пообедаем, а после я хочу подобрать тебе парфюм. И солнцезащитные очки. А еще мне нужна шляпа.
С Волковым хотя бы был молча солидарен слегка печальный водитель, который послушно утрамбовывал в багажник пакеты – Разумовский даже из салона красоты вышел с пакетом банок и флаконов – и ждал их в машине.
В парфюмерном Разумовский с презрительным видом прошел мимо хоть как-то знакомых Волкову “Диоров” и “Шанелей” из телека, поднялся по лесенке на второй этаж бутика. Пахло там как будто дорогими специями, места было больше, стоял диванчик, а по краям помещения в ряды выстроились тяжелые флаконы. Милосердно оставив Волкова посидеть, Разумовский завел разговор с девушкой с внешностью топ-модели, которая оказалась тут консультанткой. Они медленно шли вдоль рядов, Разумовский внимал рассказам, иногда заинтересованно кивая – тогда консультантка доставала бумажную полосочку, брызгала на нее духами и давала понюхать Разумовскому. Тот брал полоску между пальцев, махал ею пару раз перед носом – и откладывал в сторону. Наконец в ответ на очередную дегустацию он протянул девушке руку, обнажая запястье. Девушка осторожно сбрызнула кожу парфюмом.
К Волкову Разумовский подошел, держа четыре полоски.
– Нравится?
Волков перенюхал все четыре. Одна пахла чуть послаще, но после третьего раза он перестал их различать абсолютно.
– Дай-ка руку.
Разумовский надушил его, видимо, своими фаворитами, из разных флаконов на разные руки – и в итоге взял оба. Он давал Волкову понюхать и свое запястье, но Волков мог сказать только то, что пахло зашибись как хорошо.
Из парфюмерного Волков вынес за Разумовским два пакета, груженых духами и косметикой.
– Тебе просто нравится покупать?
– Это только в первый раз так эффектно выглядит, я нечасто бывал на шопинге до этого. Просто, понимаешь, когда я выбился в высшее общество, я понял, что нельзя вписаться в ряды миллиардеров, одеваясь в “Заре”.
Этот посыл Волкову, как ни странно, был понятен.
***
На обратном пути водитель вез их мимо потрясающей красоты заката: солнце садилось прямо в море, золотя волны и окрашивая в нереальный розово-фиолетовый небо. К воротам машина подкатила уже в сумерках, красиво оттененных подсветкой виллы.
Волков занялся чем попроще — готовкой — пока Разумовский разбирал пакеты и прикидывал купленные в разных магазинах шмотки друг к другу. Если в Салониках Волкову казалось, что магазины дорогие, тот тут у него просто отключилась функция пересчета в рубли — все казалось, что он неправильно перемножает, ну нельзя взять и купить штаны за полмиллиона!
Сегодняшний Разумовский ни разу не переключился на “тихую” версию. Волков думал об этом всем, шинкуя овощи. То ли он не знал Разумовского на самом деле, то ли это пьянящий эффект свободы. Он вспоминал стесняющегося, поднимающего плечи Рыжулю, которому хорошо подходила бы форма имени “Сережа” — хотя Волков его так ни разу не назвал. Он вообще не звал Разумовского по имени.
Оставив ужин тушиться, Волков вытер руки и вышел в гостиную. Разумовский сидел посреди кучи шмотья молча, смотря в одну точку. Заметив краем глаза движение, он опомнился, развернулся к Волкову, хвастая тем, как одет.
***
Новости о побеге Разумовского появились в Сети и на федеральных каналах только к концу недели. Сразу же появилась информация о соучастии Волкова, а вот роль “человечка” в паспортном пока не светили. Впрочем, это не означало, что его уже не вскрыли.
— Сереж.
—А? — рыжий слушал новости жадно, весело.
— А у ЮАР экстрадиция в Россию есть?
—Не-а, — Разумовский хихикнул. — Безвизовый режим есть, а экстрадиции нет. Удобно, да?
— Сколько нам доков еще ждать?
— Дней десять.
— И что, какие планы? Разбежимся и сделаем вид, что не знаем друг друга? Или ты серьезно говорил насчет…?
— Что, Олеж, хочешь меня окольцевать? — Разумовский на секунду отвлекся от ленты.
Волкова этот вопрос реально волновал. Они не договорились на эту тему “на берегу” — и тогда Волков по умолчанию считал, что в один прекрасный момент Разумовский просто исчезнет — или он сам исчезнет — и будут они жить свои жизни дальше. Когда все поменялось? С тех пор, как Разумовский стал шутить насчет того, что они изображают пару, а Волков сразу его не заткнул? Или с самого начала Волков просто не хотел признавать, что рассчитывал на продолжение? Так или иначе эта идея о совместной дальнейшей жизни как-то плавно перетекла в разряд ожиданий. Разумовский иногда пускался рассуждать о том, какие страны хороши — в основном в списке были всякие Аргентины и Доминиканы — и Волков как-то все время примазывался к планам, пару раз сказал “мы”. Называл по имени: когда были наедине — по настоящему; когда выезжали — звал Сашей.
Разумовскому как-то поплохело. Его стремление шляться по торговым центрам сменилось на безвылазность — он даже до океана с Волковым добирался всего пару раз, скорее из хвастовства, мол, смотри, дремучий Волков, какая бывает красота. Он, бывало, зависал, глядя в одну точку. Последние два раза даже отказывал Волкову в сексе (Волков скрипел зубами, но считался, вроде как отношения же).
Разумовский очень ждал курьера. Чаще всего он отшучивался:
— А знаешь, Волков, я еще не решил, что с тобой делать. Разве я могу тебе доверять, разве ты все это сделал не за пять лямов?
То нес совсем противоположное:
— У нас будет одинаковая фамилия, можно даже обручалки купить. И ты всегда будешь рядом, чтобы меня защитить, правда?
Олег не мог просто взять и сказать: я хочу быть с тобой.
Через неделю на подъездной тормознул фургончик — фирменный DHL. Курьер из местных, конверт из оранжевого картона.
— Ну что, Волков, готов узнать свою судьбу и новое имя? С этого момента наша жизнь пойдет по другому пути! Время выпить по бокалу шампанского — совсем как когда я отмечал запуск «Вместе», хах!
— Я смотрю, ты прям ничем скромного основателя “Вместе”-то и не напоминаешь, Сереж.
— Кстати, об этом. — Разумовский кинул конверт на стол, разделяя собой Олега и новые документы. — Никакого Сережи, Волков, здесь нет. Да и не было никогда, — он картинно развел руки в стороны. — Ты на самом деле это и сам знаешь. Сережа уснул, еще когда на нас напали те два урода в камере. Сережа бы с ними не справился. Он переоценил и себя, и свою готовность терпеть тюремную жизнь. И самое главное — Сережа бы не справился с тобой.
Волков смотрел молча, и Разумовский продолжал.
— Я два года тебя окучивал. Женским мылом намывался, пиздить себя позволял, чтобы тебя цеплять — на внешность, на сочувствие. Пироженками тебя кормил! Трахался с тобой! Ты думаешь, с моим баблом, мозгами и харизмой я бы не смог поставить себя, не заработал бы авторитет? Ха! Не-е-ет, не-е-ет, я хотел ровно одного — выйти на свободу. И неужели кто-то думал, что меня удержит обычная российская тюрьма? Ну хотя да, с этим ты, Волчок, мне существенно помог. Как там, влюбленный волк уже не хищник, влюбленный волк уже пушистик? Так вот ты — пушистик, Олеж.
Кто-то бы другой, наверное, уже придушил рыжего. Волков только медлительно поинтересовался:
— Малявы не было, да?
— О, это оказалось даже проще, чем я рассчитывал. Вы же договорились при встрече, какой должен быть адрес? Я видел удаленные директивы, когда с камерами химичил, восстановил. Просто нолик вместо буквы о. Но ты подумай, как сильно я уже должен был быть уверен в тебе, в том, что ты меня не замочишь, а будешь спасать, а! Не зря же в последнее время мы с тобой так нежно ебались, да?
— Я у тебя был не первый? — голос звучал глухо.
— Фантастика, ЧТО тебя интересует, — Птица закатил глаза. — О, нет, в этом ты был первый, уж поверь мне. Мы с Сережей всегда обходились, — Разумовский помахал ладонью у виска, — своими силами, никто из нас не стал бы добровольно делить тело с кем-то еще. Но я тобой даже проникся, знаешь. Ты такой преданный, такой страстный. Ты мне правда нравишься, пушистик.
Его несло. Все, два с хреном года варившееся внутри, сейчас перло наружу, как кипящий кофе из турки. Волков слушал и осознавал. Как Птица, поняв, что Сережа переоценил свое стремление понести наказание, а может, просто не желая сидеть в тюрьме, в отличие от соседа по «коммуналке», разработал план, включающий пошаговую привязку к себе не кого-нибудь, а начальника колонии. Птице хватило мозгов и гениальности сыграть и на том, что Волков был по мужикам, и на том, что Разумовский ему понравился чисто внешне. Птица играл в нежного беззащитного детдомовского выкормыша — не играл даже, просто подкидывал нужные вещи в нужное время, а Волков цеплялся сам: на истории из детства, на общие моменты, на “чистосердечный” рассказ о защитнике-Птице, который сам Птица ему и скормил. Получается, что с Сережей как таковым Волков даже знаком не был, что вляпался, как последний идиот, в придуманный подставной образ, состоявший наполовину из самого Птицы, наполовину из того, что могло бы и должно было быть Сережей, и что точно цепляло бы Олега. И в полном соответствии с птичьим планом, Волков кинулся его спасать от поддельной малявы, сам придумал план — Птице нужна была помощь только на первом этапе, дальше он бы сам уже где угодно бы растворился, деньги у него есть.
Волков смотрел то на конверт с паспортами, привезенный курьером, то на Разумовского — Птицу, вообще-то. Потом развернулся и вышел на балкон. Сел за столик, подвинул к себе пепельницу, закурил. Во время пиздеца Олег никогда не принимал быстрых решений, вот и тут сел думать. Выходило, что все, что Олег себе напридумывал — не существовало. Разумовский — чем бы ни был он сейчас — никогда не был настоящим. Волков пробовал отсеять то, что он действительно знал о Птице. Череда коротких воспоминаний, от самого первого, когда плана (наверное) еще не было — когда Птица облизал ему ухо тогда в кабинете до… Неизвестно, до чего. Неизвестно даже, насколько то, что происходило тут, было Птицей. Хотя нет, с последним проще. Все,что не вписывалось в Сережу-который-вызывал-жалость, и было им. Шумные восклицания, яркие шмотки из последних сил в рамках стиля, нарощенные ногти, которыми он Олегу потом разодрал спину. Смех — не мягкий, пряча лицо, а хохот, запрокидывая голову. Певучее “По-тому-что-я мо-гу-у-у-у, Волков!”
Нож в руках, ловящий блики мягкого освещения.
— Какие у меня гарантии, что ты меня не сдашь Интерполу?
Олег вернулся в комнату. Птица сидел, глядя в никуда; конверт валялся не распечатанным. Он медленно повернул голову к Волкову.
— Никаких. Так же, как и у меня нет гарантий, что ты не сдашь меня, — Птица склонил голову к плечу.
— Почему ты сразу меня не пристрелил здесь? Зачем возился с моими документами? Кинул бы в море, и все.
Птица молчал. Олег подошел ближе. Прошел мимо, взял в руки конверт. Такой легкий. А может, и нет там второго паспорта? Волков сорвал полоску-открывашку, перевернул конверт. На стол шлепнулись две книжечки темно-синего цвета с тисненым золотом гербом и надписью “Republica Argentina”. Фамилии в них, правда, были разные. Волков развернулся.
— Возьми меня с собой.
Птица прищурился, выпятив подбородок:
— А что, Волков, как же твоя влюбленность в “Сережу”? — он тщательно изобразил руками кавычки.
— Какого Сережу? Которого не было никогда?
Птица молча пялился не мигая.
— Мы с ним даже не знакомы. А с тобой, Разумовский, или кто ты там, с тобой — да.
— Что «да», Волков?
— Да все, блядь, «да», курица ты птица.
Медленно, как пьяный, Птица поднялся и подошел к Волкову. Посмотрел чуть снизу, будто с усилием поднял свою тонкую изящную руку, погладил пальцами олегову шею – и вдруг вцепился острющими нарощенными когтями в кадык.
— Если ты меня предашь, я вырву тебе горло.
— Договорились, – прохрипел Волков со счастливой улыбкой.
***
Эпилог
Ночью океан был практически спокойный. Птица в ожидании несколько раз делал фотки на заставку – ровная вода и бесконечное звездное небо – периодически бесясь на телефон:
– Ты мне поуказывай еще, «держите устройство неподвижно»! Да за такие деньги ты вообще сам фоткать должен!
Но картинки получались красивые, как раз на прощание со старыми именами в уже как-то ставшей родной вилле.
Яхта нелегально перевезла их до берегов соседней Намибии, а оттуда, спустя трое суток и четыре перелета на самолетах – самым старым был гребаный биплан-кукурузник, на котором они пересекали границу между Танзанией и Кенией – и вот они во вполне современном аэропорту Аддис-Абебы, перемигивающей рождественскими огоньками.
– Испанский ты тоже не знаешь?
Волков, не отрываясь от приложухи с английским, отрицательно покачал головой.
– Значит, переговоры буду вести я! – как будто Волков сильно претендовал.
Разумовский все торчал за ноутбуком – Волков мельком видел сплошные черные экраны с рядами данных – а за ужином делился размышлениями: за два года он, с одной стороны, выпал из жизни, с другой – это его шанс на триумфальное возвращение. Он перебирал темы и направления дальнейшей деятельности. Волков по-прежнему просто следовал за Птицей, ему-то все одно было, хоть ЮАР, хоть Эфиопия, хоть Бразилия, хотя до сих пор Птица нихрена не обещал, что не исчезнет. Олег даже стал понемногу параноить и первым делом, просыпаясь, регистрировал Птицу в пространстве. Тот загадочно умел вставать, не тревожа чуткий олегов сон – а может, Олег просто что-то типа «доверял» Птице и спал при нем крепко.
Волков открыл в себе тягу к кулинарии, и частенько именно он отвечал за завтраки и ужины, благо, Разумовский еще ни разу не снял хату без автозаполнения холодильника.
Мир готовился отмечать католическое Рождество, все, что можно, напялило на себя праздничные украшения, от людей до сайтов, даже Разумовский иногда напевал всякий джингл-беллс.
Олег вопросов не задавал, и, наверное, Птица это в итоге оценил, потому что двадцать шестого декабря явился за стол в приподнятом настроении и велел откупорить шампанское. Бокалы мелодично звякнули, и Птица с торжественным видом пододвинул к Олегу несколько печатных листов:
– Ну что, не-хищник-пушистик, Новый Год мы отмечаем в Мексике! Меня ждут великие дела! – И мне понадобится телохранитель. Надеюсь, ты хорошо стреляешь?
– Хорошо, курица, не сомневайся.
Волков же не зря ходил в тир.