Work Text:
Граница между миром мертвых и живых никогда не была похожа на барьер, дверь или что угодно ещё. Если бы Кира попросили её описать, он назвал бы одно слово: "туман".
Поначалу еле ощутимый, почти невидимый, он медленно сгущался до такой степени, что не было видно совсем ничего — и до этого "совсем ничего" Кирилл никогда не доходил. Лишь, провожая призраков, смотрел, как и без того зыбкие очертания растворяются впереди, наконец попрощавшись. Они смеялись, плакали, но никогда не злились — и он смеялся и плакал с ними. Их уход уже не был смертью: она уже случилась. Уход был принятием.
Кир иногда думал, что для него "жить" — значит, наоборот, не принимать. Бороться, злиться, отстаивать свое место, держаться и не отпускать. И каждый раз, провожая мертвых в последний путь, он чувствовал: я жив. Я держусь. Покажу дорогу тем, кому здесь уже не место, а сам останусь — мне время жить. Время разрушать и строить, искать и терять, любить и ненавидеть — всё моё, без остатка.
Призраки порой тоже принять не могли. Кир и сам поначалу не думал, что они могут уйти: первые годы, проведенные с даром видеть, он просто с ними разговаривал. Кто-то рассказывал, как погиб; кто-то просил описать вкус блюд и напитков, по которым скучает; кто-то хотел спеть и не мог удержать в руках гитару, доверяя инструмент ему. Были те, кто приходил разок поболтать и не возвращался, и те, кто оставался на дни и недели. Провожать он научился тогда, когда один призрак старика попросил сам.
"Не знаю, что там, но мне здесь места нет. Значит, надо уйти. Мне страшно одному" — сказал и взял за руку. Тогда холодный туман впервые окутал кожу, а сердце забилось медленно и глухо. Призрачная рука все не таяла, и они стояли в белом и зыбком до тех пор, пока Кир не ответил: уходите, а я буду бояться за вас. И шагнул вперёд, ближе к безразличному, пустому ничего, и старик пошёл вместе с ним, вливаясь в туманное облако. И Кир боялся за двоих, боялся — и потому смог остаться.
После понял, что всех призраков тянуло на ту сторону, все знали, как уйти, знали: нужно, но не решались. В этом мире были родные, был дом, незаконченные дела и неисполненные мечты, а того, что есть дальше — и есть ли — никто не знал. Спрашивали, и Кир честно говорил, что не знает тоже. Говорил: идем, доделаем твои дела, исполним желания, и ты сможешь пойти и узнать. Я не буду заставлять, хочешь — оставайся пока здесь, поговоришь, побудешь ещё чуть-чуть. В конце концов, я тоже хочу с кем-нибудь поговорить.
Вместе с призраками Кирилл читал книги, переворачивая для них страницы, искал счастливую сирень детям и включал любимые песни взрослым. Кормил с рук белок, чувствуя на своей ладони прохладу призрачной, доводил до приюта собак, лаявших на дух хозяина. Улыбался, когда в конце концов слышал тихое "Прощай", видел тающую улыбку в ответ. Раз за разом, год за годом.
А потом появился Шура.
Познакомились комично и как-то скомкано. Он просочился через дверь к Киру домой, сказал: “Лера с маньяком спуталась, пойдем спасать, я проведу.” Маньяком и виновником Шуриной смерти оказался Разумовский, спасать оказалось не нужно, да не очень-то и можно: призрак наёмника против живого наёмника не помогал, против живого психопата — тем более, а против сестры Кир бы и сам не пошёл. Шуре предложил: пойми, прости, тогда и уйти сможешь. Сам бы простить и понять не сумел, но он на то и живой, а у мертвых с этим как-то проще. Призрак отказался, хмурясь и теребя ошейник на горле, уплыл из чужой квартиры вслед за Киром, да так от него и не отходил больше.
Кир спросил тогда: если отомстить не получается, что ещё хочешь? Шура захотел всего и много. Посмотреть фильм не в кино, а дома со старого ноута — и втянуть Кира в долгий разговор о культуре нулевых, сходить в Эрмитаж — и рассказать ему про свою последнюю работу, потанцевать под радио на кухне — и увлечь за собой. Спросить у Кира то, что реже всего говорили и живые: “Чего хочешь сам?” Шура стал вторым пользователем в сюжетных играх, лихо резался в карты, указывая пальцами на нужные, чтобы Кир их перевернул, готов был болтать с ним про учебу, семью, детство, политику — а Кир был готов слушать любую чушь, лишь бы она была сказана его глубоким голосом.
На стенах появились плакаты, которые нравились Шуре, в посудном шкафу стояли кружки, чтобы наливать вторую порцию чая, каждый раз остывающую на столе рядом. Появилась та одежда, которую Шура советовал Киру, и та, которую призрак хотел бы носить сам. С ним в жизнь пришел огонь и азарт, в груди расцвело странное горько-сладкое чувство. Как к другу по переписке, которого не обнял ни разу, но с каждым разговором все больше хочется. Шура тенью лежал на соседней подушке по ночам и прохладно касался его рук своими невесомыми пальцами.
Кир до боли привязался к призраку, и, несмотря на всю обреченность своего положения, чувствовал, что это правильно. Заглядывался на его широкую улыбку, отливающие синевой волосы, темные кресты на полупрозрачной шее, и думал: а как к нему такому не привязаться? Пусть и дальше проходит сквозь мебель, пусть холодит кожу каждым прикосновением — все неважно, достаточно того, что он просто есть. Достаточно знать, что он и дальше просто будет.
“Немножко мёртвый, — пошутил однажды Шура и тут же замолк, перебирая пальцы. А потом продолжил, — Знаешь, кажется, что совсем наоборот. С тобой чувствую, как будто совсем живой”.
Губы у него тоже были невесомо-холодные, но сердце забилось так, что других и не было нужно.
Кир отпраздновал двадцать первый день рождения, затем двадцать второй, а Шуре все так же оставалось двадцать три года. Кир выгрыз себе красный диплом и устроился на работу, а Шура неизменно ждал его дома, давно налетавшись по питерским улицам. Пусть они не могли зайти дальше разговоров и еле ощутимых прикосновений, чувства с годами только крепли, и Кир не променял бы их ни на что другое. Приятно было чувствовать холод на коже, когда Шура делал вид, что лежит у него на коленях, приятно пересказывать свои будни и слышать тихий смех в ответ, приятно было просто жить, чувствуя его присутствие. Кирилл всё еще общался с другими призраками и раз за разом, провожая очередного из них в туман, возвращался домой к своему. Знал: когда-нибудь и Шуре придется уйти, но если Кир чему и научился у мёртвых, так это жить здесь и сейчас. Не оттягивать будущее, не приближать и не волноваться из-за него. Ловить мгновение, ценить каждое.
И когда Шура всё-таки попросил взять его с собой, Кир мысленно попрощался. Подумал: это правильно, это должно было произойти однажды — всем мёртвым дорога туда, я готов. Подумал — но поверить не смог. Постарался не смотреть на него, отвести взгляд на распадающуюся вдали фигуру умершей старушки и не думать, как в туман уйдёт Шура. Как ему страшно было в этот раз отвечать на “Что дальше?” привычное “Не знаю”.
Шура подлетел ближе, приподнялся в воздухе и бесплотными ладонями обхватил его лицо.
“Кир, посмотри на меня, — на тонких губах играла улыбка, — Все будет хорошо. Я никуда не уйду, веришь? Не отпускай меня только, и я не уйду”.
— Верю, — ответил он, касаясь холодных рук на своих щеках, — Зачем тогда сюда пришёл?
“Ты меня проведешь, но я никуда не денусь, — пальцы призрака прошли сквозь его, намекая взять за руку, — Я знаю, что там, понимаешь?”
Кир не совсем понимал, но все равно верил. Раскрыл ладонь, чтобы на нее легла лёгкая Шурина, и шагнул в туман. Сердце успокоилось. Если Шура так сказал — значит, и правда знает, значит, все правда будет хорошо.
— Я люблю тебя.
Всё, что он мог сейчас сказать.
“И я тебя люблю”.
Всё, что он мог сейчас услышать.
Шаг за шагом, метр за метром — и вскоре за белой пеленой не было видно уже ничего. Дышать стало трудно от сгустившегося тумана, в лицо дохнуло морозом. Движения давались всё тяжелее, будто Кир шёл против течения в бурной реке. Тебе здесь не место, — кричало ему всё вокруг, и воздух становился плотной стеной, и ресницы покрывались инеем: уходи, развернись, отпусти, тебя не должно здесь быть. Но на очередном рваном вдохе Кир делал еще шаг: не уйду и не отпущу, Шуры не должно здесь быть тоже. Пусть он уже не чувствует ног и земли под ними, пусть от холода сводит скулы, пусть от здешнего воздуха в спазме выкручивает лёгкие — не остановится. И что бы ни ждало там, дальше, если Шура просит, Кир его проведет.
Прошли то ли секунды, то ли недели — ощущения потерялись окончательно — а они всё продолжали идти вперед, в неясное никуда, в котором не было понятий о месте, времени и расстоянии. Осталось только твёрдое, уверенное рядом: они были рядом, даже когда исчезло понятие “где”. И остался холод, пробирающий до костей настолько, что даже ладонь Шуры показалась горячей.
А потом Кир понял: не показалась. Была. И пальцы не лежали на коже в притворном рукопожатии, а цеплялись за его кисть в ответ — тёплые, живые пальцы! С шероховатой кожей, упругими подушечками, с грубыми мозолями и нежными шрамами — сплелись с его и не отпускали. Потянули вперед, заставляя ускорить шаг, и до ушей донеслось тяжелое дыхание. Кир еле передвигал ноги, казалось, что путь через туман длится вечность и никогда не кончится. Сознание ускользало, и вместе с неуверенной радостью навалился страх. Это неправильно — продолжал неслышимо шептать туман, — Тебе кажется, так не бывает, это ошибка, это неправда.
Но в ладони ясно отзывался чужой пульс, собственный стучал в висках, и Кир не останавливался. Верил себе, продолжал двигаться — и в зыбкой дымке впереди начала проясняться Шурина фигура. Рядом с ним шел уже не бесплотный призрак — и туман расступался перед ним.
Ноги еле держали, единственным звуком вокруг был шум крови в ушах, но потусторонний холод наконец уходил. Граница их отпускала.
Они остановились, когда начали ясно видеть друг друга. Кир молча смотрел на Шуру — живого, совершенно точно живого! Со смуглой кожей, тонкими обветренными губами, дрожащими ресницами и маленькой родинкой на щеке. Тот разулыбался в ответ — между зубов маленькая щербинка — сощурил глаза — голубые, светлее светлого — и попытался привычно подлететь выше к его лицу. И не смог: упал вперёд, навалился всем новообретенным весом. Кир удержал, обхватывая руками широкие плечи: готов был хоть сто раз ещё ловить вот так, самому наклоняться к чужому лицу, если Шура больше не летает по воздуху и не проходит сквозь его тело, а Кир может по-настоящему, по-человечески, по-живому его касаться.
Шура вцепился ему в футболку и ткнулся холодным носом в шею.
— Кир, — а голос все такой же гулкий, низкий, родной, — Спасибо. У нас получилось.
Кирилл старался не думать о том, что у них получилось. Казалось, если произнесет это хотя бы мысленно, то перестанет верить — и всё распадётся, как карточный домик.
— Как?..
Шура улыбнулся, устраивая подбородок на его плече.
— Я… забавно, наверное, но я с тобой впервые себя человеком почувствовал, и не после смерти, а вообще. Раньше был солдатом, наёмником, чьим-то напарником или любовником, чьим-то убийцей, но никогда — собой. А теперь почувстовал, что сам чего-то хочу, для меня что–то стало важно. Что у меня дом есть, что я стал дорог кому-то, хотя меня даже потрогать толком нельзя. Было.
Он судорожно вдохнул и тут же засмеялся:
— Забыл, что теперь снова надо дышать, пока разговариваю… Так вот: я знал, что там, дальше — жизнь; не понимаю, откуда, но понимаю, почему. Я с тобой впервые живой и был.
— Я люблю тебя, Шур, — повторил Кир, совсем не зная, что ещё ответить. Кроме этого уже никаких слов и не было нужно.
— Я знаю, — хитро улыбнулся Шура.
И потянулся за коротким поцелуем горячими, непривычно ощутимыми губами.
— А ещё я ужасно замёрз, — хрипло прошептал он, отрываясь, — Пойдем домой?
Туман окончательно растаял за их спинами.