Work Text:
Кошька плохо помнила свою жизнь до того, как попала домой, и почти не знала других котов. Но была всей своей душой уверена в том, что она — самая счастливая кошка на свете.
Во-первых, потому, что у Кошьки был свой замечательный дом. И всё-всё в нём было её, Кошькино: расчудесный мягкий диван, на котором удобно свернуться клубочком и спать, самый пушистый в мире плед, который на одну половину состоял из овечьей шерсти, а на другую — уже из выпавшей Кошькиной, деревянный стол, ножки которого нужны для того, чтобы точить об них коготки, и много-много игрушек. И, конечно, кресло! Кресло появилось в доме позже, чем сама Кошька, сначала было в одной из больших коробок, которые годились только для прокусывания их зубками, и пахло совсем незнакомо. Но совсем скоро оно стало абсолютным Кошькиным фаворитом! Мягкое, совсем как диван, но поменьше, как раз для неё размером. И вскоре оно тоже пахло домом и всё было в Кошькиной шерсти.
Во-вторых, потому, что у Кошьки был свой замечательный Володя. Может, кто-то сказал бы, что это Кошька была у него, но был бы совсем неправ. Кошька своего Володю холила и лелеяла, всегда встречала на пороге и лизала руки, даже когда они терпко пахли табаком или металлически-кисло — кровью. Приходила мурчать на ухо, когда он был грустный, и топтала ему лапками живот. А еще играла с ним, нежно покусывала пальцы и давала почесать пушистое брюшко. Кошька очень любила своего Володю, и он её тоже любил: говорил нежно-нежно, вычёсывал шёрстку и носил на руках.
До трёх Кошька считать не умела, но ей и не было нужно: для простого кошачьего счастья было достаточно двух причин. И длилось бы их с Володей счастье еще долго-долго, если бы к ним домой не начал приходить Этот.
Этот был тоже человек, почти как её Володя, но длиннее, тоньше и намного-намного противнее. Этого Володя звал то Ренатом (Этот сразу начинал злиться и становился еще противнее), то Поэтом, но Кошька про себя звала его бессовестным оккупатором. Поэт занимал всё Володино внимание и делал его очень-очень грустным, когда начинал что-то едко говорить ему в лицо или декламировать ритмичные строчки. Володя после его ухода был сам не свой, и Кошьке каждый раз приходилось его успокаивать, ложась на коленки и урча громче машин за окошком. Руки у него были тогда почти дрожащие, слабо прочесывали Кошьке шерсть и зло царапали шрамы на лице. Из-за Поэта Володе было больно и плохо.
Но самое главное — Поэт отнимал у Кошьки не только Володю, но и её дом! Закутывался в ее плед, который после его визитов пах морозом и спиртом, запрещал Кошьке точить когти (она очень хотела бы этими самыми когтями расцарапать Поэту лицо, но Володя бы обиделся!), и, самое главное, занимал её любимое кресло! Сидел, часами переворачивая страницы своих книжек, и прогонял Кошьку даже со спинки и ручек, когда та пыталась хотя бы пристроиться рядом. И приструнить Поэта было никак нельзя, потому что за поцарапанные ботинки и погрызенные книги он кричал не на Кошьку, а на Володю.
Но Кошька была очень мудрая и милосердная, поэтому иногда его прощала. Но только в те дни, когда он не заставлял Володю грустить! Бывало так, когда Поэт приходил в хорошем настроении и не кричал на него, а, наоборот, говорил ласково и извинялся. А еще он тоже был немножко кот, потому что успокаивался в Володиных крепких объятьях и жмурился, когда ему прочесывали пальцами кудри.
Поэт редко приходил, когда Володи не было дома. Обычно в такие дни он оставлял записки и удалялся, но в этот раз получилось совсем не так.
В этот раз Поэт пах сажей, грязью и печалью, дрожал, будто на улице не летняя жара, а метель. И руки были холодные-холодные — кажется, с ним что-то было не так, раз он разрешил Кошьке их обнюхать. Не сел — упал на кресло, на ходу заворачиваясь в плед, опустил голову на руки. Даже не прогнал её с подлокотника кресла.
Кошька Поэта все еще недолюбливала, но все равно решила спасать положение. Все-таки Кошька была здесь хозяйкой, а у хорошей хозяйки дома никто не остается без поддержки, когда грустит! Поэтому она боднула Поэту ледяную ладонь и успокаивающе заурчала. Тот посмотрел на нее потерянным взглядом и вдруг почесал за ухом. “Это браво!” — подумала Кошька и заурчала усерднее.
Поэт сначала молча гладил ее по спинке и вздыхал, а потом заговорил. Кошька сначала решила, что Володя незаметно вернулся и Поэт говорит с ним, но дома больше никого не было. Поэт заговорил с ней! С Кошькой!
Совсем не так, как обычно: он звучал грустно и потерянно. Как будто тихо жаловался на что-то. Говорил и говорил, и Кошька ни слова не понимала, но в знак утешения перелезла к нему на колени и ткнулась мордочкой в шею. Поэт даже не ругался из-за шерсти на своих брюках — просто продолжил говорить, методично перебирая пальцами её пушистый мех. Он что-то спросил у нее своим тихим жалобным тоном, но звучал так подавленно и смиренно, что Кошька решила: ответ он знает сам.
Когда Поэт затих и в очередной раз грустно вздохнул, она утешительно лизнула его в щеку. В конце концов, когда люди лижут друг другу лицо, то всегда становятся намного веселее! Кошька, конечно, кошка, а не человек, но у нее все равно получилось так же: Поэт несмело улыбнулся.
Когда послышался шум шагов за дверью и вернулся Володя, она, вопреки привычке, не побежала его встречать, а осталась сидеть на коленках у Поэта. Тот только обернулся на скрип петель: наверное, совсем устал, раз не поднялся встречать.
Володя удивленно поднял брови, когда увидел Кошьку у Поэта на коленях, но ничего не сказал. Просто подошел ближе и взял Поэта за руки, и Кошька поняла, что ее работа здесь закончена. Дальше её людям придется разбираться самим — понимай она по-человечески, то, конечно, помогла бы, но тут её лапки были бессильны.
Пока Поэт и Володя разговаривали, Кошька успела сбегать до лотка, с хрустом умять оставшийся в миске корм, вылизать себе блестящую шёрстку и даже поточить коготки о когтеточку, а не о ножки стола, чтобы не отвлекать их. Уж слишком непривычно трепетно они говорили — без злого шипения и восклицаний, без едкости и колкости, без грусти и без страха. Без обид. Володин тон был таким же теплым и нежным, как когда он говорил с Кошькой. Она и не подозревала, что Поэт умеет так же.
Когда они замолчали, дом уже погрузился в вечерний сумрак. Место на коленях Володи занял Поэт, и поэтому Кошька лениво лежала на спинке кресла за ними. Впервые за долгое время с Поэтом ей было совсем спокойно и как-то правильно: он больше не казался врагом и чужаком на её территории. Просто Володя начал приручать такого же брошенного дикого кота, какой была когда-то сама Кошька. Что ж, если так, то она тоже будет заботиться о Поэте — о них обоих! Ведь, если подумать, то ей совсем не жалко делиться пледом, диваном и даже Володей: вот уж чьей любви хватит на всех. И, может быть, она даже уступит Поэту место на кресле, а сама, так уж и быть, поспит на лежанке — у хорошей хозяйки дома даже такая бесполезная вещица не пропадёт.
Кошька ещё раз всё хорошенько подумала и решила: да. Пусть Поэт остаётся.
И Поэт остался.