Work Text:
Пустым взглядом Юра смотрит на разбитую кружку, потом — на безвольно висящую руку.
— Прости, она иногда... иногда я её не чувствую.
Последний раз рука его слушалась — как надо — и не дрожала, как у припадочного, когда Костя его душил.
Тот Костя, который теперь с шумным выдохом опускается на колени, чтобы собрать осколки. Тот Костя, который при малейшем напряжении начинает гаркающе кашлять и отворачиваться.
— Не извиняйся, — качает головой он.
Я уже привык, слышит в его словах Юра. А он не привык. Не привык быть лишь наполовину. Не привык быть тенью себя. И ничего, каждый раз утешает себя Юра. Правой всегда всё лучше получалось. Но с левой получалось идеально. Абсолютно. А теперь только аб-абсолютно. И то с оговоркой. Когда дрожащая рука может хоть немного удержать кружку или книгу.
— Давай я сам уберу, — предлагает Юра, но натыкается на острый взгляд исподлобья. Юра хочет оправдаться, уточнить, что дело не в тебе, Костик, дело во мне, с самого начала было во мне — не стоило ничего узнавать про этого твоего Анубиса. Юра просто хочет напомнить, что он не инвалид. Пока ещё нет.
— Я могу сам убрать за собой, Костя, — тихо, но чётко произносит он.
— Знаю, — легко пожимает плечами Гром. А у Юры одно плечо как красивая декорация, за которую он невольно хватается. — Все иногда устают.
— Так, что рука отнимается, — усмехается Юра, чувствуя, как нос начинает неприятно щипать.
Костя медленно поднимается, неуверенно сжимает Юрину руку. Он понимает это, потому что внимательно следит за каждый движением Грома. Потому что ждёт. Чего-то неуловимого. Ждёт... чуда? Но Юра уже взрослый мальчик, ему чудеса не положены.
Словно со стороны он наблюдает за тем, как разминают его ладонь, целуют каждый палец, сгибают их и вновь целуют.
— Можешь не стараться: я нихуя не чувствую.
И судорожно всхлипывает.
— Юр...
Мягко обхватив ладонями его лицо, Костя стирает большим пальцем влагу с щеки, и Юра улыбается по-детски беспомощно и растерянно, позволяет спрятать себя в объятиях. От Кости пахнет табаком и лекарствами, которыми тот теперь питается.
— По крайней мере, тебе её не отпилили, — хмыкает наконец Гром. Юра чувствует, как к горлу подступает ком.
Сам догадался или Федя подсказал? Хотя теперь уже и неважно. Главное, что всё на месте.
— Потому что я пообещал отстрелить врачу яйца, если приду в себя без руки.
— Видимо, ты был убедителен.
Очень, Кость. Особенно когда обещал пристрелить всех (и себя), если тебя не откачают.
— Костя, а придуши меня, — неожиданно даже для самого себя просит Юра и тут же шипит от боли: на мгновение Костя с силой сжимает больное плечо.
— Совсем охуел?
В лицо Юре не прилетает только благодаря удивительному самоконтролю Грома, чему Юра мелочно радуется: мелкие саднящие ранки только-только зажили.
— Кость... п-понимаешь, я...
Хочется честно сказать, что да, охуел. И очень давно. И объяснить тоже хочется, но все оправдания застревают в горле, когда Юра встречается с полными слёз глазами Грома, которые тот пытается остервенело сморгнуть.
— П-просто ру-рука… она тогда… тогда... она хорошо двигалась… т-теперь… П-понимаешь? — Юра путается в словах и дрожит.
— Понимаю, Юр, — вздыхает Костя, утыкаясь лбом в пульсирующее лёгкой болью плечо, и от этого приятно. Приятно ч у в с т в о в а т ь его. — Понимаю, что ты придурок.
— И эгоист.
— Законченный эгоист.
По тону Юра понимает, что буря миновала, и позволяет себе нервно усмехнуться:
— Тогда, может, ты чайку намутишь? Пока я тебе все кружки не побил.
— Если я их не побью раньше, — пожимает плечами Костя, ставя на плиту чайник.