Work Text:
ЧЕТВЕРГ, 21 НОЯБРЯ 2023
Звонок поступает ровно в тот момент, когда они оказываются на британской земле, — или, точнее, устанавливается соединение, — потому что, когда он выуживает мобильник из тактического жилета, то обнаруживает семь пропущенных, все с одного и того же номера.
— Джон Ноа МакТавиш? — спрашивает мужчина на другом конце провода, когда Соуп берёт трубку, и если количество попыток дозвониться до него ещё не было явным признаком того, что что-то очень и очень не так, то теперь это очевидно. Никто не обращался к нему именно такой комбинацией слов с тех пор, как он заявился в призывной пункт в свои шестнадцать, со сбитыми в кровь костяшками пальцев и заплывшим глазом.
— Да, — отзывается он, под вопросительными взглядами отходя от самолёта, прикрывая ладонью динамик телефона в тщетной попытке заглушить грохот, с которым волокут по бетону грузовые контейнеры.
— Это доктор Фергюсон из больницы королевы Елизаветы, — представляется мужчина, а затем говорит тем самым тоном, который Соуп слышал только от Прайса, когда тот разговаривал с вдовами солдат, которых едва знал: — Боюсь, нет способа сказать об этом как-то помягче, но ваша сестра и её муж попали в аварию. Мы сделали всё возможное, но они не выжили.
Соуп сглатывает. Кивает, хоть доктор его и не видит. Первая мысль, когда взгляд его цепляется за Гоуста, который показывает что-то жестами Газу, — у меня нет на это времени. Вторая, быстро сменившая предыдущую, — что, если это не какое-нибудь санкционированное правительством убийство, за одну эту мысль он попадёт в ад. Следом — третья:
— У них есть ребёнок, — говорит он, — Кассандра. Она не пострадала?
— С ними всё в порядке, их не было в машине, но...
— Да, отлично, — прерывает его Соуп, потом: — Хорошо, — а затем, может быть, как-то слишком быстро: — Так вам нужно, чтобы я занялся подготовкой к похоронам? Как долго вы сможете держать тела в морге? Я сейчас на службе, боюсь, я…
На секунду он замирает, вспоминает, как хоронил маму, и о том, что эту могилу уже наверняка перепродали, что в неё не поместится ни сестра, ни её муж, и что он никогда не думал о том, что их нужно будет туда как-то пристраивать; что он всегда был уверен, как ни в чём другом, что уйдёт первым, не оставив после себя ничего, что можно было бы предать земле.
Он ловит взгляд Гоуста через взлётно-посадочную полосу, наблюдает, как тот наклоняет голову в жесте, означающем «Порядок, Джонни?».
— У нас есть службы, которые могут помочь с этим, мистер МакТавиш, — произносит доктор Фергюсон в телефон, деликатно, но непреклонно. — Но я звоню не поэтому. Не в первую очередь. Речь идёт о детях.
— Дети? — переспрашивает Соуп, бездумно сигналя Гоусту сложенными в «окей» пальцами. — Во множественном числе?
— Да. Мальчик и девочка. Маленький Джозеф родился несколько месяцев назад, согласно документам.
— О, — вот и всё, что может выдавить Соуп, потому что «о». У него есть племянник. Крошечный малыш-племянник. А затем, как будто одного этого откровения недостаточно, врач заявляет:
— Вы указаны их законным опекуном, мистер МакТавиш. Нам нужно, чтобы вы их забрали.
ВТОРНИК, 28 НОЯБРЯ 2023
Через неделю после того, как Джону Ноа МакТавишу исполняется двенадцать, он смотрит, как его мать подмешивает что-то в напиток отца, отчего тот, сгорбившись, обмякает в кресле и засыпает так крепко, что даже не дёргается, когда стакан выскальзывает из его пальцев и разбивается вдребезги об пол.
Она заставляет Джона собрать все свои вещи в маленький потрёпанный рюкзачишко с черепашками-ниндзя, из-за которого его дразнят в школе, укутывает их с сестрой в два слоя толстых джемперов — вязка неприятно царапает синяки на его руке — и выталкивает их из квартиры в поезд, который увозит их на север, к заснеженным холмам, которых он никогда раньше не видел.
Что бы со мной ни случилось , умоляет его мать в тот день, пока они втроём ютятся на двухместном сиденье, а сестра его спит на её коленях, ты защитишь свою сестру, обещай мне, Джон.
Через два дня после того, как ему исполняется двенадцать с половиной, Джон смотрит, как его отец с пистолетом в руке выламывает дверь в их однушку, и принимает это обещание близко к сердцу.
Некоторые моменты видятся нечётко, потому что отец с такой силой впечатывает его в кухонный стол, что рассекает ему подбородок и выбивает два зуба, но он помнит, даже сейчас, спустя более десяти лет, каково это было — моргать, снова приходя в сознание, и видеть, как его мать лежит на полу без движения, ковёр под ней расцветает красным, а отец нависает над сестрой, и как вес чугунной сковороды едва не заставляет Джона поскользнуться на линолеуме, когда он сначала ударяет ею по коленям отца, а затем по затылку. Он также помнит, как его сестра не плакала, даже не кричала, и как потом больше года не осмеливалась посмотреть ему в глаза.
Проще говоря, ему никогда не нравились молотящие в его дверь люди, и сегодня — в восемь тридцать два вечера, пока на ухо ему воет малыш Джоуи, а Касс подозрительно притихла в ванной — не исключение.
Очередная серия стуков, всегда по три, бам-бам-бам, звучит настойчивее после того, как он проигнорировал первые две, и Соуп отстранённо задаётся вопросом, перекладывая Джоуи на левый бок, где он будет слышать его вопли на двадцать процентов меньше — спасибо той взрывчатке, что сдетонировала ещё во времена, когда он проходил базовую подготовку, — какой еблан не в состоянии просто позвонить в дверь и вместо того лупит по ней кулаком со всей дури, словно они в каком-то грёбаном шоу про копов. Он пересиливает в себе желание заорать этому кому-то, чтобы тот завалил нахер, — слишком хорошо натренирован, чтобы, даже будучи лишённым сна, выдать свое местоположение, — и вместо этого просто кидается к висящей у двери куртке и извлекает из кармана складной нож, параллельно с этим заглядывая в дверной глазок, чтобы увидеть…
— Гоуст? — спрашивает он, открывая дверь; нож всё ещё в руке, ребёнок всё ещё ревёт. — Что ты здесь делаешь?
— Что я здесь делаю? — рявкает в ответ Гоуст. Брови нахмурены, взгляд откровенно убийственный. Тот самый, который, будь они на базе, означал бы, что Соупу сейчас предстоит наматывать круги, пока не блеванёт. — Ты просто исчез на целую чёртову неделю, Джонни! Даже Прайсу не сказал, куда собрался, не отвечаешь на ебучие звонки! Какого хера, по-твоему, я здесь делаю?
На мгновение Соуп задумывается: может, он попросту сошёл с ума от криков и недосыпа? Может, всё это — просто лихорадочный сон, потому что есть что-то невообразимо сюрреалистичное в том, чтобы видеть Гоуста здесь, в штатском: толстовка, накинутая поверх неё ветровка, кепка и неприметная маска, джинсы, такие мягкие на вид, что измученная бессонницей часть мозга Соупа хочет использовать обтянутые ими бёдра в качестве подушки, — всё в различных оттенках серого и чёрного, а на боку спрятан пистолет, видимый лишь потому, что Соуп знает, куда смотреть, — как он практически полностью заполняет собой дверной проём, подсвеченный из коридора лампочкой, которая вечно выглядит так, будто вот-вот перегорит, стоящий на этом дурацком коврике с надписью «Счастье здесь круглые сутки».
— Точно, — запоздало отзывается он, потому что да, точно, он смутно помнит, что Гоуст писал ему, вот только он понятия не имеет, где сейчас его мобильник, и уж определённо не осознавал, что прошла уже неделя, пока тот не упомянул об этом. На мгновение кажется, что Гоуст собирается взять его за плечи и хорошенько встряхнуть, но затем его взгляд падает на Джоуи, и он хмурится ещё сильнее, будто только сейчас заметил, что Соуп держит на руках заходящегося в плаче младенца.
— Ты кого-то обрюхатил, Джонни? — спрашивает Гоуст, и звучит это до странного обиженно, но главным образом так, словно он издевается, поэтому Соуп уже было собирается послать его на хер, как вдруг из ванной раздаётся громкий треск, за которым тотчас следует пронзительный визг. Он резко разворачивается, спотыкается об одну из крошечных детских туфелек Касс и чуть не напарывается на собственный чёртов нож, — но Гоуст хватает его за руку, удерживая на ногах.
— Дай мне ребёнка, — говорит Гоуст так же, как заявляет «дай мне эту пушку», когда они вжимаются в землю, а пули свистят над их головами, поэтому Соуп так и делает.
Когда он находит Касс, та сидит посреди ванной комнаты, завернувшись в коврик для ног, с макушки до пяток вымазанная розовой блестящей зубной пастой, и смотрит на него своими большими голубыми глазами, строя из себя саму невинность. Соуп принимает ответственное решение просто окатить её из душа, вместо того чтобы пытаться что-то оттереть: у них на троих остался всего один рулон туалетной бумаги, которого, по его подсчётам, должно хватить ещё на пару дней. Девчушка лягает его прямо в живот не один, а целых четыре раза, и за время этой схватки половина его футболки на пару со спортивками промокают насквозь, но вдобавок ко всему она искренне хихикает, вертясь в ванне, — впервые с тех пор, как он забрал её к себе, — так что Соуп расценивает это как победу.
Он всё ещё не до конца понимает, почему ему вообще отдали детей, учитывая, как на него смотрели в той больнице — кровоподтёки, расцветающие на шее в том месте, куда ему зафигачил прикладом пистолета один из этих придурков из «Конни», когда попытался вырубить Соупа; разбитые костяшки пальцев и засохшая корка грязи под ногтями, на ногах всё те же армейские ботинки, потому что он так и не смог отыскать блядские кроссовки, пока в спешке собирался, чтобы добраться туда, — и не решили, что нет, нельзя оставлять этого мужика наедине с семимесячным младенцем и четырёхлеткой. Быть может, всё дело в том, что Касс мгновенно бросилась к нему в объятия, стоило ему войти в дверь, как бы странно это ни было — главным образом потому, что в последний раз он видел девчонку, когда та была ещё лысой и в подгузниках, так что он сомневается, что она вообще помнит его лицо. Но не то чтобы у него было время хорошенько всё обдумать: он с головой окунулся в бумажную волокиту и постарался впитать как можно больше информации из самого быстрого в мире экспресс-курса по уходу за детьми, который ему пыталась преподать нянечка, пока вручала ключи от квартиры его сестры.
Он пытался разобраться в этом на обратном пути, застряв на заднем сиденье такси в вечерней пробке, но Касс почти не разговаривала ни тогда, ни в последующие дни, и он до сих пор не может сказать, всегда ли она была не шибко общительным ребёнком или просто не хотела разговаривать с ним конкретно. Это то, что ему следовало бы знать, думает он прямо сейчас, укладывая её спать, — как и то, например, что она предпочитает есть на завтрак, или что её смешит, или есть ли у девочки любимая сказка на ночь, которую он должен ей почитать. Но даже когда он впервые переступил порог этой квартиры, всё, что он знал, — это где бы они могли укрыться в случае засады, или какой урон нанесла бы черепу ваза на столешнице, или сколько путей эвакуации имелось у здания.
Когда спустя полчаса он наконец возвращается в гостиную, всё ещё промокший, но сумев уложить Касс спать — девчушка так вымоталась, что даже не стала привычно возмущаться, когда он вышел из комнаты, — то застаёт Гоуста рыскающим по кухне: мужчина осматривает содержимое каждого шкафчика и ловко уворачивается от гор грязной посуды и покрытых засохшей коркой контейнеров из-под еды на вынос, хмурясь на даты годности, словно это критически важная для миссии информация.
Джоуи каким-то чудом мирно сопит у него на плече.
— Как у тебя это получается? — спрашивает Соуп, одновременно заворожённый и самую малость обиженный, потому что тот, кто так хорошо разделывается с людьми, не может быть так же хорош в том, чтобы укачивать их в своих объятьях, и именно в этот момент Гоуст поворачивается к нему и спрашивает тем самым тоном, который использует только с самыми зелёными из новобранцев:
— Как у тебя позаканчивалось просто нахрен всё?
— Э-э, — отвечает Соуп, который на самом деле боится ходить в магазины, ведь каждый раз за последние три дня, когда он пытался туда зайти, его встречала стая старушек, молчаливо осуждающих его за то, что Джоуи у него на руках воет белугой, а Касс пытается вскрыть каждую пачку чипсов в отделе со снеками; но он не может признаться в подобном парню, который видел, как Соуп в буквальном смысле добровольно вызвался проникнуть под прикрытием в наркопритон.
Гоуст поднимает на него обе брови, что обычно заставило бы Соупа слегка съёжиться и смутиться, но сейчас взгляду недостаёт убийственности из-за того, как Гоуст слегка приподнимает Джоуи и устраивает у плеча, одной рукой нежно придерживая затылок малыша.
— Ладно, — выдыхает он, когда Соуп просто продолжает на него таращиться. — Ты уложи детей спать, а я сгоняю в магазин. — Он снова перекладывает ребёнка и протягивает его Соупу, которого тут же охватывает глубокое чувство паники. Гоуст, очень чутко улавливающий, когда Соуп собирается наложить в штаны, закатывает глаза. — Возьми чёртового малыша, Соуп. Он тебя не укусит.
— Он постоянно меня кусает.
— Это потому, что у него режутся зубы, — раздражённо сообщает Гоуст, словно это факт, который Соуп должен был знать. — Ему сколько? Месяцев восемь?
— Семь, — уточняет Соуп и затем, потому что чувствует, что к этому моменту Гоуст имеет право знать: — Его зовут Джоуи... ну, Джозеф, но все зовут его Джоуи.
Глаза Гоуста моментально устремляются на Соупа, и на одно ошеломляющее, острое мгновение в них мелькает нечто похожее на тревогу. Но затем он снова опускает взгляд на спящего младенца, и странная эмоция вмиг исчезает. Вместо этого в уголках его глаз начинают собираться морщинки.
— Джоуи, — повторяет он с улыбкой, очевидной даже под маской, и в голосе его звучит столько дурацкой нежности, что у Соупа на секунду начинает кружиться голова. — Большой парень. У тебя есть что-нибудь, чтобы помочь ему с болью?
— Э-э, — снова выдаёт Соуп.
— Ладно, — фыркает Гоуст, наклоняя малыша обратно в его сторону. — Значит, и для этого что-нибудь прихвачу.
— Они моей сестры, — выпаливает Соуп, прежде чем Гоуст успевает просто передать ему Джоуи, как футбольный мяч. Следом чуть тише, опустив голову: — Были моей сестры.
При этих словах Гоуст замирает. Он долго смотрит на Соупа, но ничего не говорит, не спрашивает, что случилось, не выражает соболезнований. Просто прижимает Джоуи к своему плечу, и на какое-то мгновение Соуп испытывает такое облегчение, что ему кажется, он наконец-то заплачет.
— Просто… — начинает Соуп, пытаясь пресечь эту мысль в зародыше, но, к своему стыду, всё равно чувствует, как у него сдавливает горло. — Просто скажи Прайсу, что мне нужна ещё неделя, окей? Я... Их бабушка и дедушка — по отцовской линии — заберут их. Он голландец — был голландцем. Они были там, на похоронах, но вернулись к себе, чтобы уладить дела, согласились, что будет хорошо оставить детей в знакомом окружении как можно дольше, и, ну, юридически они…
— Они твои, — заканчивает за него Гоуст, когда он снова запинается, чувствуя, как стискивает горло, пробуя кровь на вкус.
Соуп кивает, не в силах заставить себя произнести это вслух.
— Ещё одна неделя, идёт?
Следует ещё один долгий момент, когда Гоуст просто смотрит на него, и если бы Соуп прищурился, то почти смог бы представить, что они снова в поле; представить, будто он просто просит разрешения взорвать что-нибудь, чего не числится в брифе, и Гоуст собирается сказать «нет», но затем что-то заставляет плечи Гоуста напрячься, а взгляд — смягчиться, и вместо отказа он говорит:
— Хорошо. Значит, так и сделаем.
На секунду Соуп хмурится, не понимая, что происходит, но Гоуст просто проходит мимо него, их плечи соприкасаются в узком дверном проёме, и Соуп вынужден следовать за ним в спальню, как потерявшийся щенок. Только когда он видит, как Гоуст осторожно укладывает Джоуи в его колыбельку — деревянную, ручной работы, немного кривоватую, уже придвинутую вплотную к кровати к моменту, когда Соуп её обнаружил; стоящую достаточно близко, чтобы Соуп мог наблюдать, как он дышит ночью, даже не садясь, — до него доходит, что Гоуст, должно быть, уже исследовал это место, пока Соуп был занят с Касс. Запоминал планировку, лучшие места для укрытия, какие предметы можно использовать в качестве оружия, какими путями эвакуации лучше отступать.
— Порядок, Джонни? — спрашивает Гоуст тихим голосом, всё ещё стоя у детской кроватки, сливаясь с темнотой, и Соуп понимает, что, должно быть, снова пялится, не в силах определить, сколько прошло времени, минуты это были или часы, — лишь то, что он внезапно чувствует себя совершенно измотанным.
— Элти… — начинает он, и сам не знает почему, ведь они не в поле, — они в квартире его покойной сестры, в её спальне, которая до сих пор пахнет ею, — но знает, что это звучит как мольба, как будто он просит разрешения, и что Гоуст каким-то образом его понимает.
— Поспи немного, — говорит тот и отходит обратно к двери, бросив последний взгляд на ребёнка.
— Я не могу, — возражает Соуп, потому что ему нужно заняться стиркой, потом помыть посуду, нужно разобрать открытки с соболезнованиями, которые продолжают приходить, действительно следует позвонить Прайсу, прежде чем тот отправит к нему ещё и Газа, или разобраться со всем этим юридическим дерьмом, которое прислал нотариус…
— Джонни, — снова говорит Гоуст, и вот он уже совсем рядом, рука его лежит на плече Соупа, такая тёплая и тяжёлая, что он чувствует, как покачивается под её прикосновением. — Иди спать. Я схожу за продуктами. Остальное решим завтра.
Логически Соуп понимает, что ему, возможно, стоит снова запротестовать, возможно, стоит сказать, что в этом нет необходимости, что он и сам справится, но он всё ещё насквозь промокший и весь в блестящей зубной пасте, он не принимал душ уже два дня и не видел овощей все пять, и какая-то его часть, которая смотрит на Гоуста и чувствует себя в безопасности, потому что тот прикроет его спину, заставляет веки Соупа опуститься, а больное колено — подкоситься, и поэтому Соуп лишь кивает и говорит:
— Ладно, хорошо.
ДО
Они показывают ему тело, прежде чем передать ему детей. Предупреждают, когда вытаскивают её из холодильной камеры, что вид не из приятных. Что это нормально, если ему потребуется минутка. Он не знает, как сказать им, что, возможно, видел и похуже, делал и того хуже — скорее всего, своими собственными руками.
Похороны проходят через три дня. Они скромные, только для своих. Это заставляет его чувствовать себя чужаком. На нём взятый напрокат костюм и пистолет, спрятанный под пиджаком, потому что он не может избавиться от ощущения, что находится в осаде.
Священник пытается утешить его, без конца вещает о том, что на всё воля Божья, но в нынешние дни единственное время, когда Соуп стоит на коленях и видит Бога, — это когда кто-то засовывает ему член так глубоко в глотку, что он начинает задыхаться, так что это не особо помогает.
Он вспоминает, стоя там, в первом ряду, на стороне семьи, состоящей из него одного, каково это было — стоять на похоронах мамы, сдерживая слёзы и запах меди, пытающийся пробиться в горло. Каково это было — держать сестру за руку, когда они шли к гробу, не в состоянии понять, как целый человек может поместиться в таком маленьком пространстве, гадая, не было ли всё это фальшивкой.
Теперь он знает лучше. Он достаточно носил их на своих плечах, чтобы быть уверенным.
СРЕДА, 29 НОЯБРЯ 2023
В ту, первую, ночь, проведенную в квартире, ему потребовалось почти три часа, чтобы уложить детей спать.
Большую часть времени он просидел на полу перед кроватью Касс, потому что та принималась ворочаться и беспокойно ёрзать всякий раз, стоило ему только попытаться уйти. Всё это время он баюкал Джоуи на груди, чувствуя, как немеют пальцы от попыток не сжать его слишком сильно, не надавить куда-то, куда не следует. Он пытался вспомнить хоть что-то, с чем можно было бы это сравнить, сидя там и просто наблюдая за их дыханием, — хоть какой-нибудь момент в своей жизни, когда он чувствовал себя подобным образом: быть может, в свою первую ночь на базовой подготовке, когда сержант-инструктор разбудил их в три часа ночи, чтобы наматывать круги под дождём, или в тот раз, когда его уличили в подделке возраста, чтобы пройти отбор в САС — тогда он был уверен, что его вышвырнут. Но в итоге так ни к чему и не пришёл.
Ничто, — признался он себе в два часа ночи, когда Касс слепо тянулась к нему ручкой и называла его мамой, — не заставляло его чувствовать себя настолько испуганным.
Когда в два тридцать он наконец уложил Джоуи в колыбельку, то подумывал о том, чтобы просто плюхнуться на кровать Клэр — всё тело болело от попыток не дать Макарову взорвать ту ёбаную дамбу в Верданске, — но он всё ещё мог видеть отпечаток её головы на подушке, мог представить, как она лежит там, наблюдая за дыханием Джоуи. В любом случае, убедил он себя, лучше устроиться на диване: как сильно бы его не напрягала настойчивость Шепарда, с которой тот требовал объявить Макарова убитым без подтверждения факта смерти, он ни за что не вырубится, разве что с одним приоткрытым глазом, расположившись между дверью и детьми.
Но затем, ровно когда он уж было готовился задремать, его осенило, что когда Касс была совсем крохой, — в тот второй и последний раз, когда он её видел, — Клэр со смехом поведала ему, будто сообщала какую-то забавную мелочь о погоде, что младенцы могут задохнуться во сне, и после неудачных попыток перенести колыбель в гостиную он наконец сдался и всё-таки занял кровать и забылся сном под запах шампуня Клэр на подушках — того ужасного дешёвого дерьма, что покупала их мать.
Он всё ещё здесь, этот слабый аромат, даже сейчас, спустя неделю, когда он просыпается под звуки суетящегося во сне Джоуи, уже приученный к тому, что сопение предшествует полномасштабному приступу ора. Но прежде чем он успевает сесть, Соуп слышит скрип двери, шаги по ковру — тихие, но настолько знакомые на уровне инстинктов, что тело принимает решение снова погрузиться в дремоту.
Он может различить силуэт Гоуста над кроваткой, видит мерцание будильника, показывающего три ночи, и умудряется спросить: «Бутылочка?» — едва слышно, наполовину уткнувшись лицом в подушку.
— Уже взял, — отвечает Гоуст: низкий рокот у его уха, едва слышный шёпот, а затем что-то сродни лёгкому прикосновению пальцев к его шее сзади. Впрочем, ему могло просто почудиться. — Спи дальше, Джонни.
— Хрмпф, — говорит Соуп и тут же засыпает.
Когда он приходит в себя во второй раз, часы показывают восемь утра, а детская кроватка пуста, что на мгновение всё же вгоняет его в панику, пока в голове снова не всплывает образ Гоуста, баюкающего Джоуи так, словно никогда в жизни и не делал ничего другого, — после чего он дремлет ещё минут пять, прежде чем его не охватывает паника совершенно иного рода: Касс опаздывает в школу[1].
Он пулей влетает в гостиную и застаёт Гоуста за обеденным столом с детьми. На какую-то секунду всё, что он может делать, — это стоять в дверях и таращиться, так и не натянув штаны до конца, с одной рукой, наполовину просунутой в свитер, потому что, если бы ему когда-нибудь довелось обрисовать представшую перед ним картину хоть кому-нибудь — кому угодно — с базы, он уверен, что его бы отправили в психушку.
— Доброе утро, солнышко, — заявляет Гоуст, откинувшись на одном из стульев, вытянув длинные ноги перед собой, и Соуп даже не может сосредоточиться на том, что тот сейчас явно стебётся, потому что слева от его лейтенанта на стуле примостилась Касс: в руке она сжимает ярко-красный маркер, и, сведя брови в напряжённой сосредоточенности, раскрашивает его татуировки.
Ему требуются целых три секунды, чтобы вообще заметить Джоуи, пристёгнутого к маленькому детскому креслу-качалке у ног Гоуста, мирно грызущего нечто, смахивающее на голубое пластиковое кольцо, в то время как Гоуст продолжает раскачивать его взад-вперёд пяткой.
— Какого… — вырывается у Соупа, потому что ему кажется, что его вот-вот хватит удар, и тут последняя деталь поражает его с такой силой, что буквально выбивает воздух из лёгких.
На Гоусте нет маски.
На нём блядские треники и футболка, которая на самом деле больше серая, нежели чёрная, настолько она поношенная. Никакой кепки, вьющиеся светлые волосы хаотично торчат в разные стороны, и, твою ж, сука, мать, Гоуст улыбается ему — лукаво приподнимает уголки губ, по которым Соуп каким-то образом определяет, что над ним глумятся, хоть он и не видел этого никогда раньше.
И не то чтобы это было проблемой, нет, за исключением того, что это всё-таки она — ведь Соуп наблюдал его без маски однажды, всего один-единственный сраный раз, в том убежище в Лас-Альмасе, когда он бредил от потери крови и недосыпа и был под кайфом от кетамина, и он помнит, что Гоуст не лгал, когда сказал ему «скорее, наоборот», но не помнит, чтобы тот настолько соответствовал этому определению, что у Соупа затылок продирает тысячей иголок, словно он стоит слишком близко к взрыву, — и вот это уже ощущается как проблема, на которую у него сейчас нет времени, потому что…
— Школа, — рявкает он и сдерживает желание влепить себе пощёчину, лишь бы отвлечься от собственных мыслей. Гоуст, скотина, издаёт горлом звук, подозрительно смахивающий на фырканье:
— Касс, детка, мы опаздываем в школу.
— Вил ни[2], — Касс надувает губки, хмурит брови и морщит носик, что, как уже успел уяснить Соуп, её личный способ предложить Соупу катиться нахер. — Я не доделала.
— Можешь закончить позже, — говорит Соуп, словно это обещание, которое он может сдержать. Он кидается к двери, хватает куртку девочки и трясёт ею, будто это должно хоть что-то изменить. — Нам нужно идти.
Касс бросает на него очередной взгляд, затем снова смотрит на Гоуста. Маркер всё ещё зажат в руке, глаза очень серьёзные.
— Ты должен пообещать, что не смоешь его, — приказывает она.
Гоуст поднимает вверх обе руки, будто капитулирует перед четырёхлеткой.
— Не смою, — отвечает он с не меньшей серьёзностью, после чего протягивает мизинец, чтобы малышка обхватила его своей крошечной ладошкой, и добавляет: — Обещаю.
Соуп, чьи штаны по-прежнему так и не застёгнуты, на мгновение обдумывает возможность по собственной воле сдаться в руки психиатра.
Он думает об этом всю дорогу до школы, и всё то время, что уклоняется от заигрываний мисс Маккензи, и пока извиняется за опоздание, а потом и весь обратный путь до квартиры — о том, как серьёзно выглядел Гоуст, когда давал это обещание, с какой лёгкостью он предложил присмотреть за Джоуи, пока Соуп отвозил Касс; как лишь на полпути к машине ему пришло в голову, что всё, что ему действительно пришлось сделать этим утром, — это помочь Касс обуться и застегнуть пальто, потому что та уже была полностью одета, непослушные каштановые локоны аккуратно заплетены в косички, и как она не жаловалась, что голодна, потому что на столе уже стояли тосты с маслом и джемом.
Он всё ещё думает об этом, когда обнаруживает, что квартира пуста, за исключением оставленного на теперь уже аккуратно прибранном столе стикера, гласящего: «в спортзале, забрал ребёнка, прими душ, от тебя воняет», и продолжает думать об этом, когда собирается помыть посуду, но понимает, что кухня уже сияет чистотой, а затем — думает ещё больше, когда обнаруживает, что бельё не только постирано, но и, блядь, аккуратно сложено. А потом его внезапно накрывает приступ хохота, настолько истерического, что ему приходится присесть прямо посреди ванной, потому что он не может дышать.
И он даже не знает, в чём причина: то ли попросту в обрушившейся на него затяжной усталости, то ли в абсурдности всего происходящего, то ли его разум наконец-то окончательно сдался, не в силах постичь дихотомию между тем Гоустом, которого он знал на поле боя — видением, сотканным из дыма, крови и смерти, — и тем Гоустом, который только что поклялся на мизинчиках, — но он смеётся и смеётся, до тех пор, пока горло не начинает гореть, грудь болеть, а щёки мокнуть. Всё, что он может сделать, — это сползти ещё ниже, вжаться пылающим лицом в прохладу кафеля и быстро и тяжело дышать, пялясь на пятнышко блестящей зубной пасты, которое Гоуст, должно быть, пропустил во время своего безудержного уборочного марафона.
Словно по милости высших сил, ему хватает времени поднять себя с пола и принять нормальный душ до возвращения Гоуста.
Он как раз в процессе приготовления себе миски с хлопьями: едва не заливает молоком всю столешницу, параллельно с этим пытаясь отправить Прайсу сообщение, набранное одним капсом «Я В ПОРЯДКЕ НЕ ПОСЫЛАЙ ГАЗА», — когда в дверь входит Гоуст. К его груди пристёгнут Джоуи в пыльно-розовой переноске для младенцев, о существовании которой в доме Соуп даже не подозревал.
— Порядок, Джонни? — приветствует он, когда ловит на себе чужой пристальный взгляд. Лицо снова скрыто за кепкой и маской, но от этого не менее выразительное — теперь, когда эта чёртова улыбка выжжена в сознании Соупа как нулевая отметка, как эпицентр взрыва.
Соуп, прекрасно осознающий, как у него всё ещё зудят глаза — несмотря на то, что он целых пять минут продержал голову под струями холодной воды, — решает отвернуться и досыпать хлопьев.
— Ты что, правда так занимался? — спрашивает он, когда Гоуст проходит мимо него, чтобы налить воды, на ходу стягивая маску, будто это ничего не значит.
— Не-а, — отвечает он на полном серьёзе, залпом осушив стакан; одна его рука ложится на животик Джоуи, и тот начинает брыкаться своими маленькими ножками — то ли от восторга, то ли от недовольства, Соуп так и не разобрался. — Оставил его в одном из шкафчиков, потом забрал.
— Да ты шутишь, — заявляет Соуп с ложкой хлопьев во рту. Он почти уверен, что тот стебётся, но, впрочем, не может утверждать на все сто. Гоуст молча смеряет его бесстрастным взглядом. Соуп фыркает. В горле до сих пор першит. — О, дамочки наверняка были в восторге.
— Так и было, — подтверждает Гоуст на выдохе, уголки его губ дёргаются в полуулыбке.
Соуп ухмыляется, запихивая в рот очередную ложку хлопьев. Если бы он прищурился, то почти смог бы представить, что они снова на базе, на той старенькой, видавшей виды кухне; на часах четыре утра, а они так и не могут уснуть, треплются ни о чём за ранним завтраком.
— Прихватил номерок-другой?
Гоуст склоняет голову в его сторону, вскинув одну бровь в своей типичной манере, которая, несомненно, означала бы «ты, блядь, тупой?», будь они сейчас в поле.
— Не совсем по моей части, Джонни, — говорит он.
Соуп хлопает глазами. Улавливает смысл. Чувствует, как полыхает его шея, словно в эпицентре взрыва.
— Точно, — выдаёт он, потому что действительно не понимает, что ему делать с этим знанием, кроме как снова начать смеяться.
Гоуст удерживает его взгляд ещё мгновение, легонько подбрасывая пинающегося ножками Джоуи у себя на коленях, — красивое, испещрённое шрамами лицо, нежные мозолистые руки, — после чего произносит, будто в знак какого-то странного перемирия:
— Разве ты не должен через двадцать минут забирать вторую?
— Вот дерьмо, — чертыхается Соуп и подрывается с места, отправляя недоеденные хлопья в раковину.
Суть в том, что… не то чтобы Соуп никогда об этом не задумывался.
Когда они в спортзале, и он видит, как обнажается тазовая косточка под задравшейся футболкой Гоуста, пока тот тягает веса; как тело внезапно обдаёт жаром, не имеющим ничего общего с его собственной тренировкой; как он чувствует себя слегка обомлевшим, словно викторианская дева, — или когда Гоуст прихватывает его за шею, чтобы удержать в узде, когда мысли Соупа уносятся за миллион миль на каком-нибудь учении; как что-то слабеет в коленях от ощущения чужих перчаток, скребущих по волосам.
Но он никогда не рассматривал это всерьёз, никогда не разрешал себе заглядывать дальше мимолётных фантазий, никогда не позволял себе слишком пристально всматриваться в те моменты между делом — в те вещи, что не являлись подпитываемыми адреналином прикосновениями и подколами; во всё то, о чём они не говорят, когда спадает накал эмоций.
Был один случай после Чикаго, когда он, решив, что ни за что не ступит в лифт, с трудом тащился вниз по лестнице. Ноги дрожали, и стоило ему добраться до последней ступеньки, Соуп поскользнулся — только для того, чтобы тут же быть пойманным Гоустом, который каким-то чудом уже оказался там, хотя буквально секунду назад они находились в разных зданиях. В тот раз Гоуст прижал его к стене лестничного пролёта, удерживая, казалось, весь вес Соупа, и прислонился лбом к его лбу — крики снующих снаружи спасателей стихли, слились в единый фон, а они стояли там и просто дышали, пока обе их рации не ожили, не загудели в унисон голосом Прайса, зовущего их обратно.
Но это не оно — не один из этих ебучих фильмов Холлмарк[3], которые Газ заставил его смотреть в прошлом декабре, когда пытался вселить в него хоть какое-то подобие рождественского настроения, потому что узнал, что Соуп уже пять лет как просит о назначении на праздничные каникулы. Нет, это всего лишь помощь одного товарища другому, братья по оружию и прочая хрень, над которой они будут шутить через год или два — если, конечно, протянут так долго.
Поэтому он задвигает всё это на второй план, не позволяет ситуации зайти дальше покалывания в затылке. Сосредотачивается на вещах, которые действительно важны: например, на том, что Гоуст, оказывается, вполне сносно готовит, в отличие от Соупа, который так сильно сжёг одну из сковородок, что пришлось выбросить её вместе с содержимым, или что теперь всё стало как-то проще — и речь не только о приготовлении ужина или попытках не дать Касс раскидать половину этого ужина по комнате, или укладывании детей в кровать, но вообще всё в целом. Джоуи теперь с удовольствием грызёт то, что, как выяснил Соуп, по сути является маленьким охлаждающим криопакетом, да и Касс куда реже закатывает истерику, когда её просят лечь спать. Он рассеянно задаётся вопросом, не связано ли это с тем, как сам он ощутил некое подобие душевного покоя, стоило Гоусту войти в квартиру, — вдруг до этого момента дети каким-то образом чуяли его страх, как мелкие бешеные собачонки.
— Где ты всему этому научился? —спрашивает Соуп, когда они убираются после ужина, оба с руками по локоть в грязной посуде. — У тебя что, где-то тайная семья припрятана?
— Научился чему? — спрашивает Гоуст, убирая на место одну из только что протёртых полотенцем кастрюль. Его футболка задирается, обнажая живот прямо над радионяней, которую тот пристегнул к поясу, словно рацию. — Не спалить полкухни, пока готовлю ужин?
— Ай, иди на хер, — парирует Соуп и брызгает на него мыльной водой. Гоуст бросает на него злобный взгляд и быстро отдёргивает руку, чтобы ни капли не попало на его ярко раскрашенный тату-рукав. Соуп кивает головой на разрисованное предплечье, хмыкает: — Ты понял, о чём я.
Гоуст на мгновение замолкает. Протирает сковороду, протянутую ему Соупом, с той же сосредоточенностью, с какой он чистит винтовку.
— На время уходил из армии, — в конце концов говорит он, с громким лязганьем отставляя посуду, чтобы вместо неё взять разделочную доску. В его голосе звучит что-то такое, чего Соуп, кажется, никогда раньше не слышал: странная меланхолия, одновременно горькая и нежная. — Примерно через год после того, как я вступил в САС.
— На время? — переспрашивает Соуп, и вопрос выходит слишком тихим, будто он только что пересёк линию фронта.
Гоуст откладывает разделочную доску. Принимает следом нож из рук Соупа, лезвием вперёд.
— Три года, плюс-минус.
— Три года?
— Семейные дела, — хмыкает Гоуст, переворачивая нож, и на мгновение Соуп думает, что этим всё и ограничится. Потому что он знает, что рядом с той маленькой графой в досье Гоуста, где значится «ближайшие родственники», есть пустое место; знает, что какой бы жизнью ни жил Саймон Райли до того, как стал легендой, вернуться к ней он уже не сможет. Но потом Гоуст берёт протянутую Соупом лопатку и говорит с той же беспечностью, с какой ранее стянул маску: — Папаша был мразью. В детстве было плохо, но стало ещё хуже, пока меня не было дома. Выгнал его. Понял, что нужно остаться, если хочу, чтоб сделанное имело смысл. Помогал брату избавиться от зависимости, пока был рядом.
— Брату? — уточняет Соуп, всё так же тихо, внезапно ощущая, как в груди заходится сердце. Он замечает, как губы Гоуста растягиваются в улыбке — резкое подёргивание, словно на инстинкте, совершенно непроизвольное.
— Младший брат, — отзывается он. — Томми. Встретил женщину, пока ходил на встречи анонимных алкоголиков, Бет. Вскоре после этого поженились, завели ребёнка. Мальчик. — На мгновение его взгляд становится отрешённым, и он просто стоит, протирая давно высохшее место на лопатке. — Тогда я переехал к ним на время. У Бет случилась тяжёлая послеродовая депрессия, Томми ещё не так долго был чистым, ему было нелегко. Просто в этом был смысл. Пришлось перечитать кучу всяких гайдов по родительству, но мы справились.
Он откладывает лопатку, взгляд по-прежнему устремлён куда-то вдаль, и Соуп не может не думать о том, как стоял в дверях комнаты Касс ранее тем вечером и наблюдал, как Гоуст сидел на полу у её постели и читал ей сказку, озвучивая все голоса. Не может не вспомнить, как задавался вопросом — в груди мучительно ныло что-то, в существовании чего Соуп уже не был до конца уверен, — можно ли скорбеть о том, чего у тебя никогда не было.
— Как звали твоего племянника? — спрашивает он прежде, чем успевает остановить себя, чувствуя, как прошедшее время вопроса оседает на языке горьким послевкусием.
Гоуст поднимает глаза, удерживает взгляд Соупа. В его лице столько экспрессии, что Соуп внезапно понимает, почему тот носит маску.
— Джозеф, — произносит он, и Соупу на одно очень короткое мгновение кажется, что его сейчас стошнит.
Он выключает воду, сливает содержимое раковины. Стоит там, посреди кухни, со сморщенными подушечками пальцев и мокрыми руками, чувствует, как зудят глаза, — совсем как сегодня днём, — и не находит в себе сил их потереть.
— Ты не… — начинает он, но его прерывает бульканье остатков воды в сливе, такое оглушительное, что он боится, что звук разбудит младенца. Он ждёт, пробует снова, говорит: — Тебе не обязательно быть здесь, ну, знаешь. Если это слишком…
Слишком много, слишком больно, слишком сложно, хочет закончить он, но всё это лишь вызывает у него ощущение, словно он вот-вот снова осядет на плитку ванной. Он знает сотню разных способов обезвредить бомбу, но не знает, что должен делать в подобных ситуациях.
Гоуст просто смотрит на него — долго, сжимая в руках посудное полотенце, будто собирается отражать атаку ножом. А потом говорит с такой искренностью, что Соупу всё равно хочется рухнуть на пол:
— А где мне ещё быть?
Что делать с этим, Соуп тоже не знает. Поэтому он идёт спать.
Этой ночью ему снова снится Лас-Альмас. Впервые за несколько месяцев.
Раньше, в первые недели после Чикаго, это было обычным явлением, почти успокаивающим своей предсказуемостью: каждый раз, когда шёл дождь. Почти каждую ночь после того, как он выпивал лишнего в местном пабе, когда бурлящий в его венах скотч превращал путь обратно до базы в нечто чуждое, а зрение по краям начинало расплываться. А иногда — совсем редко — в те дни, когда Гоуст отчитывал его прямо в поле, чтобы он говорил по-английски, МакТавиш.
Улицы всегда залиты красным, ботинки скользят по брусчатке, боль — острая, образы — размытые, в руке — нож, ледяной, тяжёлый, тянет его вниз, дождь барабанит барабанит барабанит, пока он продвигается вперёд — здание за зданием, дверь за дверью, тело за телом, — и единственная его компания — статика в ушах, ужасающая сильнее, чем струящаяся по коже кровь, которую он чувствует, пока просто идёт, и идёт, и идёт, — здание за зданием, дверь за дверью, тело за телом за телом — безжизненные глаза не видят, пока внезапно видеть не начинают, пока внезапно не становятся голубыми, яркими на фоне обрамлённого каштановыми кудрями лица, смотрят на него — её руки тянутся к нему, улыбка всё ещё узнаваемая даже после смерти, его ботинки скользят скользят скользят по всему этому морю красного, пока он пытается дотянуться в ответ, нож всё ещё в руке, и внезапно он не уверен, действительно ли всё это время держал его или просто вытащил из её груди, как если бы он был тем, кто...
Он вздрагивает, резко просыпается — совершенно бесшумно, совершенно неподвижно. Промаргивается, видит льющееся из прихожей тусклое сияние, исходящее от маленькой лампы близ дивана. В дверном проёме, загораживая свет, маячит фигура Гоуста, и лихорадочное трепыхание сердца Соупа смягчается, стоит ему услышать знакомую поступь шагов.
— Бутылочка? — спрашивает Соуп едва слышно, наполовину уткнувшись лицом в подушку, вдыхая запах шампуня Клэр.
— Спи дальше, — говорит Гоуст, и он засыпает.
ЧЕТВЕРГ, 30 НОЯБРЯ 2023
Соуп до сих пор помнит, каково это было — записываться на службу в шестнадцать, со сбитыми в кровь костяшками пальцев, оставлявшими на документах красные росчерки. Помнит всё то дерьмо, которое так и не удалось оставить за той дверью, — юношескую ярость и ту травму, которая никогда не позволяла ему спокойно спать; ту, из-за которой он случайно прописал кулаком сержанту-инструктору прямо по лицу в первый же раз, когда на него наорали во время построения; все те вещи, которые прочно прилипли к нему и тянулись ещё долго после окончания базовой подготовки: пометки красными чернилами в его личном деле, где вверху файла, словно приколоченная к частоколу табличка, предупреждающая прохожих: «осторожно, злая собака», — были выведены «опоздания», «агрессивность» и «проблемы с субординацией».
Это репутация, которая преследует его на всём пути до САС. Над исправлением которой он трудится так усердно, что это приносит ему звание самого молодого новобранца, когда-либо прошедшего отбор, звание вечного «ёбаного новичка» и крошечную приписку едва разборчивым почерком, оставленную психологом в самом низу досье: «оценить на предмет ОКР[4]», — на которую, походу, так никто и не обратил внимания. Он гордится ими — часами, просиженными за зубрёжкой схем, запоминанием химических соединений, изучением высшей физики, ночами, проведенными в спортзале, и тем, как это сбивает с толку его командиров всякий раз, когда они видят его на взлётной полосе: первым прибывшего на место, улыбающегося, готового к миссии, — даже если это означает поставить слишком много будильников, пропустить завтрак или обливаться спросонья ледяным душем.
Следует признать, что ничто из вышеперечисленного, похоже, не подходит для текущей ситуации. Каждый раз на протяжении прошлой недели, когда он пытался принять холодный душ, Касс едва не сжигала квартиру за время его отсутствия, но однажды он услышал, что сегодня — первый день остатка твоей жизни или что-то в этом духе, поэтому он полон решимости не повторять вчерашних ошибок: Касс накормлена, одета и готова к выходу, в запасе десять минут — и, разумеется, именно в этот момент мобильник сигналит напоминанием о том, что ему нужно зайти к сраному нотариусу сразу после того, как закинет ребёнка в школу.
Он должен закончить примерно к тому времени, когда ему нужно будет забирать её, но он не может быть уверен на все сто, учитывая полуденные пробки в городе, в котором он больше толком не ориентируется, при условии, что на горизонте маячит нечто, смахивающее на чёртову метель, и в любом случае…
— Ёбаное дерьмо, — ругается он, прежде чем успевает осознать, что в данный момент он стоит на коленях перед четырёхлетней малышкой и помогает ей надеть ботинки.
— Дерьмо, — вторит ему Касс вдвое громче и пинает его ногами.
— Нужна помощь с липучками, Джонни? — спрашивает с другого конца комнаты Гоуст, попивая свой утренний чай. Устроившийся у него на коленях Джоуи радостно грызёт свой прорезыватель.
Соуп со свойственнным ему непревзойдённым самообладанием, которое было выковано в опаснейших зонах боевых действий, едва сдерживает желание показать ему фак.
— Нотариус, — бурчит он, пристёгивая и отстёгивая липучку с яростным треском из чистой вредности. — Я забыл, что у меня назначена встреча до полудня, надо придумать, как вовремя успеть вернуться и забрать Касс.
Гоуст приподнимает бровь, смотрит на Соупа так, словно тот тупит.
— Ну, значит, я сам её заберу, — говорит он, и на мгновение Соуп отвлекается, залипает на то, как шрам на щеке мужчины подёргивается от этого движения. — Это же совсем рядом, не?
— Да, но...
Гоуст вздёргивает вторую бровь, покачивает Джоуи на коленях, как бы говоря: «ты действительно доверяешь мне младенца, но не четырёхлетку?» — и Соуп явно не в настроении признаваться, что доверяет их Гоусту в миллион раз больше, чем себе, поэтому он просто опускает голову и отвечает:
— Конечно, хорошо.
— Касс, милая, — произносит Гоуст, отхлебнув чаю и подождав, пока она повернётся. — Что мы говорим, когда кто-то делает нам одолжение?
— Данкджевел![5] — звонко заявляет Касс, а затем, уперев руки в бока, устремляет на Соупа пристальный взгляд, выглядя до странного пугающей в своём розовом дутом пуховичке. — Ты должен сказать спасибо, дядя Джонни.
— Спасибо, — Соуп улыбается и разворачивает Касс к двери, чтобы всё-таки показать Гоусту фак за спиной ребёнка. Гоуст салютует ему кружкой, пряча ухмылку за очередным глотком чая.
— Аккуратней за рулём, — бросает он им вслед, когда они уже наполовину вышли за порог, снова чуть не опоздав. — На дороге скользко, как на катке.
Соуп оборачивается, закатывает глаза, бросает через плечо:
— Да, да, я буду очень аккуратным, — но потом ловит взгляд Гоуста, снова видит в этих глазах проблеск чего-то серьёзного, искренне обеспокоенного, и поправляется, чувствуя, как что-то щемит у него в груди: — Я буду осторожен, обещаю.
И только когда он пытается устроиться поудобнее на одном из этих богомерзких стульев в нотариальной конторе, когда пытается сосредоточиться на всей этой непонятной ему юридической чепухе, — до него доходит, что Гоуст наверняка искал информацию о том, что случилось с Клэр, наверняка каким-то образом заполучил тот полицейский отчёт. Наверняка прочёл о машине, гололёде и дереве.
От этой мысли на мгновение начинает тошнить — просто подумать, что Гоуст хотя бы на секунду действительно волновался за Соупа: совершенно обыденно, так же, как волнуются друг за друга друзья, родственники, партнёры — об автомобильных авариях, сердечных приступах и простудах, а не о гранатах, пулях и танках, — но потом его вновь затягивает в мир замороженных активов, наследства, поделённого на произвольные числа, и он изо всех сил пытается донести до них, что ничего из этого ему не нужно, что всё должно перейти к детям. Пытается чётко дать понять: там, куда он отправляется, от этого нет никакого проку.
К моменту, когда он выходит на улицу, голова идёт кругом, колени ноют, а пальцы чешутся от желания закурить или привычно нажать на курок. На какое-то время сил хватает только на то, чтобы просто сидеть в машине — машине Клэр, потому что у него даже нет своей собственной, как нет и квартиры, а ещё потому, что в ней есть детские сиденья, и едет она странно ровно для задрипанной «Тойоты Короллы» с вечно горящим знаком «проверить двигатель», — вцепившись в руль и уставившись в пустоту, пока воспоминания стучат барабаном о его разум, как барабаном стучали капли дождя по мостовым Лас-Альмаса.
Он вспоминает те две недели, когда на кухне внезапно остались только он и Клэр, когда он по-прежнему чувствовал кровь на своих руках, независимо от того, сколько раз он их мыл. Он помнит взрослых в скучных форменных пиджаках, твердивших, что всё будет хорошо, что они найдут новый дом. Помнит, как один из них сказал, когда думал, что он спит, что будет трудно оставить их вместе, никто не захочет такого мальчишку, как он.
Как раз когда он собирается закурить, на экране мобильника высвечивается номер Гоуста — будь проклято воздержание и безопасность детей, — и на долю секунды пульс подскакивает так, что становится больно в груди; взгляд цепляется за десять непрочитанных сообщений, которые он, должно быть, каким-то образом пропустил, и он судорожно пытается принять вызов, пока что-то на задворках сознания орёт ему, что их больше нет, ты снова всё проебал, их больше нет.
— Дети в порядке, — сообщает Гоуст в ту же секунду, как устанавливается соединение — так же, как говорит, что «всё чисто, враги уничтожены». — Мы все в порядке. Спокойно, дыши.
Соуп слушается: выдыхает воздух, не осознавая даже, что задержал его, следом делает долгий вдох, чувствует, как часть окружающей действительности возвращается в фокус. Слышит тихий детский смех на заднем плане, знакомый лепет Джоуи.
— Со мной, Джонни?
Ещё один вдох. Призрачное ощущение тяжёлой руки на плече, прочно удерживающей его на своих двоих.
— Порядок, элти.
— Хорошо, — произносит Гоуст. После чего тоном, который, как знает Соуп, означает, что тот пытается быть терпеливым и у него ни хрена не получается, добавляет: — Потому что мне нужно, чтобы ты позвонил в школу и сказал им, что я не пытаюсь похитить твою племянницу.
Единственное, что делает звонок в школу, — это ставит его в известность о том, что для внесения кого-либо в список одобренных забирающих требуется прямой запрос от уже утверждённого опекуна и двухнедельный процесс проверки. В итоге он всё равно туда мчится, бросает припаркованную машину поперёк двух мест и чуть не поскальзывается на ступеньках, пока бежит к главному входу.
Гоуст обнаруживается перед классом Касс. К груди его снова пристёгнут Джоуи в этой чёртовой розовой детской переноске, пальцы обеих рук цепляются за ремни, словно за тактический жилет. Кепка и маска вернулись на место, лицо нечитаемо — но не потому, что Соуп не знает, куда смотреть, а потому, что Гоуст намеренно сохраняет его бесстрастным: веки полуопущены, как бывает только в моменты, когда ещё каких-нибудь двадцать секунд — и он откусит новобранцу голову.
— Я здесь, — кричит Соуп с середины коридора, оставляя за собой грязные следы и слякоть, с него капает, как с мокрой псины. В груди что-то ёкает и обрывается, стоит взгляду Гоуста метнуться в его сторону, а правой руке — на рефлексах дёрнуться к бедру, к несуществующему пистолету.
— Дядя Джонни! — звонко вопит Касс, в её интонации есть что-то, что не похоже ни на волнение, ни на беспокойство, это какое-то неведомое третье чувство, от которого она подпрыгивает на месте, и кажется, что только рука мисс Маккензи на её плече удерживает девочку от того, чтобы вцепиться в ногу Гоуста, как обезьянка.
Соуп торопливо преодолевает остаток пути, заключает её в свои объятия, и это странное, ёкающее и обрывающееся в груди нечто утихает, когда малышка шлёпает его по лицу ладошками жестом, который, как полагает Соуп, является смесью приветствия и укора за опоздание. Стоящий рядом Гоуст переминается с ноги на ногу, внезапно оказываясь так близко, что их плечи соприкасаются. Соуп чувствует, как на автомате подаётся назад, как запрокидывает голову для последней проверки: их взгляды привычно встречаются, как если бы они десантировались из хвоста самолета, — финальное невысказанное «я с тобой», что бы ни случилось дальше.
— Ужасно извиняюсь за причинённые неудобства, мэм, — произносит Соуп с улыбкой, которая, как он надеется, обезоруживает. — Боюсь, совсем забыл про правила забора детей. Никак не могу привыкнуть.
— Теперь всё в порядке, — улыбается в ответ мисс Маккензи своей приторно-сладкой улыбкой, той самой, которой она приветствовала его каждое утро на протяжении последней недели, обычно кладя руку ему на предплечье, сжимая слишком крепко для участливого жеста поддержки. Затем она подмигивает ему и говорит: — Думаю, мы просто немного удивились, увидев ещё больше красавчиков-военных, разгуливающих по нашим коридорам, вот и всё.
— Хех, — выдыхает Соуп, которому с трудом удаётся выдавить из себя настоящий смех. И внезапно жалеет, что до сих пор не набрался смелости сказать ей, что флиртовать с ним бесполезно; что лучшее, на что она может надеяться, — это получить звонок от Прайса, сообщающего, что он словил пулю.
Выражение её лица немного меняется, улыбка смягчается, превращаясь в нечто, отдающее жалостью.
— Я знаю, что вам, должно быть, пришлось нелегко, — добавляет она. — Предложение остается в силе, если вам понадобится хоть что-то… — Остальное остается невысказанным. Вместо этого пальцы женщины ложатся на его предплечье, слишком цепко, слишком близко к Касс, чтобы прикосновение можно было расценить как комфортное.
— Спасибо, — отзывается Соуп, чувствуя, как улыбка на его губах становится натянутой, и старается не думать о взрослых в скучных форменных пиджаках. Гоуст рядом с ним снова сдвигается, едва уловимо, просто перераспределяя вес — так же, как, по наблюдениям Соупа, тот делает, готовясь к удару. — Я ценю ваше предложение.
— Может быть, я хотя бы переговорю за вас с деканом, — настаивает Маккензи, по-прежнему расплываясь в этой приторно-сладкой улыбке; рука её по-прежнему на руке Соупа. — Узнаю, сможем ли мы сделать исключение для вашего… — Она замолкает и выжидающе смотрит на Гоуста, который, как понимает Соуп, похоже, даже не представился.
— Э-э-э, — глубокомысленно изрекает Соуп, хоть и понимает, что ему едва ли есть что сказать в своё оправдание, поскольку произнести любую вариацию имени Саймон Райли ощущается чем-то сродни смертного приговора, а назвать того своим «командующим офицером» — сродни красному флагу, даже здесь, да и «друг» кажется чем-то неправильным, о чём он не может думать прямо сейчас, и…
— Партнёр, — говорит Гоуст низким голосом, не терпящим возражений. — Мы партнёры. Теперь можно идти?
— О, — произносит мисс Маккензи, хлопая глазами, переваривая полученную информацию, прежде чем добавить: — Конечно.
И в этот самый момент уже Соуп переваривает полученную информацию и все вытекающие из неё последствия, и внезапно чувствует то же безумие, грозящее его разорвать, которое он испытал, когда увидел сидящего за кухонным столом, улыбающегося ему Гоуста; то самое, от которого затылок продрало тысячей иголок, будто его только что окатили кипятком.
— Прости, — говорит Гоуст, когда они возвращаются к машине. Соуп сидит на водительском месте, застыв как истукан, положив обе руки на руль, и на мгновение не понимает, как он вообще здесь оказался.
— Хм? — мычит он с лёгким запозданием, оглядываясь на Гоуста, который только что закончил пристёгивать Джоуи к его автокреслу. — За что?
— Что назвал нас партнёрами, — уточняет Гоуст, устраиваясь на пассажирском сиденье, и Соуп не может решить, что ранит больше: то, что он слышит это снова, или то, что Гоуст в принципе извиняется за сказанное. — Просто подумал, что так будет проще. Мы партнёры в поле, я решил, что это достаточно близко.
Соуп переводит на него взгляд. На секунду ловит в зеркале отражение собственных глаз, слегка расширенных. В плечах Гоуста есть что-то напряжённое, что-то до боли близкое к неуверенности, столь же неуловимое, как и то его переминание с ноги на ногу минуту назад, мельком замеченное лишь потому, что Соуп запомнил даже то, как тот каждое утро шнурует свои ботинки.
— Точно, — говорит он, — хорошая мысль. — После чего, словно зайдя в тупик, и вдобавок подстёгиваемый тем, что Касс упирается ногами в спинку его сиденья с силой, больше подобающей слону, затыкается и везёт их через две улицы домой, осторожно, не забывая про обледенелые дороги.
Этой ночью ему снова снится Лас-Альмас.
Улицы залиты красным, он скользит по брусчатке, в руке — нож, дождь барабанит барабанит барабанит, пока он продвигается вперёд — тело за телом за телом, статика ползёт по спине, пока он идёт, и идёт, и идёт, здание за зданием — и вот он пробирается через переулок, силуэты в тенях плывут, трансформируются, а сзади маячит церковь, такая знакомая — крыша скошена, точь-в-точь как у той, в которой он стоял на коленях в детстве, дальше, дальше, всё крепче стискивает нож, когда силуэты в тенях принимают очертания людей, скользит скользит скользит, когда вонзает лезвие вперёд, наталкиваясь на плоть и кости, — горячая кровь струится по его рукам, он поднимает голову и видит голубые глаза, смотрящие на него, яркие на фоне обрамлённого каштановыми кудрями лица — её руки тянутся к нему, улыбка всё ещё узнаваемая даже после смерти, нож всё ещё торчит из её груди, пока его пальцы обхватывают рукоять...
— Джонни, — раздаётся над ним тихий голос Гоуста, разгоняя статику. — Всё в порядке. Это просто сон.
— Клэ… — начинает Соуп и яростно моргает, просыпаясь, но в последнюю секунду спохватывается, произнося вместо этого «Касс», а затем «Джоуи?»
— В безопасности, — заверяет его Гоуст, сидя на краю кровати, положив тяжёлую руку на плечо Соупа. — Сейчас четыре утра. Они спят.
— Ладно, хорошо, — Соуп кивает, пытаясь перевернуться на спину, чтобы хоть мельком взглянуть на Джоуи. Вместо этого его взгляд цепляется за Гоуста: за то, как вьющиеся волосы хаотично торчат в разные стороны, за голову, обрамлённую ореолом света, льющегося через дверной проём. Ладонь Гоуста следует за его движением, ложится на ключицу, а пальцы обхватывают горло, словно намереваясь измерить пульс. Он бешеный, Соуп знает, чувствует, как его грохот рикошетит в груди, разрывая его на части.
— Просто сон, — повторяет Гоуст, проводя мозолистым пальцем по его коже, и Соуп вдруг вспоминает, как в последнее время Гоуст всегда звал его на спарринг в дождливые дни, выматывая настолько, что после Соуп проваливался в беспробудный сон без сновидений, и как некоторое время назад он начал ходить с ними в паб, чтобы потом сопроводить Соупа до дома, подхватив под руку, крепко удерживая на своих двоих. Как он перестал жаловаться на шквалы шотландских ругательств уже месяцы назад — как если бы ему понадобилось время, чтобы вызубрить один из этих сальных матерных разговорников.
Он вспоминает те десять непрочитанных сообщений, полученных этим утром, и как все они оказались просто фотографиями Джоуи, и как Гоуст сказал «партнёры» так, словно это неоспоримый факт, и как Касс спросила их за ужином, не злятся ли они друг на друга, потому что Гоуст всё это время ночевал на диване.
И внезапно ему невыносима мысль о том, что он увидит, как Гоуст выйдет из комнаты, с какой-то неистовой, острой нуждой он думает, что не переживёт, если его бросят вот так, чувствует, что задохнётся здесь, в одиночестве, окружённый запахом шампуня Клэр, — поэтому он протягивает руку, обхватывает запястье Гоуста и спрашивает прежде, чем сам успевает что-либо понять:
— Останешься?
Он задерживает дыхание, пока Гоуст моргает, сухожилия напрягаются под ладонью Соупа, и он колеблется, уже было готовый взять свои слова назад или попытаться возразить, что не то чтобы они не делали этого раньше — во всяком случае, не то чтобы они не наваливались друг на друга на миссиях, пытаясь урвать хоть пару часов сна, и что вообще это такое, если не миссия, в самом деле — но в конечном счёте произносит лишь: «Пожалуйста», — так тихо, что он даже подумал, что его не расслышали, если бы не то, как Гоуст застывает, вздрогнув при этом слове, как сдаётся.
— Ебучий ад, — говорит Гоуст так же тихо, и это должно звучать зло или хотя бы раздражённо, но вместо этого, когда тот встаёт, чтобы выключить свет, Соуп улавливает в его глазах ту же рассеянную нежность, с которой мужчина смотрит на детей. — Подвинься, — ворчит он, шаркая обратно к кровати, громко ступая по ковру, без сомнения, нарочно, и поднимает покрывало, одним коленом отпихивая Соупа в сторону.
— Ои, — протестует Соуп, внезапно оказавшись прижатым к стылой стороне матраса. — Тут пиздецки холодно.
— Тогда иди сюда, — Гоуст протягивает руку, чтобы привлечь его к себе, и та нежность просачивается и в его голос, поэтому Соуп так и делает.
ПЯТНИЦА, 1 ДЕКАБРЯ 2023
Был и другой случай — быть может, спустя полгода после Чикаго, когда Гоуст провожал его из паба домой. Соуп тогда принял слишком много вискаря на пустой желудок и поскользнулся на бордюре, проехав вперёд с такой инерцией, что они оба кубарем влетели в какие-то мусорные баки, Гоуст — с хриплым стоном, а Соуп — с таким хохотом, что его чуть не вырвало. Он всё ещё смеялся, пытаясь смахнуть кофейный жмых с балаклавы Гоуста, когда понял, что руки Гоуста лежат на его бёдрах, и с запозданием осознал тот факт, что приземлились они прямо друг на друга, и что прижаты они были так близко, что он чувствовал дыхание Гоуста на своей щеке даже сквозь ткань маски, — достаточно близко, чтобы различить все оттенки карего в его глазах: и янтарь, и зелень, и одну-единственную крапинку серого.
Он не помнит практически ничего из того, что произошло после. Только то, что в тот момент он задумался, каково бы это было — поцеловать его, через маску и всё такое, и что Гоуст снился ему той ночью, прижатый ещё ближе, с руками на его бёдрах, мягко надавливающими.
Так он и просыпается сейчас: рука Гоуста на его бедре, пальцы скользнули под подол футболки, ладонь полураскрыта, распластана по животу, кожа тёплая от сна.
Он не спит. Просто смотрит на Соупа, волосы по-прежнему хаотично торчат в разные стороны, путаются в беспорядке в том месте, где они были примяты подушкой. Сквозь шторы в комнату пробивается солнечный луч: одинокая полоса, резко рассекающая линию его челюсти, цепляющаяся за один из шрамов — зрелище столь неземное и прекрасное, что в груди у Соупа что-то остро ёкает, тянет садняще.
— Доброе утро, солнышко, — произносит Гоуст хриплым от сна голосом, почти шёпотом. Соупа охватывает внезапное, непреодолимое и головокружительное желание поцеловать его, и это острое, тянущее чувство в груди перерастает в боль.
Он бы так и сделал — понимает Соуп, чувствуя себя немного безумным от этой мысли. Притянул бы его ближе, просто чтобы увидеть, что из этого выйдет. Рискнул бы напороться на нож, который Гоуст, несомненно, всадит ему промеж рёбер за подобную неосмотрительность, если б не свернувшийся между ними клубочком, беззаботно посапывающий ребёнок — Касс, которая, очевидно, в какой-то момент ночи пробралась к ним в постель.
Она ворочается во сне, случайно засаживает одной из своих маленьких ножек Соупу прямо в живот, чем вызывает позабавленное хмыканье Гоуста, а потом поворачивается и лягает и его тоже. Соуп фыркает, слишком громко, и рука на его бедре сжимается, а затем щиплет в отместку.
Это по-прежнему странно, — размышляет Соуп, по мере того как момент ускользает, и боль в его груди притупляется, сменяясь чем-то более нежным, — видеть Гоуста таким расслабленным под мягкими простынями, чувствовать, как его голень стукается о голень Соупа, как их ноги переплетаются, тёплые и реальные, как Гоуст проводит большим пальцем по тому месту, которое только что ущипнул. Странно просто смотреть на него такого: видеть затаившуюся на губах улыбку и примирять всё это с маской, мифом и ножами — за исключением того, что, возможно, всё это не так уж и странно. Потому что это не просто Гоуст — никогда им не был, на самом деле. Это Саймон, не миф, просто человек, который отпускает шутки, чтобы успокоить его, пока Соуп истекает кровью, и хранит снеки в своём тактическом жилете на случай, если Соуп проголодается.
Это Саймон, который помогает Соупу собирать детей, который одной рукой покачивает Джоуи, а другой хватает куртку Касс, чтобы передать её Соупу; Саймон, который несёт Джоуи, пристёгнутого ремнями к его груди, пока они провожают Касс в школу и каждый из них держит одну из её ручек, чтобы при каждом шаге девчушка могла подлетать над тротуаром; Саймон, который с ножом в руке выставляет его за дверь кухни, когда Соуп чуть не превращает рис в угли. Саймон, который читает Касс на ночь, втиснув своё огромное тело в её крохотную кроватку и злобно глядя на Соупа до тех пор, пока тот не сдаётся и не помогает ему с озвучкой персонажей.
Саймон, который не заставляет его умолять снова, когда они ложатся в постель той ночью; который просто ставит колено на край матраса после того, как укладывает Джоуи в его колыбельку; который терпеливо ждёт, пока Соуп наконец откинет одеяло, приглашая мужчину забраться под него.
Саймон, который кладёт руку ему на бедро; который устраивается рядом с ним с такой лёгкостью, что Соуп не успевает даже задуматься обо всём этом — а его уже убаюкивает ровный стук чужого сердца там, где Саймон, в свою очередь, прижимается в ответ.
Он просыпается от резкого вздоха, а затем чувствует, как матрас рядом с ним проминается, когда Саймон резко садится и выпутывает ноги из-под одеяла, чтобы опустить их на пол, прежде чем Соуп успевает полностью осознать происходящее.
— Плохой сон? — спрашивает он хриплым голосом, всё ещё в полудрёме, и пытается подкатиться чуть ближе; рука его замирает возле бедра Саймона, не зная, можно ли до него дотрагиваться.
— Хм, — рокочет Саймон, и долгое время Соуп просто смотрит на размытые очертания его спины, на то, как она вздымается от медленных и контролируемых вдохов, освещённая лишь тусклым голубым мерцанием будильника. Он почти отрубается по новой, уже наполовину погрузившись в сон, когда Саймон тянется к его руке, сжимает её, всего один раз, после чего встаёт и бесшумно выходит из комнаты.
Соуп выбирается из кровати и отправляется за ним следом, внезапно почувствовав, что это важно, — понимая, что не может позволить ему бродить в одиночестве, даже если бы это было не так. Он находит его в комнате Касс: Саймон снова накрывает её одеялом, которое та, должно быть, сбила во сне, и в течение долгого времени просто стоит на коленях возле кроватки девочки, наблюдая, как она дышит.
Он ничего не говорит, когда замечает в дверном проёме Соупа. Просто делает глубокий вдох, будто ему нужно напомнить себе, как это делается, а затем встаёт, чтобы повторить процесс у колыбельки Джоуи: просто замирает там на то же долгое мгновение, наблюдая за его сном.
Соуп бдит рядом с ним у колыбели, и взгляд его падает на то безобразное одеяльце, накинутое на стул у кровати, — то самое, которое когда-то было ярко-красным, когда мама только купила вещицу, чтобы пеленать его. Теперь оно розовое, выцветшее от времени и использования, ткань медленно распускается, не раз залатанная, а изображения единорогов по краям обтрепались и выглядят скорее гротескно, чем мило. В углу вышиты две буквы: корявая Д и гораздо более аккуратная К, добавленная позже.
Он протягивает руку, пробегает пальцами по ткани, прослеживая буквы. Вспоминает, как всюду таскал его с собой, пока мама не вышила букву «К»; как он поднял жуткий кипиш, когда женщина пыталась уговорить его отдать вещь сестре, как брыкался и сучил ногами, сидя у неё на коленях, едва умещаясь там из-за её округлившегося живота. Он помнит, как годы спустя отчаянно пытался отстирать кровь с ткани, спрятавшись в ванной; как отец колотил в дверь, а с его носа всё ещё капало на белую раковину, окрашивая воду в розовый цвет.
Он не может понять, стоя здесь, в два часа ночи, полусонный, почему Клэр хранила его все эти годы.
— Эй, — произносит Саймон рядом с ним: он так близко, что Соуп чувствует тепло, исходящее от его кожи. Соуп поднимает на него взгляд, и ничего не может поделать с тем, как внезапно сдавливает горло, ничего не может поделать с тем, как ему приходится сглотнуть из-за привкуса меди на языке. Он пытается прочесть выражение чужого лица в тусклом свете будильника, чувствует себя утопающим в море, ищущим маяк на горизонте.
— Прости, — выдавливает он, сам не зная, за что извиняется.
— Всё в порядке, — всё равно отвечает Саймон, а затем, оказавшись ещё ближе, легонько подталкивает Соупа одним плечом: — Возвращайся в постель.
Соуп не знает, что ещё делать, поэтому он так и поступает.
СУББОТА, 2 ДЕКАБРЯ 2023
— Вы не были близки, — говорит Саймон, сидя на скамейке в парке рядом с Соупом, вытянув ноги перед собой, одна ладонь покоится на ручке коляски Джоуи, лениво покачивая её вверх-вниз. — Ты и твоя сестра.
За ночь выпал снег, почти двадцать сантиметров — раннее рождественское чудо, укутавшее город белым покровом, при виде которого Касс прижалась лицом к окну и потребовала, чтобы её вывели на улицу лепить снеговика. И вот они наблюдают, как она носится по детской площадке, гоняясь за другими детьми с охапкой снега: шапка набекрень, щёки раскраснелись, улыбка от уха до уха.
— Почему ты так думаешь? — спрашивает Соуп, засовывая руки в карманы.
Саймон бросает на него взгляд, говорит беззлобно:
— Тебя нет ни на одной из фотографий. — Он снова смотрит на Касс и добавляет: — А последние несколько праздников мы вместе провели на заданиях.
Соуп помнит — Пасху в Лаосе, как они продирались сквозь джунгли, как его лихорадило, так сильно, что Гоусту пришлось долгое время тащить его на спине. Помнит Рождество на Каспийском море, как утром двадцать пятого числа они наблюдали за мерцанием береговых огней на горизонте с вершины нефтяной вышки. Помнит кусачий ветер, который пробирался под кожу, грозясь затушить единственную сухую сигарету, которую они передавали друг другу, как их ноги свисали с платформы, как липко подсыхала кровь на лице Соупа.
— Нет, больше нет, — смиренно вздыхает Соуп, наблюдая, как Касс с визгом валит на пол одного из своих товарищей по играм. — В детстве — да. Приходилось. У отца был тот ещё характер. Нужно было следить за тем, чтобы я всегда выбешивал его первым.
Всё было гораздо хуже, но Саймон и так знает. Знает, каково это — сам сообщил, что его папаша был мразью, в той же непринужденной манере. Сейчас он притих, молча качает коляску, смотрит на Касс. Ждёт, когда Соуп продолжит, и Соуп одновременно любит и ненавидит его за это.
— Ма пыталась сбежать от него, когда мне было двенадцать, а Клэр — восемь, — произносит он на долгом вдохе, а затем быстро, будто сдирая пластырь: — Он нашёл нас через пару месяцев, застрелил её прямо у нас на глазах. Едва успел вмазать ему по голове чугунной сковородкой, прежде чем он смог добраться до Клэр. Других родственников не было, так что нас отправили в приют. Пытались держать нас вместе, но, ну… — Он пожимает плечами, оглядывается и видит, что Саймон снова смотрит на него. Чувствует на языке привкус крови. — Я очень быстро понял, что никто не хочет ребёнка, который забил собственного отца насмерть.
Долгое мгновение Саймон просто смотрит на него — так же, как смотрит всякий раз, когда Соуп настаивает на изменении тех деталей плана их миссии, которые не сводятся к банальному подрыву ещё большего количества дерьма: терпеливо, внимательно, обдумывая каждое слово.
— Значит, ты исключил себя из уравнения, — наконец произносит он, констатируя факт. — Убедился, что её заберут.
Соуп кивает, сглатывает, ощущая горечь меди на языке.
— Какое-то время сбегал, потом завербовался, да, — говорит он. — Присылал деньги, когда мог, подарки, когда вспоминал. Пару раз пытался вернуться, но я… — Он выдыхает со смешком, смотрит, как его дыхание вырывается белыми облачками пара. — Наверное, я просто не научился оставаться, как ты. Не мог представить, что здесь я буду ей полезнее, чем когда я в поле, понимаешь?
Касс перед ними плюхается головой в сугроб, не заботясь ни о возможных травмах, ни о выговорах, и дрыгает ножками, придавая своему силуэту форму ангельских крыльев. К ней присоединяется один из детей — маленький мальчик в ярко-зелёной шапочке с черепашками-ниндзя — и сидящая на скамейке напротив них мама встаёт было, словно намереваясь его остановить, но потом сдаётся и с обречённым вздохом опускается обратно в ту же секунду, когда тот валится в снег рядом с Касс.
Соуп делает глубокий вдох, чувствует, как воздух обжигает лёгкие.
— В любом случае, вряд ли я смог бы загладить свою вину перед ней, — говорит он. — Не думаю, что я был ей нужен, если честно.
— Может быть, — хмыкает Саймон и на мгновение замолкает, покачивая коляску и обдумывая свои слова, пока наконец не произносит, невзначай, словно только что вспомнив: — Хотя… в квартире есть одно твоё фото.
Соуп фыркает от смеха, чувствует, как звук влажно стекает по горлу:
— Этот сраный служебный портрет, который она повесила в прихожей? Даже не знаю, откуда у нее эта чёртова херовина.
Саймон кивает, снова хмыкает:
— Знаешь, почему она его там повесила?
Соуп поворачивается к нему, хмурится.
— А ты знаешь?
Саймон приподнимает брови под кепкой, практически излучая самодовольство.
— Конечно, — заявляет он. — Касс мне рассказала.
— Тогда выкладывай.
Что-то меняется во взгляде Саймона, не совсем серьёзном, не совсем мягком — та странная смесь надежды и печали, с которой он смотрел на Джоуи в ту первую ночь на кухне.
— Потому что она показывала Касс это фото каждый раз, когда той снился кошмар, — говорит он. — Каждый раз, когда ей было страшно. Говорила, что, что бы ни случилось, её дядя всегда придёт и спасёт её, как он спас её маму.
Соуп просто смотрит на него, пытаясь уложить в голове услышанное, чувствует, как воздух дрожит в лёгких.
Думает о том, как школе требуются две недели, чтобы утвердить кого-либо на роль забирающего, и о том, как он уже был в списке, когда впервые пришёл за детьми; как Клэр взяла фамилию мужа, но решила оставить МакТавиш для Касс и Джоуи, и о том, как, когда она узнала, что беременна в первый раз — в свои двадцать с небольшим, одна в ванной, — он был первым, кому она позвонила, удерживая на линии и засыпая всё более нелепыми вопросами, пока он сидел в каком-то болоте в Луизиане и тренировался с особо бесячей кучкой «морских котиков».
Думает о руке Клэр в своей руке, когда они были детьми, как они смеялись, делали снежных ангелов, и о том, как держал её за руку на похоронах их мамы, и о том, как взял её за руку в морге, в самый последний раз, — и внезапно он чувствует, что вот-вот расколется надвое: горло горит, грудь болит, как тогда, когда он смеялся до слёз, задыхаясь в кафель ванной, потому что он знает сотню разных способов разобрать винтовку, но не знает, как справиться со всем этим.
— Я должен был защищать её, — говорит он и понимает, что плачет, только когда видит, как его слёзы прожигают дыры в свежем снегу. — Я должен был беречь её, — и тут же всхлипывает, так неожиданно и яростно, что мамочка с другой стороны площадки бросает на них пронзительный взгляд. — Прости... я не смог... я не... я...
— Всё хорошо, — произносит Саймон, не оправдывая, просто констатируя, и отпускает коляску, чтобы притянуть его ближе, прижать к себе. Наплевав на окружающий мир. — Всё в порядке, не держи в себе. Всё хорошо.
— Мне так жаль, — снова пытается Соуп, имея в виду всё это: его мать, его отца, Клэр, то, что он заставил Саймона лицезреть его срыв субботним днём посреди грёбаной детской площадки, весь этот ад, через который им пришлось пройти, чтобы вообще оказаться здесь, — а потом связная речь покидает его, и единственное, что ему остаётся, — это позволить себя обнять, уткнуться Саймону в шею, когда тот тянет его голову ближе к себе, вжимая под подбородок, в этот разительный контраст его тепла и холода внешнего мира.
Он не знает, как долго они проводят в таком положении, теряя счёт времени: секунды, минуты, часы — всё сводится к тому, как рука Саймона лежит на его затылке, как большой палец успокаивающе выводит круги на коже, как мужчина расстегнул свою ветровку, чтобы Соуп мог плакать в мягкую ткань его толстовки. Как Саймон пахнет металлом, серой и малиновым джемом, который Касс ела на завтрак. Только когда крошечные ножки наступают на его ботинки, он моргает, приходя в себя, пока Касс пытается приподняться повыше, чтобы дотянуться до него.
— Не грусти, дядя Джонни, — говорит она, когда Соуп подхватывает девочку на руки, чтобы та могла вытереть слёзы с его щёк своими крошечными заснеженными рукавичками. — Мы с Саймоном можем сделать тебе горячий шоколад. И тогда тебе станет лучше.
— О? — отзывается он всё ещё слегка осипшим голосом, выдыхает, посмеиваясь над её энтузиазмом. Не может не почувствовать себя от этого легче, не может не любить её так сильно в этот момент, что немного больно, несмотря ни на что. — Думаешь, сработает?
— Да! — восклицает Касс, хихикая, когда он подбрасывает её вверх-вниз на коленях. Он поднимает взгляд на Саймона, видит, как тот наклоняет голову — глаза над маской щурятся, полные дурацкой нежности. От этого ему тоже становится легче, голова идёт кругом.
— Да, — говорит он. — Тогда пойдём домой.
Этой ночью они позволяют детям заснуть на диване: Касс свернулась между ними клубочком, наполовину перекинувшись через колени Соупа, а у Саймона на груди мирно спит Джоуи, укутанный в розовое одеяльце с гротескными единорогами.
Места впритык, даже с учётом того, что оба они расположились на противоположных концах дивана. Одна нога Саймона опущена на пол, чтобы освободить место для Касс, другая вплотную прижимается к ногам Соупа, икроножной упираясь ему в бедро, длинные пальцы стоп тычутся в бок. Рука Соупа лежит на его колене за неимением другого места, под ладонями — мягкая изношенная ткань. На журнальном столике так и оставлены три кружки с прилипшими ко дну кусочками шоколада, крупинками соли и карамели и крохотными зефирками, которые они прихватили по дороге домой. Всё это убрано к стенке, чтобы освободить пространство: прямо перед ужином Саймон подхватил Касс на руки, кружа ту по комнате, как самолёт.
Телевизор всё ещё включен, но никто его толком не смотрит — какая-то телевикторина заливает комнату бесконечно сменяющимися красками, и Соуп чувствует, как устают его глаза, которые по-прежнему немного горят. Честно говоря, он не помнит, когда в последний раз плакал, зато прекрасно помнит, когда в последний раз в него стреляли, и когда он в последний раз всаживал нож кому-то в горло, и когда в последний раз он подумал — невзначай, как если бы он размышлял о завтрашней погоде, — что не доживёт до тридцати пяти. Он не помнит, чтобы когда-нибудь действительно хотел этого, никогда не мог даже представить себе, что переживёт тот возраст, в котором умерла его мама, — быть может, чувствовал в глубине души, что не заслужил.
Внутри него кипит гнев, который Соуп не может сдержать — всегда кипел, даже до того, как всё пошло по пизде, — но Саймон смотрит на него сейчас, с пускающим слюни младенцем на груди, и спрашивает: «Порядок, Джонни?», и это не заставляет гнев исчезнуть, но успокаивает его, эту ярость и боль, оставляя тлеющие угли взамен бушующего пламени. И он думает, что, возможно, если б он хоть время от времени мог иметь это — то, как Саймон смотрит на него, словно ему ничего не стоит глядеть прямо на открытое пламя, — с ним всё будет в порядке.
Что, быть может, где-то там существует версия жизни, где в итоге у них всё сложится.
— Ты был бы хорошим отцом, — произносит Соуп без раздумий, чувствуя, как в груди ворочается что-то, опасно близкое к желанию.
Саймон улыбается ему и говорит мягко, с надеждой и бесконечной печалью:
— Я был хорошим дядей.
ВОСКРЕСЕНЬЕ, 3 ДЕКАБРЯ 2023
— Нам нужно решить, что делать с Синтерклаасом, — говорит Соуп следующим вечером, когда они убирают детские игрушки с пола в гостиной, а оба ребёнка уже уложены по кроватям и крепко спят. — Голландский Санта. Прибывает пятого числа. Насколько я понял, он приплывает на лодке? Из Испании? Привозит подарки в большом холщовом мешке, ну, хоть здесь есть сходство.
Он изучал этот вопрос последние два дня, с тех пор как Касс стала молчать по дороге в школу с прошлой пятницы, пока наконец не призналась ему, прежде чем Соуп успел отвести её в класс — тихо, не желая смотреть мужчине в глаза, вцепившись в его руку обеими ладошками, — что она беспокоится, что в этом году Синтерклаас не заглянет. Сразу после этого он в панике бросился писать её бабушке с дедушкой, пытаясь выведать все подробности из первых уст, и получил в ответ голосовое сообщение, которое едва ли несло в себе много смысла, но звучало при этом до странности облегчённо, как если бы беспокойство Касс относительно потенциального отсутствия выдуманного мужика и его лодки было предпочтительнее беспокойства из-за отсутствия её родителей.
— Руби сказала, что они могут захватить с собой один мешок, — продолжает Соуп, подбирая одну из многочисленных книжек «Пикси», которые Касс оставила разбросанными по всему ковру. — Правда, с подарками может быть туговато, но если поделим задачи, то, наверное, успеем управиться за завтрашнее утро? А потом уже двадцать пятого устроим нормальное Рождество, что думаешь?
Он закидывает книжки в маленькую зелёную пластиковую корзину рядом с телевизором и выжидающе смотрит на Саймона. Тот стоит посреди комнаты, держа в своих слишком больших ручищах одну из маленьких игрушечных акул Касс, мозолистые ладони прижаты к мягкому меху, и по выражению его глаз становится понятно, что он где-то далеко, в самых глубинах своего разума, куда Соуп не может дотянуться.
— Конечно, — откликается он, когда Соуп делает шаг навстречу, но звучит это как-то неправильно, словно он произносит это сквозь стиснутые зубы, словно ему приходится с силой проталкивать слова за пределы губ. — Так и сделаем.
Вот только они этого не сделают, внезапно осознаёт Соуп с такой отчётливостью, что кажется, будто кто-то засунул руку ему в глотку, чтобы вырвать лёгкие.
Потому что их бабушка с дедушкой приедут пятого числа — они обсуждали это сегодня утром за завтраком, Соуп наливал Саймону чай, пока тот помогал Касс намазывать джем на тосты, — и привезут холщовый мешок, и они отпразднуют Синтерклаас в последний раз, здесь, в Шотландии, прежде чем забрать их с собой следующим же вечером. Прежде чем всё вернётся на круги своя: больше не будет ни беготни в школу, ни бутылочек, ни сказок на ночь, ни горячего шоколада, ни поздних посиделок перед телевизором — только он с Гоустом, встречающие Рождество под обстрелом, в погоне за той самой пулей с их именами.
От этой мысли его начинает тошнить — воздух резко выбивает из лёгких, захлестывает паникой, страхом, как тогда, когда ему было двенадцать и он смотрел, как отец вышибает дверь, с абсолютной ясностью понимая, что это конец.
Но он не может признаться в этом — правда не может, не находит слов, не знает, как сказать «пожалуйста, боже, позволь мне иметь это», потому что он не молился годами, и потому что до этой самой секунды даже не осознавал, что хочет этого — что ужасает не меньше, — и поэтому вместо этого Соуп делает то, что делает всегда: улыбается, выдавливает из себя голосом слишком хриплым, чтобы шутка зашла:
— Что? Струсил?
Саймон на мгновение опускает голову, всё так же держа в руках эту чёртову акулу, а затем издаёт смешок. Звук выходит влажным, совершенно разбитым.
— Скорее наоборот, — отвечает он, и когда наконец поднимает глаза, всё остальное в нём тоже выглядит разбитым, как будто он едва сдерживается, чтобы не развалиться на части.
Соуп так любит его в этот момент, что он задыхается, видя Бога.
— Блядь, — вырывается у него, потому что, в самом деле, что ещё тут можно сказать, и следом, протягивая руку: «Иди сюда», и «Пожалуйста», и «Саймон...»
Но Саймон уже рядом, уже притягивает его к себе, уже целует так, словно это последнее, что он сделает в своей жизни. Соуп цепляется за него с таким отчаянием, что едва не поскальзывается на одной из этих проклятых книжек «Пикси»[6], но Саймон ловит его, использует инерцию, чтобы повалить их обоих назад на диван, так и не разрывая поцелуя.
На мгновение всё, на что хватает Соупа, — это держаться, руками судорожно ища, за что ухватиться, и крепко обвивая плечи Саймона, чтобы прижать плотнее, испытывая это странное чувство, словно они в свободном падении, делят один на двоих парашют — даже когда вес навалившегося сверху Саймона снова едва не вышибает весь кислород из его лёгких. Когда они разрывают поцелуй, чтобы глотнуть воздуха, Саймон отстраняется, загораживая собой свет, затмевая весь мир: окутывает их обоих, словно коконом, глаза чуть расширены, зрачки раздуты — он смотрит на Соупа так, словно не может поверить, что это происходит на самом деле. Такой красивый, что становится больно в груди.
Соуп притягивает его обратно, прижимается поцелуем к его челюсти, и виску, и лбу, и щеке, открытым ртом, благоговейно, он весь горит, словно в эпицентре взрыва.
— Саймон… — выдыхает он и тут же забывает, что ещё хотел сказать, потому что Саймон снова целует его, издаёт звук, изголодавшийся, хищный, стоит его рукам оказаться на бёдрах Соупа, под его рубашкой...
Что-то жужжит в районе бедра, и Соуп дёргается так резко, вжимаясь пахом в пах, что у обоих перехватывает дыхание, — прежде чем сквозь жаркое марево до него доходит, что это вибрирует его телефон, забытый где-то на диване. Он вытаскивает мобильник, кидает взгляд на экран, намереваясь просто швырнуть его через всю комнату, видит, что это Газ, и колеблется.
— Джонни, — предупреждает Саймон, кусая его за челюсть, и он уже наполовину готов проигнорировать звонок, но Газ никогда не звонит, всегда пишет, и, хотя большая часть его сознания сосредоточена на том, как Саймон кладёт руку ему на грудь, толкая назад в подушки, в голове всё равно срабатывают тревожные звоночки.
— Газ, — отвечает он, в последнюю секунду принимая вызов, стараясь звучать непринуждённо и с треском проваливаясь, когда Саймон запускает вторую руку ему в штаны, потому что у него стоит так сильно, до боли, что кажется, он может кончить от одного этого небольшого трения. — Не лучшее время, приятель.
— Ты в Глазго? — спрашивает Газ без всякого приветствия, тем самым тоном, который говорит: заткнись и слушай. Который говорит: опасность близко.
Соуп поднимает глаза, ловит взгляд Саймона, и на полсекунды кажется, что время остановилось, что они всё ещё существуют здесь, между игрушками, сказками на ночь и рождественскими планами, — но потом Соуп отнимает телефон от уха и включает громкую связь.
— Да, а что?
— У нас есть движение по ячейке Конни, — голос Газа из динамика слегка дребезжит. — Возле какого-то жилого комплекса в городе.
— Конни? — Соуп хмурится и садится, пока Саймон отстраняется, предоставляя им обоим место. — Здесь?
— Да, — подтверждает Газ, а затем, быстро и злобно, так, что его тон становится напряжённым, — Макаров жив. МИ-6 засекла его позывной в каком-то трафике даркнета, перенаправила его Ласвэлл. Мы почти уверены, что он что-то замышляет в Лондоне, возможно, знает, что мы разделились...
— Значит, он послал кого-то в Глазго, чтобы всё так и оставалось.
— Да. Соуп… — Газ делает паузу, и Соуп практически видит, как он в нерешительности проводит рукой по лицу. — Мы не можем связаться с Гоустом.
Конечно, хочет сказать Соуп, его телефон заряжается у двери, потому что Касс просмотрела на нём примерно миллион эпизодов «Блуи»[7]. Но он этого не делает — вместо этого смотрит на Саймона, чьи губы всё ещё красные от поцелуев тридцатисекундной давности, и это странным образом напоминает все те случаи, когда его ловили за поджогом вещей, которые он не должен был поджигать. Но Саймон кивает ему, отрывисто и решительно, словно он снова в полной боевой готовности, словно его рука только что не была в штанах Соупа, и говорит, глядя прямо в глаза:
— Я здесь.
Если Газ и удивлён, то виду не подаёт.
— Отлично, — бросает он, скорее раздражённо, чем шокированно. — Одной заботой меньше.
— Насколько они далеко? — спрашивает Саймон, вставая, чтобы осторожно выглянуть в окно на улицу, и отрицательно качает головой Соупу, прежде чем направиться к дверному глазку.
— Трудно сказать, — сообщает Газ. — Прайс сказал просто убираться оттуда, перегруппируемся на базе.
Саймон качает головой, глядя на Соупа от двери, и в два размашистых шага возвращается к нему.
— Ты займись детьми, — говорит он. — Я займусь остальным.
— Детьми? — спрашивает Газ с другого конца линии.
— Принял, — говорит Соуп, вкладывая телефон в руку Саймона, уже принимаясь за дело.
Они встречаются на кухне, где нет окон, между ними и дверью — стойка, на случай, если понадобится укрытие. Саймон загружает смесь и бутылочки в сумку для подгузников, перекладывая на плечо Джоуи, принятого из рук Соупа, чтобы тот мог усадить зевающую Касс на столешницу рядом с собой. Жалюзи уже опущены, куртки детей разложены, чтобы Саймон мог их скатать, ботинки Соупа выстроились у стойки, так что ему остаётся только вступить в них, прежде чем он хватает переноску для младенца с крючка у двери, попутно бросив взгляд в коридор.
— Пока всё чисто, — говорит он, возвращаясь, и протягивает одну из петель переноски Саймону, чтобы тот мог просунуть в неё руку. На мгновение кажется, что Саймон собирается с ним спорить, сказать, чтобы тот взял детей вместо него, но, должно быть, он видит краткий проблеск паники в глазах Соупа, потому что он просто молча протягивает Соупу одеяло с единорогами и пристёгивает Джоуи к своей груди.
— Куда мы идём? — спрашивает Касс, всё ещё полусонная, но уже начинающая беспокойно подёргивать ножками. Соуп укутывает её в одеяльце и целует в лоб, натягивая его на голову, как капюшон.
— Просто небольшая поездка, — говорит он, демонстрируя свою лучшую из улыбок, хотя сердце в груди молотит так, как никогда не молотит в полевых условиях. — Встретимся с ещё несколькими моими друзьями.
— Как Саймон?
— Да, — кивает он, подхватывая малышку на руки и передавая её в поджидающие объятия Саймона, который тут же устраивает её рядом с Джоуи, прижимая к себе и успокаивающе поглаживая по голове. — Даже лучше. И намного смешнее.
Касс недоверчиво хмурится. Саймон бросает на него взгляд, в котором сквозит нежность, хотя его глаза и говорят «иди нахер».
— Но сейчас тебе нужно вести себя тихо, ради нас, — шепчет он Касс, словно показывая ей, как именно. — Мы же не хотим разбудить соседей, так ведь?
Телефон Соупа жужжит на стойке, одно сообщение, всё капсом: «УХОДИТЕ СЕЙЧАС ЖЕ».
Он хватает сумку для подгузников, перекидывает её через спину, вытаскивает нож из деревянной подставки на столешнице, подбрасывает один раз, оценивая вес. У них может не быть пистолетов — Саймон настоял на том, чтобы спрятать весь огнестрел в шкафчик в спортзале, ещё когда начал спать на диване, слишком хорошо осознавая степень любопытства Касс, — но Соуп был смертельно опасен даже со сковородой, а уж с кухонным ножом и подавно. Последний взгляд, последняя проверка, последнее невысказанное «я с тобой», что бы ни случилось дальше.
Затем Соуп выходит за дверь.
Он сталкивается с первым Конни этажом ниже, ещё спускаясь по лестнице, и, пользуясь элементом неожиданности, наносит ему удар ножом в шею, не забыв уклониться от кровавых брызг. Слава богу, на дворе царит воскресный вечер, и единственное, что составляет ему компанию в коридоре, — это непрерывно мигающий свет. После этого становится легче, в основном благодаря пистолетам с глушителями, которые он подбирает, устраняя ещё троих, прежде чем они добираются до парковки. Саймон догоняет его ровно в тот момент, когда он замечает машину Клэр, пока оба они прячутся за колонной.
К тому времени, как они пристёгивают детей ремнями безопасности — машина уже проверена на наличие СВУ[8] и маячков, телефоны раздавлены под ботинками, Соуп втиснут с малышами на заднее сиденье, его пистолет зажат между коленями, а Саймон выжимает педаль газа в пол, увозя их прочь из города, держа ствол под сумкой с подгузниками на пассажирском сиденье, — на парковке валяются ещё четверо мёртвых Конни.
ПОНЕДЕЛЬНИК, 4 ДЕКАБРЯ 2023
Когда они прибывают в Креденхилл, ещё темно, солнце едва выглядывает из-за горизонта.
Они ехали всю ночь и останавливались лишь раз, чтобы заправиться, купить упаковку из шести бутылок «Ред Булла» и пересадить Соупа за руль на оставшуюся часть пути. Первый час Касс капризничала, но Саймон в итоге смог убаюкать малышку одной из её любимых сказок на ночь, каким-то образом умудрившись пересказать историю практически слово в слово — голос разносился по салону спокойно и ровно, едва не усыпив и самого Соупа в придачу.
Когда они подъезжают на место, вертолёт уже работает на холостом ходу, на взлётно-посадочной площадке кипит бурная деятельность, Газ и Прайс в самом её эпицентре, полностью экипированные — кепка и панамка, всё как положено; Ласвэлл рядом с ними, раздаёт приказы. Соуп чувствует, как его охватывает предвкушение вперемешку со страхом, он с нетерпением ждёт, когда сможет взять в руки винтовку и надеть бронежилет, почувствовать себя менее уязвимым, окропить костяшки рук кровью — и всё это вкупе с той новой, хрупкой частью его самого, заходящейся в ужасе от мысли, что придётся оставить детей под чужим присмотром, от того, что не сможет быть рядом, чтобы словить за них пулю.
Он бросает взгляд в зеркало заднего вида, мельком улавливает отражение того, кто является Гоустом и Саймоном, видит предвкушение в напряжённых плечах, готовность к действию, страх в изгибе губ и блеске глаз. Соуп останавливает машину, глушит двигатель, в последний раз вдыхает запах подгузников, пакетов с едой на вынос и шампуня Клэр, в последний раз смотрит назад…
— Саймон, — внезапно понимает Соуп и вздрагивает, поражённый тем, как не замечал очевидного до этой самой секунды. — Ты без маски.
— Всё в порядке, — Саймон опускает глаза и отворачивается, принимаясь отстёгивать детей от кресел, но Соуп знает, как звучит его голос, когда он лжёт, видит, как он стискивает челюсти.
— Вот, — говорит Касс, протягивая мужчине маленькое одеяльце с единорогами, в которое она была завернута: движения немного неуклюжие, по-прежнему полусонные. — Можешь надеть это. Как ковбой.
Саймон принимает вещь из детских ручек. Осторожно, будто понимая всю значимость подарка, складывает его в треугольник и повязывает вокруг носа и рта, словно он главный герой старинного вестерна.
— Спасибо, милая, — говорит он, коснувшись пальцем кончика её носа; единороги покачиваются, когда его лицо расплывается в улыбке в ответ на хихиканье девочки. Он ловит взгляд Соупа, и дихотомия Гоуста и Саймона сливается в одно целое. — Ты со мной, Джонни?
Соуп ухмыляется, чувствует, как замирает сердце, как зудят в предвкушении пальцы, когда он рывком распахивает дверь.
— Ты знаешь, элти.
— Макаров в Лондоне, — сообщает Прайс, когда они приближаются: Соуп с Джоуи, который по-прежнему спит в своём автокресле, Гоуст с Касс на руках; девчушка прячется, крепко вцепившись в его рубашку, — не обращая внимания ни на то, что половина базы, кажется, пялится, ни на то, что лицо Саймона скрыто детским одеяльцем, ни на то, что к груди Соупа пристёгнута сумка с подгузниками на манер тактического жилета, — то ли из вежливости, то ли потому, что ему действительно насрать. — Снаряжение в вертолёте, Ласвэлл возьмёт детей, выдвигаемся.
— Примерно через час его нужно будет покормить, — говорит Соуп, передавая Джоуи сержанту, стоящему на страже близ Ласвэлл, и бросает на женщину суровый взгляд, который, как он надеется, ясно даёт понять: я найду тебя и выпотрошу, если к нашему возвращению на нём окажется хотя бы грязный подгузник. — В сумке также есть снеки для Касс, не давайте ей ничего из этого столовского дерьма.
— И обязательно проверьте температуру на внутренней стороне запястья, прежде чем давать Джоуи бутылочку, — добавляет Саймон тем же тоном, каким он вдалбливает новобранцам, что всегда нужно держать оружие на предохранителе. — Нужно...
— Так, успокоились, — Ласвэлл забирает сумку с подгузниками и передаёт её сержанту, после чего поднимает ладонь, призывая Саймона сбавить обороты, но сквозь всю серьёзность ситуации пробивается нотка веселья. — У меня дома семь племянниц, я знаю, как кормить младенца.
— Семимесячного, — уточняет Саймон с таким сомнением на лице, словно он единственный в радиусе десяти километров, у кого есть квалификация даже просто держать Джоуи на руках, и это было бы забавно, если б не Прайс, похлопывающий его по плечу и кивающий в сторону вертушки, подгоняя их.
— Вил ни, — бормочет Касс, когда Саймон пытается передать её в руки Ласвэлл, так тихо, что голос почти теряется в шуме вертолёта. Соуп успокаивающе кладёт руку ей на спину, пока Саймон пытается убедить её поднять голову, бережно приподнимая Касс выше, но малышка лишь сильнее зарывается лицом ему в плечо.
— Касс, детка, — Соуп наклоняется, чтобы заглянуть ей в глаза. — Кейт позаботится о тебе и Джоуи. Нам с Саймоном нужно немного помочь нашим друзьям. Защитить некоторых людей от очень плохих парней.
— Но я не хочу, чтобы ты уходил, — говорит она со всхлипом, грозящим вот-вот перерасти в рыдания, и добавляет, разбивая сердце Соупа на миллион осколков: — Когда мама и папа ушли, они не вернулись.
— Он вернётся, — произносит Саймон, прежде чем Соуп успевает найти какой-нибудь понятный ребёнку способ поведать об ужасах войны и о том, что, с куда большей вероятностью, вернуться он не сможет. — Помнишь, что говорила тебе мама, да? Твой дядя Джонни всегда вернётся за тобой.
Короткий миг девочка смотрит на него, нахмурив брови, затем чуть выпрямляется, шмыгая носом, но отчего-то выглядя при этом более решительно:
— Ты тоже вернёшься? — спрашивает она, слишком серьёзно для своего возраста.
— Обещаю, — кивает Саймон так же торжественно, протягивает ей мизинец и терпеливо ждёт, пока она обхватывает его своей крошечной ручкой.
— Как тебе удалось вызвать у неё такое доверие? — спрашивает Соуп, когда они сидят внутри вертушки, надевая снаряжение на заднем сиденье.
Саймон поднимает взгляд, натягивая куртку, и Соуп напоследок ловит взглядом татуировку, которая змеится вверх по руке мужчины, всё ещё усыпанная тусклыми пятнами маркера, красными, синими, зелёными и жёлтыми.
— Сказал ей, что я твой друг, — пожимает он плечами. — Когда она застала меня на кухне в то первое утро.
Соуп издаёт смешок в унисон с шелестом липучки на его жилете.
— И она купилась?
— Ага, — Саймон застёгивает собственный жилет и наклоняется, чтобы потянуть за жилет Соупа, проверяя, плотно ли он сидит, после чего опускается на одно колено, чтобы закрепить наколенник на левой ноге Соупа. — Только спросила, пришёл ли я защищать тебя, как ты защищал её.
Соуп смотрит на него сверху вниз — скелетные перчатки, чёрная краска вокруг глаз, розовые единороги, ножи, — провожает его взглядом, когда тот поднимается, загораживая собой свет, словно окутывая их обоих коконом, и на ещё одно мгновение кажется, что здесь только они вдвоём. Вспоминает, каково это было — целовать его каких-то неполных восемь часов назад, лежать, переплетясь конечностями, на том диване, и как он хохотал двумя ночами ранее, когда Касс поскользнулась и залила апельсиновым соком промежность Соупа — так сильно, что выплюнул свой чай.
— Что ты ответил? — спрашивает Соуп, в свою очередь проверяя жилет Саймона, просто чтобы найти повод прикоснуться к нему.
Саймон шагает ближе, стягивает с лица одеяльце, надевая вместо него маску. Скручивает розовую ткань в маленький рулончик и кладёт его в один из боковых карманов на поясе. Затем наклоняется и на долю секунды прижимается своим лбом к его, так мимолётно, что любой наблюдатель мог бы подумать, что их столкнула турбулентность.
— Сказал, что буду защищать тебя ценой своей жизни, — отвечает он и отходит в сторону, чтобы подхватить свою винтовку.
Только когда они полностью экипированы, в пяти минутах от прибытия в Лондон, Соупа по-настоящему кроет осознанием, что именно им предстоит сделать, кем они являются, кем всегда были. Как последние две недели стали исключением из правил. Как хорошо, что всё именно так. Как именно это в конечном итоге обеспечит безопасность детей.
Как никто из них не доживёт до тридцати пяти.
— Если со мной что-нибудь случится, — начинает он, потому что знает: беречь друг друга — это обещание, которое никто из них в действительности не может сдержать. — Защитишь их вместо меня?
Саймон удерживает его взгляд, кивает, говорит:
— Ценой своей жизни.
Всё идёт по пизде, как только они разделяются, в ту же секунду, как Соуп говорит, что «ублюдка так просто не взять», глядя, как Саймон исчезает в другом конце туннеля.
«Так же, как и нас», — отвечает ему Прайс и называет его солнышком, словно это не дурная примета. Пятнадцать минут спустя Макаров стреляет ему сначала в спину, потом в плечо, и всё это в то время, пока Соуп по-прежнему держит этот ебучий красный провод, пытаясь обезвредить эту чёртову бомбу.
По крайней мере, дети достаточно далеко, — думает он в ту долю секунды, когда падает, — может быть, и Саймон тоже, у них есть противогазы, он выберется.
Затем он видит, как Прайс получает пулю в грудь.
После чего мыслей практически не остаётся, только инстинкт: встать, схватить нож, вонзить его Макарову в глотку. Он поскальзывается, не в силах удержать рукоятку, — мышцы плеча, должно быть, порваны в клочья, — и может разве что стиснуть зубы от боли, когда Макаров выкручивает ему руку с такой силой, что перед глазами всё застилает белым; холодный металл дула вжимается ему в висок, следом один за другим раздаются два выстрела, бах-бах, винтовка, потом пистолет.
Боль он чувствует лишь отдалённо; в основном ощущает жар дула, жар крови, стекающей по щеке, тёплой лужицей собирающейся под затылком.
Кто-то тянется к нему, кто-то произносит его имя — Джонни, Джонни, Джонни, — и пока он моргает, с трудом пытаясь вернуть мир в фокус, то на миг видит лишь голубые глаза, смотрящие на него, яркие на фоне обрамлённого каштановыми кудрями лица, и улыбку Клэр, всё ещё узнаваемую даже после смерти...
— Джонни, — раздаётся над ним голос Саймона. — Оставайся со мной. Не засыпай…
Соуп моргает сильнее, пытается повиноваться, улавливает вспышку чего-то розового — Саймон вытаскивает из пояса это проклятое детское одеяльце, чтобы прижать к его плечу в попытке остановить кровотечение. «Мы никогда не сможем опять отстирать эту хрень», — думает он, вспоминает, как пытался, снова и снова, в той ванной, как за спиной грохотала дверь; вспоминает, как Клэр было глубоко насрать, как каждую ночь она заворачивала в это одеяло Касс и Джоуи, словно это имело значение — что Соуп тайком вернул его ей той же ночью, много лет назад, что он до самого утра сидел на страже у её кровати.
— Джонни, — говорит Саймон, и Соуп видит, как Клэр улыбается ему, и вспоминает, как его джемпер царапал свежие синяки, когда мать поспешно выводила их за дверь, и как гроб казался слишком маленьким, чтобы вместить её, и как Касс любит тосты с маслом и джемом, и как звучит лепет Джоуи, когда тот счастлив, и как зубы Саймона ощущаются на его губах.
Он усилием воли возвращает миру чёткий фокус, различает склонившегося над ним Гоуста, поддерживающего в нём жизнь твёрдой рукой, и Саймона за маской, выглядящего испуганным.
— Хэй, элти, — выдавливает он с улыбкой, чувствуя, как стискивает горло, пробуя кровь на вкус. — Пойдём домой.
Затем он отключается.
ВТОРНИК, 5 ДЕКАБРЯ 2023
Первое, что он понимает, когда просыпается, — он не умер.
Что, по меньшей мере, странно, потому что он помнит, как Макаров приставил пистолет к его голове и нажал на курок, а ранения в голову, особенно с близкой дистанции, как правило, ну... смертельны.
Второе — он лежит на больничной койке, и в него воткнуто столько трубок и проводов, что выглядит он так, будто сошёл с экрана какого-то научно-фантастического фильма. По сути, ничего толком не болит, но ничего толком и не двигается, и какое-то время он может только лежать, чувствуя, словно тело его плывёт под действием каких бы там ни было медикаментов, которые закачивают в его кровеносную систему, дрейфуя между сознанием и беспамятством на протяжении неопределённого промежутка времени, который мог бы быть секундами, минутами, часами.
Когда ему удаётся продержать глаза открытыми достаточно долго, чтобы попытаться повернуть голову, он обнаруживает Саймона: мужчина сгорбился на ветхом больничном стуле и крепко спит; на нём по-прежнему половина военной снаряги, брюки-карго и ботинки, разве что куртка сменилась на один из тех серых джемперов, в которых он тренируется на базе. На плече у него тем же глубоким сном посапывает Джоуи.
«Саймон», — пытается сказать Соуп, потому что он не знает, какой сегодня день, зато прекрасно помнит, как Саймон говорил ему, что никогда не следует засыпать с младенцем на груди, но из горла вырывается лишь жалкий хрипящий звук — должно быть, его интубировали, судя по тому, как пересохло и саднит в глотке. Этого, похоже, оказывается достаточно, потому что веки Саймона мгновенно распахиваются, причём всё остальное в нём остаётся совершенно неподвижным, он по-прежнему удерживает на себе Джоуи и в течение долгого мгновения лишь пристально смотрит на Соупа, моргая, словно желая убедиться, что тот действительно очнулся.
Соуп пытается дотянуться до него, обнаруживает, что рука не желает сдвигаться больше чем на пару сантиметров, пальцы беспомощно дёргаются, поэтому вместо этого Саймон сам подходит к нему, берёт его за руку и говорит: «Джонни» с таким облегчением, что Соуп думает, что вот-вот заплачет.
— Эй, — снова пробует он, но выходит всё тот же невнятный тихий хрип, пока Саймон не приносит ему воды, чтобы он мог отхлебнуть через соломинку, и терпеливо дожидается, пока Соупу не удаётся выдавить из себя сиплое: — Касс?
— В безопасности, — Саймон кивает на диван за спиной и отступает в сторону, чтобы Соуп мог видеть её, свернувшуюся калачиком под двумя комплектами одеял. Соуп выдыхает, не осознавая даже, что задерживал дыхание, чувствует, как что-то в груди затихает, успокаивается.
— Макаров?
— Мёртв, — говорит Саймон, придвигая стул поближе, устраивается поудобнее и немного перекладывает Джоуи, чтобы мальчику было комфортнее, когда тот начинает сучить своими маленькими ножками. — Пустил пулю прямо ему в голову. На этот раз убедился наверняка.
Соуп кивает, чувствует, как боль наконец-то начинает просачиваться в его тело, как тянет плечо, барабанит по виску. Он всё ещё чувствует этот жар, дуло, кровь. Он глубоко вдыхает, на мгновение прикрывает глаза.
— Не то чтобы я жаловался, — произносит он, откидывая голову назад, чтобы взглянуть на Саймона. — Но почему я не...
— Повезло, — перебивает Саймон, прежде чем он успевает закончить фразу. — Всего лишь царапина. Ствол сместился, когда я в него стрелял. Плечо оказалось более критичным, кровь хлестала как из ведра.
— Одеяльце? — вспоминает Соуп.
Саймон кривится:
— Думаю, они его сожгли.
Соуп фыркает от смеха, чувствует, как ноют рёбра.
— Скатертью дорожка. Проклятая хрень. — Он понимает, что снова начинает проваливаться в забытье, что веки тяжелеют, и борется с этим изо всех сил. — Сколько я был в отключке?
— Не так уж и долго, — замечает Саймон, понижая голос, словно желая, чтобы он поскорее вырубился, ублюдок. — Тридцать шесть часов или около того.
— Лады, — гудит Соуп, глаза уже наполовину закрыты, а потом, вздрагивая и по новой очухиваясь от резкого наплыва безмерной паники: — Твою ж, сука, маковку, Синтерклаас, мы не успели...
— Всё в порядке, — успокаивает Саймон со сдержанным смешком. — Ласвэлл удалось связаться с бабушкой и дедушкой, перенаправили их сюда. Те наплели Касс какую-то историю о том, как его угораздило застрять в Испании. Газ сейчас с ними в кафетерии, поит их кофе.
Соуп смотрит на него — сердце колотится так быстро, что на секунду он опасается, что это привлечёт внимание медсестёр, — переваривает сказанное сквозь медикаментозную дымку, но он достаточно пришёл в себя, чтобы вспомнить, зачем Ласвэлл вообще понадобилось перенаправлять свёкров Клэр сюда: как они приехали за детьми, как это было последним, что они с Саймоном обсуждали тогда в квартире, как всё последующее осталось невысказанным.
— Точно, — произносит он, а затем быстро, будто сдирая пластырь, потому что, должно быть, уже принял решение ещё в тот момент, когда истекал кровью, и не может даже представить себе такого сценария, при котором он когда-нибудь откажется от своего выбора, даже если это будет означать конец того единственного, в чём Соуп был уверен до конца жизни. — Я уйду в отставку. Я заберу детей. Я... я думал, что смогу сделать это, когда был в вертолёте. Просто уйти. Но я... я должен остаться. Должен довести дело до конца.
К концу фразы он запыхался, чувствует, как голова идёт кругом, достаточно, чтобы Саймон выглядел слегка обеспокоенным. Он наблюдает, как тот перекладывает Джоуи повыше на плечо, затем снова протягивает руку, чтобы взять ладонь Соупа в свою, и просто держит её до тех пор, пока дыхание Соупа снова не становится лёгким.
— Хорошо, — вот и всё, что он отвечает.
— Точно, — снова говорит Соуп, чувствуя, как дыхание вновь сбоит, потому что он вспоминает, как всегда думал, что они не доживут до тридцати пяти, а Саймону тридцать четыре с половиной, и Соуп справится, обязательно справится, он прочтёт все книги о родительстве, какие только есть на этом свете, вызубрит каждую сказку и сходит на каждый школьный спектакль, но при мысли, что у него не будет возможности смотреть на Саймона на другом конце дивана, он ощущает себя так, будто его снова подстрелили. — Ты мог бы… — начинает он и осекается, чувствуя себя так глупо, как не чувствовал со времён базовой подготовки. — Знаю, что прошу слишком многого, но, может быть... может быть, ты мог бы навещать нас? Время от времени, когда у тебя будет отпуск...
— Джонни, — отвечает Саймон чуть раздражённо и сжимает его кисть, быть может, немного сильнее, чем нужно. — Под «хорошо» я имею в виду «хорошо, мы уйдём в отставку».
Соуп вновь моргает, хмурится.
— Мы… что?
— Мы уйдём в отставку, — повторяет Саймон медленно, словно Соуп тупит. — Я пойду с тобой. Технически меня не существует. Не то чтобы они могли меня остановить.
— Но ты... Я… Вот так просто?
— Почему нет?
— Прошла всего неделя, — протестует Соуп, смутно осознавая, что пытается отговорить мужчину от чего-то, чем сам он жаждет с таким отчаянием, что становится тошно, но не может остановиться, несмотря ни на что. — Ты не знаешь, понравится ли тебе это.
Ты не знаешь, понравлюсь ли тебе я, — не произносит он.
— Джонни, — повторяет Саймон с раздражением. — Мне насрать. Недели вполне достаточно. — А затем немного тише, поднимаясь, чтобы присесть на край кровати, по-прежнему держа Соупа за руку: — Люблю тебя гораздо дольше.
— О, — выдыхает Соуп, внезапно вновь обессилев, чувствуя, как внутри всё плывёт. — Правда?
Саймон издаёт приглушённый смешок и осторожно, стараясь не потревожить Джоуи, качает головой — волосы торчат в разные стороны, обрамлённые отвратным больничным освещением.
— Ебучий ад. Думал, это очевидно, идиотина.
— Авэй эн байл ер хид,[9] — фыркает Соуп, а затем просит гораздо настойчивее, борясь с капельницей, пытаясь притянуть его к себе для поцелуя: — Иди сюда.
Саймон так и делает.
ГОЛОСОВАЯ ЗАПИСЬ, ИЗВЛЕЧЁННАЯ ИЗ ЗАВЕЩАНИЯ КЛЭР МАКТАВИШ-ВАН ХАУТ
<< хэй старший крошка-братец. я вроде как надеюсь, что тебе никогда не придётся это услышать, но мы оба знаем, что мир не всегда работает так, как нам бы хотелось, так что, эмм… знаю, что мы мало общаемся, и что прошу о многом, взять на себя заботу о детях, но когда мы с маром обсуждали, что делать, если с нами… ну, знаешь… если мы не сможем позаботиться о них… дело не в том, что я не люблю его родителей, правда люблю их, они такие милые, но я всё думала о том, как мама взяла нас в тот поезд, как она заставила тебя пообещать защищать меня, и как это было несправедливо по отношению к тебе тогда, — сейчас я это понимаю, но ты всё равно это делал, всегда, даже когда ты уехал, и я просто… я просто хочу того же, для касс и джоуи. хочу, чтобы они чувствовали себя в безопасности так же, как я чувствовала себя в безопасности благодаря тебе. любимыми. счастливыми. думаю, может, ты тоже этого хочешь. быть счастливым. маленький домик в высокогорье, о котором ты мне рассказывал каждый раз, когда мы прятались под кроватью. ты имеешь на это полное право, если тебе этого хочется. на жизнь. на семью. нет никакого долга или прочего дерьма, который ты обязан выплачивать. ни в чём из случившегося никогда не было твоей вины, ясно? просто… просто я должна была тебе сказать это. наверное, ты и так это знаешь. ты всегда был самым умным. ладно… теперь я просто треплюсь ни о чём, так что… я люблю тебя, джонни. и я знаю, что ты будешь защищать их. и я надеюсь, что ты найдёшь кого-то, кто будет любить тебя так же. и я… я так сильно люблю тебя. мы так сильно тебя любим. >>
ПОНЕДЕЛЬНИК, 25 ДЕКАБРЯ 2023
— Кейт передаёт вам привет, — сообщает Прайс, вручая Соупу бутылку бурбона из Кентукки и протискиваясь мимо него в дверной проём; Газ следует за ним по пятам. — И желает очень весёлого Рождества.
Соуп отходит в сторону, пытаясь освободить для них место в маленькой тесной прихожей, уже битком набитой их обувью и зимними пальто — двухкомнатная квартирка и впрямь слишком мала, чтобы вместить и их четверых, и их гостей. Они здесь уже около двух недель, и им уже не терпится вернуться. Небольшое убежище, которое предоставила им Ласвэлл, находится в Манчестере — привычная местность для Саймона, но в то же время достаточно малознакомая, чтобы позволить им выходить на улицу, — надёжное укрытие до тех пор, пока Соуп не восстановится, и пока не будет решён вопрос с остальными членами Конни.
Это не совсем дом, пусть и временный, но достаточно уютный. По кухонному столу разбросаны рисунки Касс, часть из них принадлежат Соупу — художества добавлялись в те моменты, когда Соупу, которому было приказано отдыхать, остопиздивало просиживать штаны без дела, и нужно было чем-то занять руки. Маленькое кресло-качалка Джоуи у подножья старого выцветшего дивана, поставленное достаточно близко, чтобы Саймон мог раскачивать его стопой взад-вперёд, попивая утренний чай и пытаясь сделать вид, что он вовсе не ржёт над попытками Соупа намазать масло на тост Касс одной рукой, другая в перевязи. Цветы на кухонном столе, купленные по настоянию Касс, потому что раньше они были любимыми у Клэр. Три комплекта постельного белья на кровати, один так ни разу и не использовался, потому что Касс упорно продолжает забираться под их одеяла. Дорожная переноска Джоуи, придвинутая вплотную к стороне Саймона.
Запах индейки и картофеля, когда они переступают порог гостиной; Саймон, который бурчит гостям приветствие, прежде чем взять бурбон и передать Джоуи в руки Соупа, а сам спешит на кухню, чтобы вынуть картошку из духовки.
— Уверен, что тебе не надоест, дружище? — спрашивает его Газ после ужина, когда Соуп протягивает ему пиво. Они сидят на кухне, и это шутка, просто легкий подкол после того, как он своими глазами наблюдал, как Касс едва не проползла через весь стол, чтобы стянуть картофелину с тарелки Прайса, потому что та выглядела «слишком смешно», чтобы тот её съел, но за всем этим, в изгибе его бровей, кроется нотка беспокойства.
Соуп видит свежий синяк, выглядывающий из-под свитера Газа в том месте, где рукав оголяет запястье, — без сомнения, след от одной из стычек, которые у него и Прайса случились с Конни за последние две недели, пока они с Саймоном были вне игры, — видит, как тот бережёт свою правую ногу. Он и сейчас ощущает жар дула у своего виска, чувствует, как зудят его пальцы от желания обхватить рукоятку винтовки, от желания разорвать мир на части, вонзиться в плоть.
Они ещё не говорили об этом толком — о том, кем хотят быть до конца своих дней, после тридцати пяти, — но неделю назад он застал Саймона, когда тот сыпал оскорблениями в адрес своего мобильника, пытаясь постичь азы голландского языка, расстроенно заявив ему: «Не понимаю, почему я должен ублажать эту ебучую сову, чтобы понимать собственного ребёнка», а два дня спустя, когда Соуп показал ему маленький домик на севере: открытую кухню, три спальни и уйму работы, которую ещё предстояло сделать, — тот вздохнул, зацеловал Соупа до потери соображения, после чего заявил: « я не понесу тебя через этот сраный порог», что, по мнению Соупа, было достаточным одобрением.
И у них действительно не было каких-то серьёзных планов, кроме как держать детей в тепле, сытыми и счастливыми, но вчера Саймон нашёл его в ванной после того как им наконец удалось уложить Касс спать, и прижал к двери, уткнувшись лицом в шею Соупа, чтобы шептать в неё я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя, снова и снова, словно пытаясь наверстать все те разы, когда он этого не говорил, а сегодня утром, когда они смотрели, как сидящая на диване Касс увлеченно рвёт упаковочную бумагу на своих подарках, Соуп обвил его руками, скользнув пальцами под футболку, к коже, всё ещё тёплой от сна, — просто потому, что он может, — и отчего-то это ощущалось столь же значимым, столь же монументальным.
Он ловит взгляд Саймона с другого конца комнаты, где тот беседует с Прайсом, легонько подкидывая Джоуи вверх-вниз, чтобы малыш срыгнул, наблюдает, как мужчина наклоняет голову в жесте, означающем «Порядок, Джонни?».
Соуп улыбается, чувствует, как этот жар внутри затихает, превращаясь в нечто более мягкое, тлеющие угли взамен бушующего пламени. Сигналит сложенными в «окей» пальцами, и так оно и есть.
— Да, — говорит он Газу, делая глоток пива. — Думаю, у нас всё будет в порядке.