Work Text:
Сережа приходит в себя от толчка. Его клонит сначала назад, отчего он перекатывается на спину, больно навалившись всем телом на сведенные сзади руки, а потом вперед, в исходное положение. Он лежит на боку, все болит, а вокруг непроглядная темнота. Он осторожно пытается пошевелиться, дергает руками, и понимает, что они скованы. Наручники сидят очень плотно, больно давят на косточки, даже провернуть вокруг запястья не получается. Сережа выдыхает и вдруг понимает, что может сделать это только носом — губы плотно сомкнуты и что-то мешает их открыть. К горлу подступает паника, и Сережа старательно заталкивает ее обратно и дышит на счет, медленно и глубоко. Это непросто, потому что Игорь Гром сломал ему нос.
Это воспоминание — боль, кровь, животный ужас и страшный, нечеловеческий оскал на лице напротив — вспыхивает в голове так ярко, что Сережа непроизвольно жмурится. Сразу за ним тянется череда других, смазанных и тусклых, как и все воспоминания после ареста: стальная хватка на плече, боль в босых ступнях, лодка, ветер, приятно холодящий разбитое лицо, таблетки, телестудия.
Олег.
Сережа сбивается со счета и жадно тянет воздух носом, понимая, что кислорода катастрофически не хватает. Сердце колотится где-то в горле. Они дрались. Олег и Гром. Потом была Марго, попытка выжать из заторможенного стрессом и препаратами мозга… что? Пальцы, едва попадающие по клавиатуре, Олег, темная тень на самом краю сознания, Олег, шелест крыльев, Олег, визг, больше похожий на сирену, страшный, радостный; грохот крыльев, нет, не смей, не сейчас, только не сейчас, Олег, живой, Олег и…
Все.
Его снова качает назад, раздается шум мотора. Он в машине. Они куда-то едут. Что с Олегом. Блять. В носу начинает щипать от боли в руках, но Сережа запрещает себе реветь. Если у него сейчас забьется нос, он просто не сможет дышать.
Он пытается пошевелиться еще и понимает, что ноги тоже связаны. Веревка давит на лодыжки и под коленями. На глазах повязка. Сережа трется виском о поверхность, на которой лежит, стаскивает ее с третьей попытки, но делу это не помогает. По-прежнему темно, только в узкую щель на уровне глаз проникает полоска света. Пахнет бензином. Его везут в багажнике, связанного и с заткнутым ртом, едва ли обратно в лечебницу, но если Гром победил в той драке… Сережа ждет, что изнутри шибанет страхом, он все-таки разревется, задохнется, и все наконец кончится, но этого не происходит. Было бы лучше, если бы он просто не очнулся, если бы это "живой" стало последним, что он помнит в своей жизни, но, если что, он готов потерпеть, он заслужил любой конец, к какому бы его ни приговорили.
Пожалуйста, пусть это будет не очень долго и не очень больно.
Полоска света раскачивается перед глазами в такт движению, Сережа смотрит на нее совершенно ровно, тускнеющую потихоньку, а потом, когда она пропадает совсем, смотрит туда, где она была. Они все едут. Он не знает, как долго, не знает, куда, он ни о чем не думает, даже об Олеге — нельзя. Хочется провалиться обратно в забытье, но никак не выходит. Все тело затекло, болят руки.
Наконец машина останавливается. Не как предыдущие несколько раз, на пару минут, а совсем: затихает мотор и хлопает водительская дверь. Все же накрывает паникой, с оттяжечкой так, инстинктивной и неконтролируемой, и, когда открывается багажник, Сережа неуклюже пытается выбросить ноги и ударить человека, стоящего у машины. Ноги перехватывают, швыряют обратно, Сережу трогают за лицо, с силой раздвигают веки на левом глазу и ударяют ярким светом. Сережа мычит, дергается, свет пропадает, а сверху прилетает раздраженное:
— А ну тихо!
Олег.
Раздается щелчок, с каким обычно выскакивает из раскладного ножа лезвие, Сережа вздрагивает, но нож всего лишь разрезает веревки у него на ногах в два резких движения.
— Вылезай, — говорит Олег.
Сережа честно пытается: подползает к краю, свешивает ноги — он в махровых носках, понимает он вдруг, не босиком — кое-как выпрямляется и мычит, приложившись головой о крышку багажника. Его подхватывают подмышки, вздергивают и ставят на ноги. Сережа держится ровно четыре секунды, тут же начинает заваливаться, но упасть не успевает — Олег подхватывает и удерживает его. На улице темно, нихрена не видно, даже его лица.
Это ничего, судорожно бьется в голове, ничего, Сережа помнит голос.
Это Олег.
Все еще придерживая его, Олег захлопывает багажник, а потом рывком поднимает Сережу на руки — Сережа тихо вскрикивает от неожиданности в кляп — и несет. Олег дважды ставит его на землю: сначала чтобы открыть подъездную дверь, потом чтобы открыть дверь квартиры на втором этаже. Зайдя внутрь и повернув ключ, Олег сгружает Сережу на какую-то тумбу прямо в прихожей, включает свет, и Сережа жмурится, а потом хлопает заслезившимися глазами, пытаясь привыкнуть. Олег опускает на пол рюкзак, подходит к нему, загораживая свет, аккуратно отлепляет скотч — это все равно больно — и берет его лицо в ладони. Слезы, которые получалось держать в себе всю дорогу, уже текут по щекам и подбородку. Олег никак на это не реагирует, вертит его лицо так и эдак, беспристрастно и отстраненно, как делал бы врач, трогает нос и синяк, в который превратилась вся правая половина. Сережа шмыгает носом, начинает:
— Олег, я… — но Олег берет его за подбородок, смотрит в глаза отстраненно и холодно, и не дает закончить.
— Говорить будешь, когда я скажу, что можно, ясно? — Сережа хватает ртом воздух и механически кивает. Олег кивает в ответ, его губы, до этого сжатые в тонкую полосу, чуть расслабляются. — У тебя нос сломан, остальное нормально, заживет. Повернись.
Олег отстраняется и, когда Сережа кое-как садится к нему вполоборота, наклоняется и размыкает наручники. Почему-то становится еще больнее. Сережа шипит, тут же осекается, непроизвольно зажимаясь, но никакой ответки за слишком громкой звук не прилетает. Руки едва шевелятся, Сережа с ощутимым трудом кладет их себе на колени и бездумно смотрит на свежие ссадины. Вздрагивает, когда Олег щелкает пальцами у его уха, и вскидывает голову.
— Ванная, — Олег хлопает по хлипкой двери, — не запираться, а то выломаю. У тебя пятнадцать минут. Через десять я постучу, чтобы тебе было легче ориентироваться.
Сережа снова кивает и, держась за стену, кое-как встает. Олег смотрит, но помогать на этот раз не спешит, и Сережа самостоятельно ковыляет в ванную. Осторожно прикрывает за собой дверь и даже не тянется к допотопной щеколде. Очень не хочется злить этого странного, незнакомого Олега снаружи.
Ванная крохотная, совмещенная с туалетом, и все в ней — раковина, унитаз с подвесным бачком, душевая кабина с замызганными стенами — такое же допотопное, как и щеколда. На закрытой крышке унитаза лежит сложенное в несколько раз большое махровое полотенце, а сверху — гель для душа восемь в одном, мочалка в пластиковой упаковке, зубная щетка и крохотный, "походный", тюбик пасты. Плитка под ногами темная от времени, тут и там виднеются сколы. Над раковиной нет зеркала.
А он все-таки не совсем тупой, с сожалением думает Сережа, и вдруг осекается.
Да ладно тебе, посмеивается изнутри Птица, согласись, было бы прикольно надыбать что-нибудь и поглубже воткнуть ему в глаз, в левый, в который он тебе своим сраный фонарем засветил, как думаешь, зубная щетка покатит?
За спиной раздается шелест крыльев, совсем тихий, но Сережа отшатывается, путается в своих ногах и едва не падает — чудом успевает вцепиться в раковину. Пластиковые вентили, сделанные под металл, все в потеках, но даже так Сережа видит у себя за спиной огромное черное нечто, отражающееся в них. Он поспешно накрывает вентили руками, выворачивает правый, с холодной водой, склоняется над раковиной, набирает воду в дрожащие ладони и умывается. Вода приятно холодит лицо и ссадины на запястьях. Сережа наклоняется ниже, приникает ртом к струе и делает несколько жадных глотков.
Шелест за спиной стихает. Несколько секунд Сережа не шевелится, но потом выпрямляется и с опаской закручивает вентили, стараясь не смотреть в них. Олег дал не так много, напоминает он себе, всего пятнадцать минут и неизвестно, сколько из них осталось. В лечебнице он совсем перестал ощущать время: ему казалось, что проходили дни и недели, без посетителей, без еды, без лекарств, а потом к нему в камеру заглядывал Вениамин Самуилович и с улыбкой говорил:
— Надеюсь, вы себя чувствуете лучше, Сергей Викторович, а то за завтраком уж больно сердито на меня смотрели.
Сережа раздевается, распаковывает мочалку, берет гель для душа и залезает в душевую кабину. Любое прикосновение к себе причиняет боль — Гром постарался на славу — но все-таки это приятно: вымыться наконец в горячей воде, без посторонних, не обмылком с налипшими на него чужими волосами, а приятно, пусть и химозно приторно пахнущем гелем. Шампуня ему не оставили, так что волосы Сережа моет тоже гелем. Олег стучит в дверь, когда он пытается распутать один из колтунов.
— Пять минут.
Колтун приходится выдрать, как и три предыдущих, и два последующих. Сережа торопливо смывает пену, ополаскивается, тщательно моет израненные ступни. Олег стучит снова, когда он уже вытирается. На этот раз он открывает дверь, и Сережа инстинктивно прикрывается полотенцем. Олег заходит в ванную со стопкой одежды в руках, критически оглядывает помещение, Сережу, замечает его умоляющий взгляд, направленный на зубную щетку, и кивает сам себе.
— Чисти зубы, одевайся и выходи. Две минуты.
Сережа торопливо кивает и, когда за Олегом закрывается дверь, хватает пасту и щетку. Расправляется с зубами — он чистит их дважды и едва не стонет от того, насколько приятно ощущается во рту резкий мятно-лимонный вкус — и берется за одежду. Белье, носки, мягкие штаны на резинке, футболка. Одевшись, Сережа с подозрением смотрит на последний предмет, лежащий на крышке унитаза аккуратным белым прямоугольником.
Рубашка, ехидно подсказывает Птица на ухо, и Сережа дергается от его дыхания, чтобы мы не замерзли, смотри-ка, какой заботливый.
Он ведет плечом, хватает вещь, встряхивает ее, и это действительно рубашка.
Смирительная.
Птица хохочет так, что Сереже кажется, будто у него дрожит черепная коробка. Сережа глотает подступающую к горлу желчь и трясущимися руками надевает рубашку. Ремни остаются не застегнутыми, рукава болтаются. Глаза снова жжет. Сережа выдыхает, вдыхает, снова выдыхает и выходит из ванной.
Олег сидит на той самой тумбочке, на которой совсем недавно сидел сам Сережа, у него в руках телефон, Олег держит его динамиком у губ и что-то надиктовывает на незнакомом грубом языке. Услышав скрип двери, он поднимает глаза на Сережу, не меняясь в лице, договаривает пару фраз, встает и убирает телефон в задний карман джинс. Сережа, не дожидаясь приказа, поворачивается к нему спиной и обхватывает себя за пояс.
— Умница, — как-то растерянно хмыкает Олег, Птица тут же издевательски подхватывает:
— Ум-ни-ца, умни-ца, у-у-умница, — и Сережа устало прикрывает глаза.
Птица исчезает, когда Олег туго завязывает рукава, затягивает ремни на спине и в паху, после чего берет Сережу за плечо, ведет в комнату и подталкивает вперед.
— На кровать.
Сережа дергается, как от пощечины.
Так сразу? — восхищается Птица, Сережа видит его силует краем глаза, он сидит в огромном плюшевом кресле чуть поодаль от кровати, при полном параде, весь покрытый перьями, — хоть бы предупредил, а. Я бы подготовил тебя, сопли бы тебе вытер, вот это вот все.
По спине пробегает холодок, и на мгновение Сережу снова топит в панике. В голову сразу лезет, как Птица брал его, когда притворялся Олегом: всегда грубо, больно, заламывая руки за спину — но не помнит, почему тогда это казалось таким нормальным.
Потому что такой он и есть, твой сраный Волков, потому что мы сейчас связанные и нам нельзя говорить без прямой команды. На что поспорим, что с ним будет жестче? Животное.
Олег снова подталкивает его вперед, и Сережа на ватных ногах подходит к кровати и садится на самый краешек.
— С ногами.
Сережа забрасывает ноги и отползает к спинке, облокачивается на нее.
— Не надо, — просит он тихо, пока Олег роется в своем рюкзаке. — Олег, пожалуйста.
— Тц, — Олег выпрямляется, смотрит своими невозможными незнакомыми глазами, делает шаг к кровати, и Сережа замечает у него в руках веревку и сглатывает. Выражение Олегова лица становится чуть мягче. Или это Сереже только кажется. — Я отлучусь часа на полтора. И мне нужно, чтобы вы оба сидели смирно и тихо. Согни колени.
Сережа подтягивает колени к груди, Олег дергает его за лодыжку, чтобы чуть распрямил обратно и, когда Сережа слушается, связывает ему ноги, так же, как было в машине.
И с чего это ты вдруг решил, что он собрался тебя насильничать, беспечно щебечет Птица, разваливаясь и сладко потягиваясь теперь на второй половине кровати, он же не зверь какой-нибудь, в самом деле.
— Сожми губы, — Сережа резко оборачивается обратно к Олегу. Видит в руках скотч и послушно закусывает дрожащие губы, чтобы потом было не так больно отдирать. Олег приклеивает сначала одну полоску скотча, не ровно, а самую чуточку наискось, а потом другую, тоже наискось, но в другую сторону, чтобы у Сережи точно не было шансов содрать его, как он в машине содрал повязку. Олег накрывает ладонью его рот, прижимая скотч плотнее к коже, смотрит в глаза, и на мгновение Сереже кажется, что он все-таки знает, помнит этого человека напротив. Потом Олег убирает руку и отстраняется.
Сережа смотрит, как он ходит по комнате, просто чтобы не смотреть на Птицу. Олег собирается быстро, уже через пару минут он, не сказав ни слова, выходит из спальни, а потом почти сразу хлопает входная дверь. Сережа сползает на кровати, дергает головой, когда щеки касаются чужие пальцы. Он знает, что они ненастоящие. Но от этого они не пропадают. Аккуратный черный коготок поддевает самый краешек скотча, но даже не пытается снять.
Птица все равно не сможет этого сделать, пока Сережа связан.
— Знаешь, а тебе идет. Такая сладкая тыковка, когда не истеришь, — Сережа шмыгает носом, отворачивается к окну, но Птица берет его за подбородок и разворачивает обратно к себе. У него лицо Сережи-из-прошлого, Сережи-до-всего: волосы до подбородка, легкая улыбка на губах, ни единого синяка и ровный нос. На нем дурацкая любимая футболка — бизи файтинг дрэгонс, чтоб их. — Или могу вот так.
Секунда, и Сережа видит Олега, каким его всегда показывал Птица — с челкой, весь в черном, серебряный кулон на груди. Сережа отчаянно дергается, мычит, и Птица закатывает глаза и презрительно кривится:
— Ладно, ладно, не буду тебя мучить сегодня. Твой Волков и сам с этим неплохо справляется.
Он меняется, как голографическая картинка, под одним углом все еще тот Олег, под другим — новый, который только что ушел.
Он улыбается — знакомо-незнакомо одновременно и склоняет голову чуть набок, как обычно делал другой, Птицын, Олег. Гладит Сережу по щеке. Сережа снова дергается, но Птица ласково шикает.
— Не бойся, — даже голос один в один, только мягче.
"Не надо, — просит Сережа, — пожалуйста".
Большой палец соскальзывает на запечатанные скотчем губы, касается по памяти по несуществующему сейчас контуру.
— Не плакать, помнишь? Мы не сможем дышать. Иди ко мне.
Прикосновение приятное, теплое, оно успокаивает, и в глазах перестает щипать. Сережа смотрит, пока картинка не устаканится и не останется только один Олег, неуклюже подползает ближе и утыкается лбом ему в плечо — он еще никогда не договаривался сам с собой так быстро.
***
Ему снится "кино". Птица показывал ему что-то подобное, когда ему становилось скучно в психушке — получалась такая бодрая нарезка из воспоминаний, к которым раньше у Сережи не было доступа, но которые он вдруг мог размотать наутро, как клубок. Потом Птица, поломавшись, признавался, что половину приукрасил, а вторую выдумал, вот это и вот то, например, а еще здесь — или здесь все же нет? — чем окончательно путал и пугал Сережу. Всякий раз после "кино" он делался дерганный и еще более тревожный, чем обычно, и Вениамин Самуилович неодобрительно поджимал губы, неустанно строчил в свой блокнот, а потом просил санитаров затянуть смирительную рубашку потуже, чтобы Сереже было "спокойнее" и чтобы он не навредил себе.
Сам термин тоже предложил Птица. "Кино" это не всегда кино в привычном понимании, иногда нет картинки и звука, а есть только жар, опаляющий лицо, или чувство жестокого сытого удовольствия, как после секса (только после убийства), или холодная непривычная тяжесть пистолета в руке. Отдача в плечо. Страх пополам с восторженным удивлением, когда Олег поднимается после выпущенной в него обоймы, злой, как дьявол, все еще твердо стоящий на ногах.
Не человек — машина. Теперь почти жалко пускать его в расход, да и как, если он посадил нас на короткий поводок, не пошевелиться. Как когда прилетело в живот, помнишь? Раскроило на кровавые лоскуты, и стало больно-больно и еще очень пусто, и думалось только олеголеголег.
Сережа дергается, пытаясь прикрыть живот, понимает, что не может, и рывком приходит в себя. Перед глазами расплывается циферблат электронных часов на прикроватном столике. Пять сорок. Он проспал почти четыре часа. Сережа облизывает пересохшие губы и вдруг понимает, что рот больше не заклеен. Ноги свободны и, кажется, рукава рубашки затянуты гораздо слабее, чем он помнит — почти не затекли руки. Хорошо же его вырубило, если он не проснулся ни когда Олег пришел, ни когда проводил с ним все эти манипуляции.
На столике помимо часов обнаруживается пластиковый стакан с водой, из которого торчит фиолетовая трубочка. Сережа тянется к ней губами и делает несколько глотков, только чудом не опрокинув стакан.
В комнате полумрак, верхний свет выключен, из окон льется предрассветная дымка. Сережа вытирает рот о плечо, садится, опираясь о спинку кровати. Тело по-прежнему болит, но живот, кажется, цел. Сережа аккуратно свешивает ноги с кровати, с трудом встает и медленно обходит спальню. Она совсем небольшая: кровать, столик рядом, кресло, комод без единой безделушки или фотографии. Пластиковые окна со снятыми ручками. Сережа выглядывает наружу, но видит только тихую улицу и безликую пятиэтажку напротив. По дороге проносится машина, кажется, девятка, с долбящей из окон музыкой, Сережа пытается рассмотреть номер, чтобы понять хотя бы, в каком они регионе, но не успевает — машина, истошно бибикнув сама себе, скрывается за поворотом.
Сережа один — ни Олега, ни Птицы. Дверь спальни приоткрыта, так что он просачивается в коридор и оглядывается уже тут. При виде знакомой двери в ванную низ живота сводит от желания отлить, Сережа растерянно дергает руками и поворачивается в другую сторону. Есть еще две двери, одна распахнута настежь и ведет в какое-то абсолютно темное помещение, а другая плотно прикрыта. За матовой стеклянной вставкой посередине видно, что там горит свет. А еще Сережа слышит голос Олега, громко и сердито говорящего что-то на все том же незнакомом, грубом языке. Наверное, это арабский.
Сережа подходит вплотную и, не имея возможности постучать, упирается лбом в стеклянную вставку и так и замирает. Стекло чуть дрожит от прикосновения, за дверью резко становится тихо, потом Олег говорит еще пару фраз, явно прощаясь, и уже в следующую секунду открывает. Лишенный опоры, Сережа валится прямо на него — координация до сих пор ни к черту — и Олег ловит его за плечи и возвращает в устойчивое положение.
— Ну?
Сережа облизывается и отводит глаза, чувствуя, как покрывается красными пятнами от стыда и унижения.
— Можно мне в туалет, пожалуйста?
Олег хмыкает, разворачивает Сережу спиной к себе и подталкивает к ванной. Сережу всего продирает от мысли, что Олег может просто раздеть его ниже пояса, как маленького, взять его член в ладонь, так же бесстрастно, как он накануне осматривал лицо и затягивал ремни на рубашке, и заставить отлить прямо так, но вместо этого Олег развязывает рукава, расстегивает ремни на спине и кивает на дверь.
— Рубашку сними потом.
Спроси, сколько у нас минут на поссать, впервые за утро подает голос Птица, и Сережа откуда-то знает, что он не выспался и в дурном расположении духа. Сережа вздрагивает, кивает и поспешно скрывается за дверью. Кое-как расстегивает оставшиеся ремни в паху, вылезает из рубашки — руки слушаются плохо — и кидается к унитазу.
Как мало человеку надо, хихикает Птица, но не показывается отражением ни в глянцевой плитке, ни, когда Сережа заканчивает и идет мыть руки, на вентилях. Сережа споласкивает лицо прохладной водой, держит какое-то время под струей запястья и закрывает краны, только когда в дверь стучат.
Олег ждет его в коридоре. Забирает протянутую аккуратно сложенную рубашку, а на вопросительный Сережин взгляд кивает в сторону двери с мутной стеклянной вставкой.
Там кухня — простецкий гарнитур, стол, три табурета. На одной половине стола лежит закрытый ноутбук, пять телефонов, три из них допотопные раскладушки, толстая тетрадь — Сережа узнает в ней тетрадь Вениамина Самуиловича, с который тот никогда не расставался — таблетница "неделька" и стоит пластиковая тарелка со сложенными горкой, когда-то горячими бутербродами.
— Садись, — Олег касается носком ботинка ножки табурета, стоящего с другой стороны стола и, когда Сережа подчиняется, пододвигает к нему тарелку с бутербродами. — Ешь.
Сережа качает было головой, но вдруг понимает, что и в самом деле зверски голоден. Когда он ел в последний раз? Кажется, в лечебнице, еще до первого визита Грома — его пытались накормить и напоить после, но его так сильно мутило, что вся овсянка вместе с киселем вышла наружу уже через пять минут и санитарам пришлось переодевать его в чистую рубашку.
Сережа отгоняет это воспоминание, хватает бутерброд и, запустив в него зубы, блаженно и шумно выдыхает перебитым носом. Сверху понимающе хмыкают, Сережа торопливо вскидывает взгляд, не переставая жевать, но Олег уже не смотрит на него — роется в одном из верхних шкафчиков.
Сережа съедает четыре бутерброда за один присест, запивает подсунутым Олегом крепким сладким чаем — тоже в пластиковом стаканчике — а когда отодвигает от себя полупустую тарелку, обнаруживает Олега сидящим напротив. Олег берет таблетницу, открывает первую ячейку и высыпает перед Сережей четыре таблетки — одну белую, другую бледно-желтую, чуть покрупнее, и еще две неровные четвертинки какого-то непонятного сероватого оттенка. Внутри скручивается узлом паника.
НЕ СМЕЙ, рявкает Птица изнутри, и Сережа торопливо сгребает таблетки со стола, глотает и запивает остатками чая.
— Рот, язык, — говорит Олег и Сережа послушно открывает рот и поднимает язык, показывая, что действительно проглотил таблетки. Снова накрывает душной стыдной волной, но Сережа упрямо смотрит на Олега. Олег смотрит в ответ. — Молодец. Теперь дай мне руки.
Сережа нехотя кладет руки на стол и вдруг замечает, что на крышке ноутбука стоит теперь небольшая пластиковая коробка. Олег открывает ее, вытаскивает тюбик с какой-то мазью, бинты, берет Сережу за пальцы правой руки, придвигает ближе к себе и принимается сосредоточенно обрабатывать порезы от наручников.
Сережа смотрит во все глаза — сначала на свою руку, потом на Олега: все еще кажущегося незнакомым, но совершенно точно живого и явно более целого, чем сам Сережа. У него забинтовано одно ухо и всего пара ссадин на лице. Плечи, кажется, стали шире, из-под левого рукава футболки выглядывает край некрасивого толстого шрама. Клеймо на предплечье и пальцы — грубее и жестче, чем Сережа помнит. У Птицы, когда он притворялся, всегда были пальцы Олега из две тысячи восемнадцатого — новый год, Олег приехал в отпуск, они так накидались, что переспали, хотя за полгода до этого долго и громко скандалили по телефону и в итоге решили "взять паузу".
Сережа практически уверен, что хотя бы это воспоминание — настоящее.
Сережа практически уверен, что то, что происходит сейчас — тоже.
Олег размазывает приятно-прохладный гель по запястью, накрывает кусочком марли и делает несколько оборотов бинтом. Он вдруг ухмыляется, не поднимая глаз, и Сережа шумно выдыхает и отворачивается.
— Спрашивай, — по-своему истолковав его взгляд и смущение, разрешает Олег.
— Что за таблетки? — практически одновременно с ним выпаливает Сережа.
Олег заканчивает с его правым запястьем, аккуратно заправляет кончик бинта, поднимает глаза и несколько секунд, не моргая, смотрит на Сережу. Потом вздыхает и вытаскивает из пластиковой коробки знакомый пузырек с красными таблетками. Сережа физически ощущает потребность его схватитьзабратьотдайотдайОТДАЙ, а еще опасный Птицын клекот, но ему настолько важно остаться здесь и сейчас, с Олегом, и получить ответы на свои вопросы, что Сережа сердито заталкивает его внутрь. Не сейчас. Заткнись.
— Вот этим волшебным нурофеном, — Олег постукивает указательным пальцем с остриженным под корень ногтем по пластиковой крышечке, — тебя пичкал твой психиатр. И судя по его записям, оно только расшатывало твою диссоциативку. В смысле специально.
Сережа сглатывает и переводит взгляд на лежащую у Олега под локтем тетрадь. Не думай, велит он себе, не смей сейчас об этом думать.
Следующей Олег подвигает вперед таблетницу.
— А здесь то, что назначил психиатр, ознакомившийся с твоей историей болезни по моей просьбе. Антипсихотик, кое-что от тревожки, витаминки, — Сережа набирает в грудь воздуха, но Олег предупреждающе качает головой. — Я не скажу тебе названия. Еще вопросы?
Он убирает таблетницу и баночку в коробку, и что-то Сереже подсказывает, что хранить он будет их с такой же осторожностью, с какой хранит наверняка имеющееся оружие.
— Ты знаешь про Птицу, — это уже не совсем вопрос, просто Сереже хочется окончательно подтвердить свою догадку.
— Теперь да, — просто говорит Олег и прежде, чем Сережа успевает хоть что-нибудь уточнить, велит: — Дальше.
Спроси, почему он сразу, еще год назад, не вытащил тебя из психушки, зло подсказывает Птица на ухо, на секунду снова становясь почти-материальным. У Сережи пробегает по спине холодок. Он ведет лопатками и, когда Олег делает пальцами манящее движение, с облегчением протягивает ему левую руку. Ощущение чужого присутствия за спиной пропадает. Жалко, не пропадает противное, похожее на обиду, сосущее чувство под кожей.
— Почему ты не вытащил меня из психушки сразу?
Олег вскидывает брови.
— Ты уперся как баран. Сказал, что или как хочешь ты, или никак. Сначала голова Грома на блюдечке, а потом побег.
Внутри что-то обрывается, и Сережа сглатывает подступившую к горлу тошноту.
— Гром… мертв?
— Пока нет, — морщится Олег и вдруг коротко лающе смеется, заметив, как Сережа обмякает на табурете от облегчения. — Нет, ты точно надо мной издеваешься. Еще?
— Я стрелял в тебя?
— Да. Но ты мазила.
Они вдруг встречаются взглядами, как-то совершенно одинаково, криво, улыбаются, и Олег возвращается к его руке. Сережа шипит, когда его пальцы с нажимом проходятся по порезу, распределяя порцию мази, но не дергается и не пытается отнять руку.
— Сколько людей ты убил?
— Нисколько, — пожимает плечами Олег и поясняет: — Мы же договорились на минимум жертв среди гражданских. Семеро в больнице, двое в стабильно тяжелом состоянии. Плюс я убрал наемников Хольта и пару-тройку ментов, но они не в счет.
Сережа сглатывает.
— Я теперь… твой заложник? — на языке крутится "пленник", но оно звучит еще более киношно и неправдоподобно.
— Да. По крайней мере, пока. Все, Серый, достаточно.
Сережа прикрывает на секунду глаза, чувствуя, что его вот-вот накроет истерикой.
— Где мы?
— Достаточно.
— Олег, я имею право хотя бы…
Олег опускает раскрытую ладонь на стол, даже не хлопает, просто кладет, но Сережу вдруг продирает до костей от его взгляда, опасного и пронзительного. Сережа глядит в ответ, как завороженный.
— Сейчас ты выслушаешь меня очень внимательно, — говорит Олег тихо, но строго, и на мгновение Сереже кажется, что, если он сейчас возразит, Олег его ударит. — Один раз я уже пошел у тебя на поводу, теперь мы играем по моим правилам. И если я говорю "достаточно", это значит "достаточно". Говорю тебе что-то сделать, ты делаешь. Говорю заткнуться, ты затыкаешься, говорю лечь на пол и завести руки за голову, ты ложишься на пол и заводишь руки за голову. Посчитаю необходимым держать тебя в смирительной рубашке двадцать четыре на семь, ты не сопротивляешь, не канючишь и не торгуешься. Это ясно?
Олег выжидательно смотрит, и Сережа смотрит тоже. Он все-таки ревет, оно рождается внутри, уродливое и неудержимое, пока почти беззвучное.
— Говори.
— Ясно, — выдыхает Сережа.
Олег возвращается к его запястью, завязывает первый узелок. Сейчас он закончит, упакует Сережу обратно в рубашку, заткнет ему рот, и Сережа проведет так несколько часов. Или дней. Или всю жизнь. Сережа опускает голову и, чтобы хоть как-то себя занять, чтобы не разрыдаться перед этим Олегом в голос, выстукивает указательным и средним пальцами свободной руки по столешнице: по-жа-луй-ста.
Морзянкой, как когда им было двенадцать и в воспиталках затесалась совершенно бешеная Тамар Степанна — она прилетала и чуть не сносила дверь с петель даже на шепот после заветного отбоя, ходили слухи о шпионской прослушке и даже ее сверхспособностях. Они с Олегом тогда за неделю выучили морзянку и разговаривали ночи напролет, отстукивая слова пальцами по раскрытым ладоням друг друга.
В этом воспоминании Сережа уверен чуточку больше, чем на все сто процентов.
Олег напряженно замирает, глядя на его пальцы, но Сережа продолжает: правила так не делать не было. Наконец Олег завязывает второй узелок, прячет его под край бинта, длинно выдыхает, говорит:
— Ладно, последний. Будем считать, что за находчивость, — после чего смотрит на Сережу, и Сережа на секунду видит в нем отражение собственной смертельной усталости.
— Ты сказал "по крайней мере, пока". А дальше?
От мысли, что он проведет всю жизнь вот так, в смирительной рубашке, мутит. Но, может, это не худший вариант. Так он хотя бы никому больше не причинит вреда. И будет знать, что Олег жив. Может, Олег найдет ему хорошую клинику и будет время от времени навещать.
Олег не берет его руки в свои, как Сереже бы хотелось, но мажет подушечкой большого пальца вдоль краешка бинта, на секунду задерживая прикосновение. Говорит, чуть дернув углом губ:
— А дальше — посмотрим.
Когда он достает наручники, Сережа, не дожидаясь приказа, сам протягивает ему руки.
Конец