Work Text:
Первые два раза он не решился войти.
Подошёл, потоптался возле потертой двери, взялся за холодную ручку. Вздрогнул, развернулся и зашагал по лестнице вниз. Споткнулся на выходе.
На третий раз настойчивый голос Мэри в голове повторил: Ремус, надо забрать вещи. Ремус, надо заплатить за квартиру. Надо перестать столько пить. Надо, надо, надо— Мэри много чего говорила. Все-таки было очень глупо, что он отказался взять её с собой. Набрав воздуха в грудь, Ремус переступил с ноги на ногу, повернул ключ дважды по часовой. Дверь с омерзительным ржавым стоном отворилась, и он шагнул прямо в солнечный прямоугольник на полу узенького коридора. Повернулся направо — повесить пальто и шарф. Ключи — на крючок пониже. Не смотреть в зеркало. Надо начать с кухни, подумал Ремус, во всяком случае, там не так уж много вещей.
На кухне умирающе мигала лампочка. Странно, наверно забыл выключить — тогда. Много ли за три недели ушло электричества? Все-таки глупо было выбирать маггловскую квартиру, говорил ведь Си… Мотнув головой, Ремус кинул на пол сумку. Разумнее было бы применить магию, чтобы сбросить все пожитки разом и поскорее покинуть это место, но зачем-то он взял со стола забытую кружку, покрутил. Фаянс холодил без того замерзшие на ноябрьском ветру руки. Кружка была странная — несуразная, цветастая, со сколом на ободке. Сириус почему-то обожал её и вечно оставлял в кофейно-чайных разводах, так что изнутри она покрылась несмываемым налетом. Ремус помедлил, раздумывая. Наконец, бросил кружку в урну под мойкой, остальную посуду сгреб в сумку, выдохнул. Затем методично перебрал полупустые шкафы и холодильник (ничего удивительного, подумал Ремус, в последнее время они нечасто бывали дома). Кажется, получалось обойтись без Мэри, и это придавало уверенности.
Покончив наконец с кухней, Ремус вошёл в комнату, служившую когда-то и гостиной и спальней. Обвел взглядом и пересчитал: клетчатый диван с двумя подушками безумной расцветки, столик с забытой книгой (кофейное пятно на странице), раздвинутые занавески, с одной стороны отвалившиеся от карниза, скомканные брюки на спинке стула, запрятанная в угол гитара, за ней какая-то запчасть от мотоцикла. Он втянул носом воздух, поморщился. В духоте и пыли знакомый запах никуда не исчез — или просто волк чуял его, как и всегда. Ремус открыл шкаф, вытащил свитера и рубашки. Запах усилился. Наверно, опять он таскал его футболки, пока его не было. Ремус аккуратно, шов ко шву, сложил одежду, провел пальцами по мягкости темно-зелёного свитера — его подарок на последнее Рождество. Отряхнул пыль с книжной полки, — давно у него не было времени на чтение — сложил в две ровные стопки свое нехитрое богатство, уменьшил и отправил в сумку. Вот и всё, подумал Ремус. Всё, что у него осталось, потому что больше ничего ему и не принадлежало никогда — пара чашек, тряпок и книжек. Ещё угол дивана, в котором он любил сидеть, поджав ноги и поглядывая на него — на Сириуса. Окно, которое нараспашку открывал по утрам, впуская в комнату свежесть и недовольные возгласы Сириуса, кутающегося в одеяло. Стол, за которым он писал отчёты Ордену, повернувшись к Сириусу спиной. Над столом — по-маггловски приколотые на кнопки колдографии.
Ремус зажмурился, опустился на пол, привалился спиной к дивану. Надо было позвать Мэри, она умнее и сильнее его, у неё хватило бы духу выбросить всё лишнее и сделать всё необходимое.
На тумбе стоял виниловый проигрыватель, и Ремус наощупь завел оставленную пластинку. Вздрогнул от громкости. «And once there were sun birds to soar with, — издевательски отозвался голос Боуи, — and once I could never be down»¹. Ремус откинулся назад, механически выстукивая пальцами ироничный, торопящийся, почти танцевальный ритм.
Ремус прикрыл глаза, и вдруг ему впервые за это время подумалось: как странно, что их квартиру не перевернули вверх дном. Как странно, что сюда не сунулся ни один аврор, ни одна крыса из «Пророка», ни кто-то из Министерства. Как странно, что все молниеносно поверили в то, что случилось. Поверил ли он — сам до сих пор не понял. Ремус поджал колени. Он бы знал, он бы почуял неладное, если бы Сириус оставил что-то важное в квартире, он бы нашёл, в конце концов. Но ничего не было. Он представил, как в крошечную комнату вваливается толпа авроров, перетряхивает шкафы и постельное белье, разглядывает колдографии над столом, затаптывает пол, и кто-то грязными руками разворачивает их письма, оставляя на них жирные липкие следы. Нет, они ничего бы не нашли. Тогда — как?..
Ремус крепко зажмурился и открыл глаза. Поднялся, выпрямился, снял с винила иглу. Педантично собрал пластинки — все до одной, вытащил из-за угла гитару, сложил в коробку письма. Поправил занавески, закрыл книгу с кофейным пятном на странице. Возле стола остановился, задержал взгляд на черно-белых карточках. Вот Джеймс заливисто смеётся, откидывает назад голову, рука Лили в его волосах — безбашенные, счастливые до умопомрачения. Питер, случайно попавший в кадр, застенчиво щурится. Вот Лили держит на руках Гарри — ему здесь едва ли месяц — Ремусу приходила в голову странная ассоциация с маггловской Мадонной. Когда-то они — смешно сказать — вместе с Лили ходили на маггловедение. Вот Джеймс кружит её в танце посреди поттеровской гостиной, и через монохромную дымку — Ремус точно помнил тот день — золотистый солнечный свет заливает их из окна.
Это было до одури неправильно, нелогично и нелепо. Джеймс, Лили и Питер не могли существовать только здесь, в этих случайно сделанных снимках. И он сам, счастливый и умиротворенный, тоже не должен был никогда существовать, но почему-то смотрел на себя самого с очередной колдографии, улыбался, то и дело поворачиваясь куда-то в сторону от камеры, где Сириус пил свой отвратительный кофе с тремя ложками сахара из аляпистой кружки со сколом. Ремуса замутило, и он отшатнулся, снова зажмурил глаза. В один момент ему стало тошно от того, что даже вслепую он точно мог найти и описать все те колдографии, которые следовало бы теперь сжечь.
Наконец он перевёл дыхание и чуть подрагивающими руками один за одним открепил снимки, сложил их в аккуратную стопку, не в силах больше думать. Уменьшил все свои пожитки, отправил в сумку. Дёрнул за ручку — подъемно. Вот, кажется, и всё. Ремус шагнул к дверям и огляделся: клетчатый диван, столик и карниз остались на месте, но комната выглядела опустевшей, почти стерильной. Никаких следов его странной жизни. Никаких следов Сириуса — даже неопознанную мотоциклетную запчасть он задвинул подальше за угол, не зная, что с ней делать.
Ремус вышел в коридор, погасил свет, снял с крючка пальто. Не успел вовремя отвернуться от зеркала, зацепился взглядом за щетину и два новых глубоких шрама, ещё алеющих на бледном лице. Натянул шарф повыше. Солнечного прямоугольника на полу больше не было — Ремус потерял счёт времени, и, кажется, давно уже стемнело. Взялся за холодную ручку. Вздрогнул, шагнул на кухню и, не раздумывая, вынул из урны нелепую кружку с чайно-кофейным налетом — треснула. Убрал её в сумку и вышел из квартиры, дважды щелкнув ключом в замке.
Ремус спустился по лестнице, споткнувшись на последней ступеньке, и вышел в ноябрьскую промозглую сырость. Пальцы мгновенно задревенели, но он только сильнее вцепился в сумку побледневшей рукой. Ветер усилился, закружил по треснувшему асфальту листья. Ремус подумал: нет, ничего.
Ничего не осталось.