Chapter Text
Some people for us are bigger than other people.
2 декабря (пятница)
«Ты завтра в Питере?»
Это было два дня назад. В среду. Потом был четверг, а сегодня уже…
— Пятница, черт ее возьми, — закричали за спиной. — Завтра хочешь себе выходной?
Тот, на кого кричали, выходной явно хотел. В студии, переделанной под бар, засуетились: ярче зажгли свет, задвигали стулья, по полу потащили провода.
— Арсений и Катя у бара, — скомандовал тот же голос. — У всех пять минут.
Из зеркала смотрели недовольно. Чужое лицо, притворяющееся своим. Наверное, все дело в одежде — обычно он не носил ни рубашек, ни пиджаков, а на съемки их всегда одевали под вкусы зрителей, ведь серьезно одетым дяденькам не пристало шутить глупые шутки. Таким дяденькам пристало сниматься в кино. Чем Арсений, собственно, прямо сейчас и занимался.
Он поправил рубашку — воротник ему на две пуговицы расстегнули и сказали не трогать, но он все равно поправил; одернул пиджак — весь несуразный, длинный спереди, рукава короткие; по привычке хотел пригладить и волосы — но они единственные лежали как надо, каждый на своем месте. Удивительно. Больше поправлять было нечего, хоть и хотелось немного расправить лицо.
Просто вошел в роль. Какое ему дело до три дня не прочитанного сообщения. Серьезно одетые дяденьки, которые снимаются в кино, вообще не обращают внимания, читают ли их сообщения. Они по восемь часов заняты съемками.
То есть по двенадцать. Четыре часа у бара, три на улице — все в том же перекошенном пиджаке, но час из них хотя бы в машине, а потом еще бессчетные часы между: у камер есть колесики, но почему-то быстрее от этого никто их не двигает. Время — ближе к одиннадцати, но все еще десять. Арсений — на диване, режиссер бегло смотрит отснятое и пока что не говорил идти. В телефоне — уведомления, но не те, которые интересно было бы прочитать.
Рядом аккуратно сели. Так аккуратно, что скрипучий кожаный диван даже не подумал вздохнуть. Арсений поднял голову: Анечка. Все вокруг целый день ее так и звали: Анечка, ты в кадре; поправьте грим Анечке; Анечка, будешь кофе? Арсений на нее посмотрел — белокурая в волосах, в плечах тонкая, вся немного будто бы заостренная, такая, что каждому, кто постарше, наверняка хочется накормить. И, конечно же, очень юная. Ну какая тут Аня и тем более Анна. Конечно же, только Анечка.
— Все собирались на ужин, — почему-то шепотом сказала Анечка. — Я страшно проголодалась. А ты?
— Больше разве не собираются? — усмехнулся Арсений.
Анечка сразу же тоже заулыбалась и придвинулась ближе, все так же бесшумно. Щеки и кончик острого носа у нее покраснели, но голос звучал уверенно:
— Слишком поздно уже. Все, кто хотел, отказались. А я уже забронировала ресторан.
Анечка. Арсений еще раз на нее посмотрел, на этот раз внимательнее: губы румяные, подкрашенные, ногти коротенькие и черные — он бы и не заметил, но она как раз прикусывала тот, что на большом пальце, — а глаза… ну вот те самые. Сколько раз он такие видел. Широкие, даже предвкушающие, которые все, что нужно, уже для себя придумали, и за Арсением оставалось всего лишь слово. То, которое «да», либо на него похожее. Другого такие глаза не ждали.
Арсений привык, на него так и правда смотрели часто. Он об этом даже много не думал, пока Антон как-то раз, на одной из московских вечеринок, насмотревшись на вившихся рядом с Арсением таких же Анечек, Леночек и Катюш, не сказал:
«Ты как банка меда, которую разбили».
«И что это значит?» — не понял Арсений.
«Никто не может пройти мимо, чтобы не прилипнуть. — Арсений ему, скорее всего, ничего не ответил. Может быть, насмешливо поднял брови. Тогда Антон добавил: — Они налетают на тебя роем, как пчелы. Скажешь, не замечал?»
«А что здесь плохого? — вот что ответил Арсений. — Спасибо, что не шмели».
Ревновал Антон или завидовал, а может, был просто прав — Арсений не брался решать. Но вот перед ним сидела очередная Анечка, которая слабыми крылышками вляпалась в медовую лужу.
— Ты куда-то торопишься? — спросила она. — А то мне так неловко всегда в ресторанах одной.
Это была та же вечеринка, после которой Антон прижимал его к очередной стене — сколько их, таких стен, уже было? Арсений как мог попытался вспомнить, но праздники и диджеи, пчелы и Анечки, пирамиды из коктейльных бокалов и пиццы в картонных коробках — за эти годы все вечеринки сплавились в одну долгую ночь с неприятным похмельем, которое даже с пробежкой проходит только к ужину.
Да и какая разница, помнил ли он вечеринки, если на каждой из них был Антон. Руки у него тяжелые, крепкие. Твердые. Это сразу заметно, когда такие руки ложатся на плечи. Делают они это всегда решительно, им на все немного плевать: больно ли спиной и затылком биться о стену? Больно. Больно ли, когда локти прижимают к стене и подтягивают вверх? Нет, если не прижимать к стене бедра. Нет, если выгнуться. Больно ли, когда коленом ноги раздвигают в стороны, а все такие же твердые руки вдавливают в стену уже запястья? Нет, не больно.
А если не больно, то… хорошо?
Арсений сглотнул, так и не вспомнив, что это была за вечеринка. В животе тем временем вовсю орудовала уже другая рука, незнакомая и чужая. Длинными и тонкими металлическими пальцами она копалась во внутренностях и с места на место перекладывала все органы: почки, одну и вторую, в сторону; печень — отбросить к черту; желудок стальной хваткой сжать, как резиновый мячик.
Арсений за орудующей внутри рукой едва успевал дышать, все еще вспоминая, как Антон, добравшись наконец до запястий, смотрит прямо в глаза и с каждым вздохом клонится ближе. А еще дышит прерывисто. Тяжело. Антон никогда не смотрел так, как Анечки, и никогда не делал этого снизу вверх. Антон…
— Арсений? — Колена коснулась ладонь. Анечка обеспокоенно заглядывала ему в глаза. — Все в порядке? Здесь жарковато, да?
Твердые руки на запястьях разжались, вместе с ними с желудком перестали играться и железные пальцы.
— Нет, это от голода, — сказал он, немного перестаравшись с улыбкой. Анечка тут же опять заалела кончиком носа. — Так что там за ресторан?
Такси везло их без пробок, но зато собирало все светофоры. Будто таксист намеренно хотел послушать их неловкую светскую болтовню. Хотя болтала все больше Анечка, а Арсений чаще, чем что-то говорил, просто кивал и воспитанно улыбался.
— Ты бы хотел жить на Петроградке? — Посмотреть за окно, сделать вид, что задумался, и пожать плечами. — Я вот не слишком. Тут сейчас самый центр, столько разных мест. Но для меня очень каменно. — Согласно улыбнуться, кивнуть. Говори дальше, Анечка. — Я вообще выросла на севере, у меня центр не вызывает ностальгии. А ты где? — Тоже на севере. — Ух ты! Я на Пионерской, а ты на какой? — А я в Омске. — А я почему-то решила, что ты тоже из Питера. — Улыбнуться, покачать головой. — Ну, ты просто похож. А какой тебе район нравится? — Мне все нравятся. — Нет, ну какой? — Каменноостровский. — Так это же Петроградская. — Ну ведь «жить» и «нравиться» — разные вещи. — Наверное, разные. — Посмотреть на очередной красный светофор. — Мне здесь, наверное, тоже нравится, но все-таки жить я бы не…
Анечка болтала. Телефон в кармане дернулся. Время точно уже одиннадцать. Уведомления — на паре чатов, но только в одном станут писать на ночь глядя.
И что он там мог ответить?
«В Москве уже».
Кто бы сомневался. Зачем вообще отвечать спустя три дня, когда понятно, почему не ответил сразу? Чтобы что, Антон? Чтобы что.
— …новили. Выходим?
Арсений оторвался от телефона, растерянно оглядываясь. Анечка держала его за рукав пальто и о чем-то спрашивала, но почему-то первое, куда он посмотрел, было отражение глаз таксиста в зеркале заднего вида. Таксист разочарованно покачал головой.
— Приехали? — уточнил Арсений у Анечки.
— Приехали, — подтвердила она. — Очень быстро, правда? Я и сама не заметила.
Поднимались они на лифте. Свет в ресторане был приглушен и играла музыка — довольно громко, чтобы нельзя было расслышать, на какое по счету свидание пришла каждая из пар за круглыми столиками, но не настолько, чтобы приходилось повышать голос. Эти столики по просторному залу были расставлены явно умелой рукой: не далеко и не близко; так, чтобы чувствовать себя в центре событий, но даже при полной посадке не суметь ненароком заглянуть соседям в тарелки.
Арсений без интереса посмотрел в меню. Названия подсказывали, что ресторан итальянский, но это не вызвало ни разочарования, ни голода. В желудке пусто тянуло, как бывает, когда не ел с самого утра, вот только переломный момент давно прошел — есть не хотелось. Он отложил меню в сторону и взялся за коктейльную карту.
— Жаль, у них не было мест у окна, — сказала Анечка, которая пристроилась рядом: их посадили в центр зала за единственный стол с диваном. — Ты выбрал, что будешь?
Арсений выбрал — первый попавшийся на глаза коктейль, в котором ром смешали с хересом и не дай бог хоть чем-нибудь подсластили.
— Совершенно потерялся в этих названиях, — соврал он, подальше от себя отодвигая меню и поворачиваясь к Анечке: — Ты здесь уже была?
Не ожидавшая такого внимания, она на секунду растерялась, глазами заблудившись где-то у его подбородка, но почти сразу же собралась. Все-таки не зря она выучилась на актрису.
— Одно из моих любимых мест.
— Тогда мой ужин в твоих руках, — улыбнулся Арсений.
Не просто улыбнулся, он даже наклонился к ней ближе. Он даже почти ее коснулся.
— Хочешь, чтобы я что-то тебе заказала? — спросила Анечка слабым голосом.
— На твой вкус.
Он не отворачивался, ждал, когда она отведет взгляд первой. Анечка сдалась почти сразу — пробормотала, что ей предстоит важный выбор, и спряталась за меню.
Она ничего из этого, конечно, не заслужила. Арсения флиртовать нигде не учили, не рассказывали, как заставить женщину решить, что она тебе интересна. Ему это умение далось само, вместе со всеми шутками, светскими беседами и неожиданными вопросами.
Он рассматривал сосредоточенные брови и тоненький нос, который Анечка, выбирая для него блюдо, то и дело хмурила. Может, стоило попробовать притвориться? Обмануть железную руку в желудке, сделать вид, что и правда заинтересовался? Вдруг потом как-нибудь само все бы и получилось? Тогда на еще одном чате можно было бы с легкостью заглушить уведомления. А то что-то их развелось слишком много.
Арсений отвлекся. Незаметно для себя соскользнул с нахмуренного носа, пробежался глазами по ресторану, пересчитал пары за столиками, постарался рассмотреть, что же там за окном, о чем так жалела Анечка, но с их дивана ничего не было видно, кроме дома напротив.
Подошел официант. Анечка, прикрывшись меню, шепотом передала ему заказ; Арсений попросил свой коктейль.
Принесли его почти сразу. Первый глоток на пустой желудок проглотился крепко и еще недолго жегся в пищеводе. От удовольствия пришлось даже прикрыть глаза, а затем тут же отпить еще раз.
— Так, значит, ты здесь не в первый раз? — спросил он, опять поворачиваясь к Анечке.
— Хорошее ведь место? — просияла она.
— Откуда мне знать, — пожал плечами Арсений. — Еды пока нет, а кто делает выводы по напиткам.
— А ты разве не умеешь определять еще до заказа? — засмеялась Анечка. — Сейчас к тому же очень легко понять, какой ресторан хороший, а какой так, — она скривилась, — забегаловка.
— Сейчас?
— Перед Новым годом.
— Декабрь только начался.
— Да, но все ведь уже украсили. Смотри. — Она указала за его плечо, и Арсений обернулся. — Здесь все углы в еловых ветках. Настоящих. Хорошие рестораны никогда не захотят, чтобы гости смотрели на мишуру и пластик. — Барная стойка и правда была обита живой елью. Бармен, заметив взгляд Арсения, приложил руку к груди и коротко кивнул. — А у входа стоит елка, — продолжала Анечка. — Тоже настоящая. И никаких шариков, даже стеклянных. Шарики уже никому не нравятся.
Арсений кивнул бармену и повернулся к елке у двери: и правда никаких шариков. Анечка продолжила болтать. После еловых веток и елок она рассказала Арсению о Новом годе — у нее были планы с друзьями; когда принесли тарелки, объяснила, что заказала, — Арсений получил поркетту с яблоком и предложение разделить пиццу; поделилась другими любимыми ресторанами: в одном готовили по-тайски, а во втором — русские блюда на новый лад; поговорила с ним о Москве — Анечке Москва нравилась, но перебраться насовсем она пока что бы не хотела.
Анечка улыбалась, смешно тянула сыр в пицце, о чем-то даже шутила. Анечка не флиртовала с ним слишком откровенно, полагаясь на свой острый нос, светлые волосы, каштановые глаза и умение без причины развлечь. Анечка была замечательной. Хорошенькой и простой.
Вот только Арсений, который после веток и елок сразу на новогодних планах отвлекся и пил уже не ром с хересом, а подтаявший лед, никак не мог этого оценить. Анечка все болтала, а он еще раз пересчитал пары в ресторане. Опять выглянул за окно. Посмотрел на еловые ветки — и правда живые, — без интереса разворошил вилкой свиной рулет.
Попробовать притвориться?
Он попытался. Рассматривал и глаза, и губы, честно старался слушать. Он сел ближе, смог даже Анечку приобнять, а потом попробовал нащупать в желудке железную руку. Но рука бесследно исчезла, как не было. Может, насовсем. Тогда Арсений окончательно перестал слушать, по привычке сохранив выражение легкой заинтересованности.
— Антон, — внезапно сказала Анечка.
— Что? — переспросил Арсений, отвлекшись от фасада за окном.
— Ну, Шастун, — повторила она. — У вас же с ним много проектов? Его хорошо знает Катя, а мы с ней были на вечеринке, где он тоже был. Не думаю, что он меня запомнил, — сморщила она носик, — там был стол с покером. Но он сам по себе такой заметный, в любой комнате видно. Я тогда только его и знала, а теперь вот с тобой познакомились.
Рука издевательски ткнула холодным пальцем под одно из ребер.
— Тесный мир, — ответил Арсений.
Анечка кивнула и продолжила весело болтать. Арсений опять отвлекся.
Из него бы вышел отличный стендапер.
Похлопайте те, кто хоть раз был с хорошенькой девушкой на свидании.
(Все хлопают.)
Ого, как вас много. А что же тогда вы сегодня пришли одни?
(Пауза для смеха.)
А похлопайте только те, кто был с хорошенькой девушкой на свидании, но никак не мог перестать думать о работе.
(Пара человек хлопают.)
А теперь те, кто ни слова на этом свидании не слышал, потому что, пока хорошенькая девушка говорила, ваш друг и коллега на каждое ее слово все крепче вжимал вас в стену.
(Не сразу, но за дальним столом у бара слышатся хлопки.)
Надо же, у кого-то и правда такое было? Давайте тогда вместе еще раз похлопаем.
(Хлопают вдвоем.)
А теперь представьте, сидите вы в ресторане…
Из него бы вышел отвратительный стендапер.
Дверь такси закрылась почти нежно — Арсений отлично умел не хлопать дверьми чужих машин. Анечка прижалась носом к стеклу, видимо, напоследок хотела помахать или посмотреть, в какую сторону он пойдет, но на светофоре оставалась всего пара секунд зеленого, поэтому таксист тут же сорвался с места и увез ее c собой.
Город уже приготовился засыпать. Прохожие давно разбрелись по домам, светофор менял цвета, развлекая пустую дорогу, и даже ресторан на пятом этаже с улицы казался просто квартирой, в которой вот-вот погасят свет и лягут спать.
Арсений пошел в ту же сторону, куда Анечку увезло такси. Завтра ждал еще один съемочный день, а утром нельзя было пропустить пробежку, но перед сном, после долгого дня, душного ресторана и со сладким привкусом хереса в голове и на языке, было просто необходимо хотя бы немного пройтись. К тому же ему нечасто случалось оказаться пешком в ночном городе, а сейчас именно такой, пустой и притихший, город так и подталкивал к прогулке.
В желудке от голода пусто ныло, а за вечер было обидно. Наверняка, сидя сейчас на заднем сиденье такси, и сама Анечка чувствовала нечто похожее — ту недосказанность и досаду, когда со стороны к их ужину не к чему было бы даже придраться, но оба понимали, что удачные свидания проходят совсем по-другому. Вот только если Анечка гадала, когда именно все пошло не так, или даже искала причину в себе — «Слишком много болтала? Показалась слишком настойчивой? А может, в чем-то самую капельку некрасивой?», — Арсений знал наверняка: дело было не в ней.
Об Анечке он забыл, стоило за ней захлопнуться двери такси, или даже раньше, уже когда помогал ей надеть пальто. Анечки будто и не было, а от ужина осталось только имя, которое так случайно, так между делом, так безразлично к тому, что оно, это имя, может сделать с собеседником, бросили в него камнем.
Ночью дороги можно было переходить напрямик, не ждать светофоров. Арсений так и не свернул с проспекта, шел прямо и помнил, что наверняка уткнется в мост. Справа промелькнул сквер, откуда со своего постамента снисходительно смотрел Добролюбов. Удивительно, он не выглядел даже замерзшим, поза у него была прогулочная, почти как у Арсения, а в руке книга. Арсений посмотрел на Добролюбова в ответ, но так и не вспомнил, чем тот заслужил себе памятник — судя по книге, что-то наверняка делал со словом, но из памяти ускользало, были ли это стихи, журналистика или рассказы, поэтому он просто пошел дальше, а Добролюбов остался стоять.
Что, если бы вместо Анечки был Антон?
Антон бы никогда не стал Арсению ничего выбирать в меню. Сказал бы: «Нет уж, Арс, я на такое не поведусь. Закажу тебе рыбу и буду потом виноват».
И был бы прав.
Антон бы тоже хмурился и морщился, когда читал итальянские названия, но совсем по другому поводу. Антон говорит на языке оливье, борща и отбивных и привык узнавать лишь два итальянских слова — болоньезе и карбонара. Антону к черту не сдались все эти поркетты, пармы, тартары, ризотто и паппарделле.
Антон непременно прошептал бы Арсению на ухо «паппарделле», а Арсений, которого такие шутки со школы не веселят, покрепче зажал бы зубы, чтобы смешка не заметил официант.
У Антона была бы не прическа, а черт-те что, а еще он наверняка пришел бы в кепке, поверх которой напялил бы еще и капюшон. Но в приличных местах нельзя в головных уборах, поэтому с макушки было бы примято, на затылке и у ушей все завилось, а посередине обязательно осталась бы эта отчего-то распрямившаяся прядка, будто корова собирала его на свидание и приладила ее языком.
Свидание. Такое, на котором Арсению хотелось бы побывать. Он себя знает, он бы по-страшному флиртовал. А вот Антон флиртовать не умеет, поэтому Антон бы страшно терялся, смущался, на одном месте ерзал, забывал есть свои паппарделле и только и делал, что пытался отвести взгляд, но Арсений — разбитая банка меда. На этом свидании он бы не позволил Антону пройти мимо и не прилипнуть.
Еще бы Арсений болтал. Антон по природе своей не такой уж болтун, он научился словами разряжать обстановку, занимать неловкие паузы — но сам по себе больше любит спрашивать, чем отвечать. У Арсения же нет никакой природы, он неопределимой масти зверюшка — ему и болтать, и слушать с каждым по-разному нравится и не нравится; если бы Арсений знал, чего вообще хочет, наверняка сам бы от себя сразу же заскучал.
На этом свидании Арсений бы болтал. О мелочах и по мелочи: обсудить из меню каждое дурацкое слово; показать на бармена, на которого стоит посмотреть, как он тут же, как болванчик, кивает; обязательно упомянуть корову, которая прилизала прическу Антона; рассказать, что такое херес и откуда он узнал это слово. Ему было восемь, и он ничего не знал о хересе, но в одной книге так вкусно его пили, что на новогоднем застолье вместо компота он попросил налить ему наконец-то хересу. Все смеялись, и только бабушка еще несколько лет, вспоминая эту историю, ахала и хваталась за сердце.
Они сидели бы в этом ресторане до тех пор, пока болванчик-бармен вместо того, чтобы кивнуть, не стал как будто невзначай указывать им на дверь. Тогда бы они на лифте спустились на улицу, но никто никого не стал бы сажать в такси. Арсению все равно хотелось бы прогуляться, и вместе они бы пошли по тому же проспекту: мимо светофоров, Добролюбова и до моста. И железная рука, хрустя суставами, каждый раз лениво бы в животе шевелилась, стоило Антону посмотреть дольше, чем обычно на нас смотрят друзья и коллеги.
Наконец-то показался мост, а ветер рядом с рекой стал сильнее. Он оглаживал стадион и мокрым полотенцем оборачивался вокруг шеи, пока Арсений замер на переходе с телефоном в руке. Переходить на другой берег он не планировал — широкий и пустой, мост тянулся через всю реку и упирался в неприятный подземный переход.
Арсений только и хотел, что вызвать такси, но замерзшие пальцы нажали все неверные кнопки, и вот перед ним на диване на своем идиотском стриме в каком-то совершенно нелепом пестром футбольном джерси сидел Антон.
Сидел прямо сейчас и вслух читал комментарии.
Арсений не знал, что вообще пытается увидеть. Комментарии все были об одном и том же — благодарности и футбол, а Антон был ожидаемо встрепанным: вряд ли на эти стримы их собирали гримеры. Да и джерси было точно не из костюмерного шкафа.
Телефон моргнул батарейкой, будто поторапливал: еще пара минут — и ты по морозу так и пойдешь пешком.
Арсений перехватил его согретой в кармане рукой, последний раз посмотрел на нелепое джерси и вызвал такси.