Chapter Text
если хоть раз тебя сажали в клетку, ты будешь знать это чувство.
как будто падаешь, и падаешь так ужасно долго, что с каждым вздохом переживаешь смерть.
и он знал это чувство. он знал все клетки, все прутья, весь металл — треск заклинания, которое сделано только для того, чтобы впитывать звук.
это место...
щёки болят из-за долгого смеха. мысли крошатся с плесневелого потолка — всё это так выразительно, бьёт наотмашь, когда ты блэк, и кровь твоя сгущена вековым безумием.
ты падаешь так ужасно долго, и ты должен умереть.
никаких чар на замкé. только хорошая еда. и никаких, никаких звуков — ты должен, должен, должен начать двигаться, бросаться на стены, избивать себя, ты должен окуклиться в ненависти, апатии, в своей вони, и грязи, и рвоте, и моче, и, в конце концов, умереть.
слышишь?
ты должен у-ме-реть.
как и все они.
на запястьях и щиколотках так много царапин. звук мятого хвороста — скрежет грязными ногтями по коже, по костям, — этот звук поглощается стенами, и ты сгибаешься, ты сворачиваешься в клубок, чтобы услышать его, обнаружиться живым. строение из локтей-коленей скрипит, как обветшалая хижина.
и горло болит. очень.
но ты же слышишь? никаких звуков, кроме щёлканья зубов, и стены упиваются им;
у
стены пропитаны твоей глупостью, и однажды они начинают смеяться твоим смехом,
ме
и однажды они начинают смотреть твоими глазами на всю свою грязь, и рвоту, и мочу, в которых ты должен стать трупом,
реть
и однажды они крадут твои воспоминания.
их не существует — не в твоей голове
ни того, как регулус пробирается сквозь заросли сада, следуя за ним так упрямо, что воздух дрожит;
ни того, как улыбка превращает лицо джеймса в сплошные вспышки восторга, когда лили обнимает его;
ни того, как морщинки у глаз юфимии заставляют её глаза сиять так радостно — из-за него;
ни того, как чувствуется раннее зимнее утро, когда он завернут в одеяло и чужие руки и ноги, и только хочется вжаться в чужие ребра, и снова уснуть.
есть только хорошая еда, бредовые сны, запах немытого тела. а тебя —
нет,
тебя не существует.
улыбки стен путают твою глупую голову, и стены скалятся, стены хмурятся, стены стонут; стены делают, сумасшедшие — туки-тук, туки-тук.
тебя поймали и съели, а расцарапанные кости поставили в будущую смерть — кирпичом на кирпич.
слышишь? стук.
стены снова взрываются смехом. воспоминание о том, как они устроили цветочный салют, сжёвывает щербатыми башнями.
звонок в телефонной будке, в трубке шорох рыжих волос, пластик трещит, отчего-то тёплый. звук на вкус — сигареты.
дрожь мотоцикла под бёдрами, и этот совсем ненужный рёв, и весь этот пот, который был пролит, чтобы заставить ужиться магию и механизм. запах машинного масла такой густой, что оседает на языке.
он хвалит его за проделанную работу, а сам ничего, ни-че-го не понимает в мотоциклах, и он выторговывает поцелуй.
а ты — ты ничего не слышишь.
Твоей головой пробит асфальт на маггловской улице, где в таинстве фонарей и далёких сирен совершался поцелуй, и шла война, и они украли у неё только мгновения.
мысли не приживаются, и башни скалятся, оскаливая твой рот. щели-губы пропускают неуютные сквозняки, принесённые поцелуями смерти.
оттуда, куда они отправились
(где не будет всего прокажённого,
трясущегося,
жалкого.)
они, ох
(и свист
и рёв
и клёкот лёгких),
так далеко, и так невозможно молоды.
а стены скалятся, и стены клацают щербатой пустотой, высвистывая
то, что щели-губы упустили. все поцелуи, улыбки, сказки. они ничего не подарят их мальчику, и они не подарят их жизнь словами, не сделают ничего для него одного, такого маленького и такого прекрасного, пахнущего лили так сильно и так чисто, и пахнущего смертью, как они.
ты помнишь?
стены скалятся, щурятся, клокочут, превращают мысли в этот пот, эту кровь, эту грязь, покрывают плесенью твои кости.
и ты слышишь вой.
и не спишь.