Chapter Text
Утром тридцать первого июля Гарри тихо позавтракал позавчерашним рагу. На вкус оно было почти сносным, но, как всегда, излишек перца и чеснока не мог перекрыть то, насколько пресной была еда Петунии. Он вымыл посуду, вытер ее насухо и положил на место, практически не оставляя следов.
У них была своя маленькая традиция в этот день. Гарри притворялся, что его не существует, и взамен мог слышать причитая Дурслей только издалека. Во всем есть плюсы, на самом деле. Когда Вернон говорил о том, какой он ублюдок, Гарри меньше всего хотел быть рядом, большое спасибо. Вернон выплевывает слишком много слюны, когда злится, а это был только полдень, и Гарри уже услышал слово ублюдок пять раз.
Ну, может и больше, но ему было все равно. Он думал о том, как под конец дня спустится вниз, и что будет ждать его в холодильнике. Субботний ужин обычно хорош, действительно хорош, к тому же тетя Мардж была в гостях, а значит внимание Дурслей было отведено от него до конца недели.
Так что свой тринадцатый день рождения Гарри провел в комнате совершенно один, и это было не так уж и скучно, да.
Не то чтобы он был отличником, или, упаси бог, все время проводил за учебой. Просто Макгонагалл очень любила давать ему письменные отработки, и Гарри, конечно, ненавидел писать и поначалу совершенно не мог заставить себя читать дольше десяти минут, но, неожиданно, Трансфигурация могла сильно упростить жизнь, если не была про издевательство над животными. И хотя эссе по Трансфигурации все еще было пыткой из формул и взмахов и формул, он почти полюбил писать. Это хорошо занимало голову, когда никто не хотел проводить с ним время, и, к тому же, История магии оказалась очень интересной, — Гермиона доказала это, когда они чуть не подрались, выясняя, что он понимает принципиально ничего из истории собственной страны, Гарри, а ведь сожжение — важная веха в истории гонений на женщин и инакомыслящих сегодня.
Даже если иногда знания Гермионы пугали своей широтой, и он не понимал, что глобально значат слова «гонение» и «инакомыслящий», Гарри все равно любил и скучал — по Гермионе и Истории магии, и немного по тому, как Рон делает вид, что ненавидит Трансфигурацию.
Гарри скучал и чувствовал, как все мысли и знания утекают из головы, пока он часами сидел без движения. Кто мог обвинить его в том, что он таскал у Вернона газеты?
Вообще-то, газеты были ужасные. Три разворота из пяти занимала какая-то чушь из сплетен, строек и реклам, и только на одном из них, если повезет, рассказывалось о новой выставке в Национальной галерее, Уайтчепел или Тейт Модерн. Там всегда была напечатана хотя бы пара цветных картин.
Иногда в газетах кроме сплетен, строек и реклам не было ничего. Иногда к ним прибавлялись другие новости. Например — авиаудар по Багдаду в прошлом месяце. Это было больше по части Гермионы, но Гарри было нечем себя занять, и раньше он никогда не видел, чтобы одна новость съедала больше разворотов, чем сплетни, стройки и реклама. В конце концов, британские волшебники могут сколько угодно делать вид, что мира вокруг не существует, но это не значит, что политика США не влияет на курс фунта и темы в гостиной Дурслей. Если какое-то событие пробивается даже через толстую кожу Вернона, оно действительно что-то да значит.
Но Гермионы не было рядом, и ему не с кем было поговорить ни о Багдаде, ни о том, каким открытием для него оказалась история Ирландии. Поэтому он читал, писал летнее эссе и, как и последние пять дней, тренировался делать палатку из поношенных штанов. Беспалочковая магия была сложной, но лучше спать в дырявой и тесной палатке, чем провести еще месяц в этой комнате, правда? Магия и волшебники могли быть бесполезными (Гермиона сказала как-то: они даже не могут закончить продовольственный кризис!), мерзкими (Гарри сломал пять носов, вывихнул кисть и получил шесть отработок в прошлом году, реагируя на «грязнокровку»), и просто высокомерными (они с Роном намеренно поджигали особо хорошие мантии, и в восьми случаев из одиннадцати не получили ни одной отработки; это была победа), но они не могли по-настоящему ограничить Гарри, когда у него была палочка и друзья.
Так что и газеты Вернона, набитые рекламой осеннего кемпинга, и Трансфигурация оказались очень полезны, да. Гарри обязательно поблагодарит Макгонагалл за отработки.
///
Это был его тринадцатый день рождения, и он просто хотел взять немного еды и уйти, когда все лягут спать. Он скучал по друзьям и (о ужас) по книгам, и он хотел есть больше двух раз в день, и он хотел носить одежду, из-за которой люди не будут кидать на него противные взгляды. Он скучал по реакциям Рона и замечаниям Гермионы, и он хотел обойти с ними Косой переулок, подышать запахами людных улиц, а не пригородным воздухом, загазованным армией машин.
Ни Гермионы, ни Рона не было рядом, когда тетя Мардж решила излить свои обиды на Гарри и его родителей, так что кто будет ругать его за злость? Был поздний вечер, и она была достаточно пьяна, чтобы шлепнуть его по щеке. Даже Петуния замолчала в этот момент, и тетя Мардж начала раздуваться, а Гарри просто подумал, что да, к черту. Они могут искать его, где хотят.
///
Улицы быстро темнели, хотя это не имело никакого значения — его, конечно, никто и не собирался искать.
Грязные кудри были противными, и он постоянно откидывал их с лица, шмыгая. Было странно прохладно — в карманах слишком большой кофты руки отогреть просто не получалось, и ветер продувал сквозь протертые швы подмышек. Он продолжал идти, и идти, и идти, потому что, да, он умел расставлять приоритеты: тепло в доме Дурслей было легко променять на уединение, которое можно почувствовать только в таком мертвом пригороде, как Литтл Уингинг. Люди приезжали сюда со своей скучной работы в Лондоне, чтобы провести скучный ужин со своей скучной семьей. Литтл Уингинг был настолько мертвым, что здесь не было ни единого парка или театра, и дети довольствовались только тремя площадками на весь город. В таких местах не любили никого, даже собственное отражение; люди не заводили питомцев, а компания по отлову отстреливала всех бродячих животных по истечении семи дней.
Поэтому, когда большая собака неуверенно подошла к нему, а потом показала свой пушистый живот, помахивая хвостом, Гарри удивился и посмотрел по сторонам. Вокруг не было ни души. На собаке — псе — не было ошейника, но каким он был дружелюбным!.. Он почувствовал, как улыбка тянет щеки, только спустя несколько минут почесываний. Пес был просто великолепен, и, о, как он довольно бурчал, подставляясь под руки Гарри.
Петуния запрещала трогать кошек мисс Фигг, так что у него был неприлично маленький опыт общения с животными, но это не значит, что Гарри не восполнит его со всеми встречными собаками, и кошками, и жабами, когда ему наконец хватило ума и смелости, чтобы выбраться из дома Дурслей, да.
Он почесал собаку за ухом, и, когда она ткнулась мокрым носом в его ладонь, Гарри хихикнул.
— Ты такой хороший мальчик, — прошептал он, сжавшись в маленькую точку за детской горкой, когда вдалеке загрохотал поздний автобус. — Такой хоро-оший, хороший мальчик, — он потер холодный нос. — Уходи отсюда. Тебя поймают и убьют, хотя ты очень хорошая собака. Я тоже уйду, так что.
Собака выглядела так, как будто действительно его слушала. Она наклонила голову на бок, подставляясь под руки.
— Честное слово, — Гарри выдохнул воздух, который каким-то образом был еще холоднее того, в который он вышел несколько часов назад; он шмыгнул. — Если бы я мог тебя кормить, я бы взял тебя. Ты же такой хороший мальчик, — собака снова счастливо забурчала. — И очень красивый, м?
Гарри выдохнул, вставая. Он считал, что отсутствие часов — огромная потеря, потому что Луна, конечно, была в зените, но это совершенно не значило, что сейчас была полночь. Отсутствие ориентира во времени, думал Гарри, это примерно минус пятнадцать процентов от успеха побега. Если учесть, что при самом хорошем раскладе его шансы уже были пятьдесят на пятьдесят, перспективы были не лучшими.
Одно было ясно: надо идти. Клочки заброшенного парка выглядели достаточно хорошо на первое время, а дальше — кто знает? Может, автостопом — уже потом, когда будет время идти в Косой переулок.
Это были проблемы Гарри завтра, а Гарри сегодня просто хотел спать. Он встал и побрел дальше.
В какой-то момент Сириус понял. Ему было пора.
Он устал от себя и леса, он устал от того, что не слышит никакой речи, даже жалкое ее подобие из Азкабана. Ему начало казаться, что он тоже сходит с ума в этом обилии запахов, воспоминаний, вкусов. Его разум растворялся в собачьем, потому что он провел в этом теле почти год, пытаясь сбежать, и вот где он сейчас — позволяет чувствам затопить его личность и сорваться на собачий лай.
Когда Сириус трансформировался, он привыкал к другой палитре цветов и интенсивности запахов так медленно, что его тошнило. Кажется, были какие-то сроки для анимагического обращения, но Сириус не помнит, голову Сириуса покинуло столько вещей, и голосов, и смеха, и Сириус просто пытался собрать это в кучу, чтобы заставить мир затормозить. Чтобы наконец-то встать — очень по-человечески, сжать мох пальцами ног, раскрыть ноздри навстречу воздуху, зайти в ручей и смыть с себя пот и грязь, и выйти из воды, чтобы открыть рот.
— Я... — он закашлял; голос плохо слушался. — Я выбрался.
Человеческая радость, та, с которой не балансирует собачий страх, человеческая радость и грусть топила его легкие и обволакивала язык. Он сглотнул икоту.
///
Сириус знал, что не должен трансгрессировать в неизвестное место.
Во-первых, он все еще приходил в себя после времени, проведенного в виде собаки. Это значило, что нужно целенаправленно менять свои повадки на человеческие жесты, и, желательно, не превращаться в собаку каждый раз, когда ты хочешь сходить в туалет. В условиях жизни на улице были свои плюсы в том, чтобы быть животным, да.
Во-вторых, факт оставался фактом. Магия, может, и была врожденным талантом, но управление магией — навык, а он не пользовался никакой магией последние двенадцать лет. У него не было палочки, что компенсировалось уверенностью, но пойманный заяц взорвался вместе с деревом, которое он собрал для костра, и, возможно, уверенность Сириуса в своих силах была немного — немного — чрезмерной. Все стало чуточку легче, когда он подобрался ближе к людям и стащил зажигалку. Она однозначно выигрывала по сравнению с маггловскими спичками, даже если у спичек было прошлое из рук Ремуса и губ Ремуса, которые красиво обхватывали фильтр сигареты.
У Сириуса в любом случае не было времени на такие мысли.
Он искал информацию и пытался не обращать внимания на странного кота, который бродил рядом с ним. Собака внутри поднимала голову и пыталась сорваться на лай, но Сириус был человеком, большое спасибо, и в какой-то момент он просто смирился тем, что коты могут часами кружить вокруг, просто чтобы тебя достать.
А потом он заметил ошейник с подвеской, на которой были выцарапаны кличка и адрес: Снежок; Литтл Уингинг, Тисовая улица, дом шесть.
И, ну.
Сириус никогда не отличался особой благоразумностью.
Он показал странному коту язык и оставил его в чаще леса. Собака была удовлетворена.
///
Гарри должно было исполниться тринадцать, но он выглядел меньше, худее и несчастнее, чем обычно выглядят дети в тринадцать лет.
Это не самый счастливый возраст, конечно. Изменения тела, скачки роста, все дела. В тринадцать Сириус получил один из самых сильных Диффиндо Вальбурги, и шрам не получилось убрать даже у мадам Помфри.
Но это был Гарри, и перед тем, как Сириуса заперли в Азкабане, Дамблдор обещал, он, блять, обещал, что с Гарри все будет в порядке.
И вот он здесь, в странном городишке, где пахло смертельной скукой и выхлопными газами, и Гарри был жив, но на его скуле наливался синяк, и он сидел на покосившейся карусели, доедая бутерброд.
Собачий нос любезно подсказал, что хлеб был черствый, а мозг доказывал, что счастливые дети не едят на улице ночью.
У Гарри была одежда не по размеру, грязные волосы, джеймсовские руки, джеймсовский нос и джеймсовская понурая поза. Даже с расстояния Сириус видел, что у Гарри были глаза Лили и совсем не похожий на Лили отрешенный взгляд.
Он вышел к нему, упав на спину. Дети боялись его большой собаки, хотя она скулила, и молчала, и лаяла звонко и радостно и смотрела очень по-доброму, но дети все равно опасались ее дергающегося хвоста, и неумелой улыбки, и остатков мяса на шерсти. Он упал на спину, подставляя живот, просто чтобы Гарри не убежал, чтобы Сириус мог погоревать по его родителям — и чтобы их отпустить.
Гарри было тринадцать, и он был добрым ребенком, потому что его губы растянулись в улыбке, и он начал чесать его живот быстрее, чем Сириус смог это осознать.
— Ты такой хороший мальчик, — прошептал Гарри, сжавшись в маленькую точку за детской горкой; Сириус уловил смутно знакомый запах, когда вдалеке загрохотал поздний автобус, и, ох.
Им пора было идти.
Ремус был уверен, что Дамблдор заходил к нему дважды.
На периферии сознания плавало воспоминание о слишком сильной реакции, и слишком тихом разговоре, и о желании блевать.
Ремус догадывался, что была суббота. Та суббота, в которую Ежедневный пророк выслал свежую газету. Ремус не читал новости магического мира последние пять лет, потому что был в завязке и пытался просто работать, ладно? Он не эскапировал, он пытался выжить, и работать, и у него неплохо получалось обслуживать клиентов в маггловской библиотеке, так что он... Он не виноват, ладно?
Ему было плохо, и он справлялся, как мог, а потом Ежедневный пророк ткнул ему в лицо фотографию Сириуса Блэка, и он сорвался.
Так что Ремус не помнит, как Дамблдор зашел в первый раз. Во второй раз он сказал, не спрашивая, как и всегда:
— Боюсь, школе нужен новый учитель ЗоТИ, мистер Люпин.
Как и всегда, у Дамблдора был размеренный колыбельный голос, который, если будет нужно, подведет тебя к краю скалы.
— Конечно, — потому что что еще он мог ответить?
Поднималась страшная похмельная тошнота, которую Ремус не чувствовал вот уже пять лет. Он хотел выблевать легкие и умереть.
Гарри проснулся от громкого Экспекто патронум и выпрыгнул из маленькой палатки так быстро, как только смог.
Перед ним стоял мужчина. Его одежда и длинные волосы выглядели дико неухожено, и его лицо как будто треснуло сразу в пяти местах, и это он вызвал Патронуса.
Мужчина дернулся в сторону Гарри.
— Ступефай!
Гарри часто дышал, выпучив глаза. Он дрожал и, наверно, слишком крепко сжимал палочку. Он не мог сдвинуться с места, но мужчину откинуло на несколько метров и пригвоздило к земле. Гарри сглотнул.
Большая мерцающая собака скакала по небу, играясь с дымчатыми кусками чего-то. Она весело гавкнула, дернулась в его сторону и растворилась прямо в прыжке.
///
Сириус не хотел никого пугать. Правда.
Он просто шел за Гарри, потому что предчувствие ворчало и царапало череп, и повсюду был этот запах, который впивался прямо в мозг. Запах смертельной скуки и гнили и затхлости, который не ушел даже тогда, когда они вышли из противного городка в парк.
Было слишком холодно для середины лета, и запах чесал собачий нос, пока Гарри без палочки — без палочки, Мерлин — делал из какой-то тряпки сносную палатку и накладывал на нее согревающие чары.
Сириус просто дремал в кустах, сторожа.
Он проснулся на рассвете. Липкий ужас топил его в собственных вздохах и хрипах, и Сириус дернулся — наверх, прочь из собачьего тела.
Было ужасно, ужасно холодно. Сухой звук дыхания забрался глубоко в уши, разрывая воздух. Раздался страшный тонкий вой.
Сириус не мог думать. Если бы он сделал это, то понял бы, что после нескольких лет Азкабана ни один волшебник не мог призвать Патронус. Что из Сириуса вырвали каждую улыбку, и колыбельную, смех, и что в нем осталось так мало радости, а Патронус обращает темных существ в пепел и смерть. У него даже не было палочки.
Сириус не мог думать, и его сердце замерло, его сердце смотрело на палатку Гарри и дементора, который потянулся вперед гнилыми руками.
В конце концов, он никогда не был разумным.
— Экспекто патронум!
Собака выскочила из руки, вырывая лоскуты из тела дементора.
От дикой улыбки заболели губы, и Гарри бросил Ступефай прямо ему в лицо.
Моргана, подумал Сириус. Это был мальчик Лили.
///
Это было неловко. Очень странно и очень неловко, а Гарри был специалистом по странным и неловким ситуациям — он пережил первый год в Хогвартсе и не выбросил из окна ни одного ученика, который знал о родителях Гарри слишком много и стремился поделиться этим, большое спасибо.
Так что Гарри успокоился довольно быстро, да. Он шаркнул ногой, и мелкий камушек прилетел оглушенному мужчине прямо в лоб.
— Пять очков Гриффиндору, — пробормотал он.
Гарри осуждающе на него посмотрел.
///
— Давай уточним, — мужчина агрессивно пытался почесать висок плечом; он расстроено заскулил, когда не смог дотянуться. Гарри недоверчиво посмотрел на него, и, боже. Он не знал, как относится к тому, насколько этот жест был собачьим. — Я правда-правда не хочу тебе навредить. И я безоружен. Честно.
Гарри пнул другой камень. Он пролетел мимо.
— Вы только что призвали Патронуса. И вам не нужна была палочка.
— Да, но. Пару дней назад я пытался разжечь костер без палочки, и в итоге подорвал зайца. Пришлось стащить зажигалку. Хочешь на нее посмотреть? Это просто что-то с чем-то!
Конечно же, Гарри не собирался подходить и смотреть на зажигалку. Магические силки держали странного мужчину, но Гарри не питал иллюзий по поводу их эффективности. Этот человек выглядел как опасный псих, и он вызвал Патронуса без палочки. Гарри без палочки с трудом преобразовывал штаны.
— Как вы вообще оказались здесь, — он сел на землю, подавляя зевок.
— Я шел за тобой, Гарри.
Он нахмурится.
Рон рассказывал, как миссис и мистер Уизли обсуждали, что темные волшебники ведут на него охоту. Но Гарри не считал, что волшебники могут быть достаточно умными, чтобы добраться до него в маггловском мире. Даже обычным волшебникам было противно слышать о магглах, и он не мог представить их глупые шляпы и нелепые мантии среди дорог и торопящихся машин. Что надо было говорить о темных волшебниках с их нелепой культурой крови, боже, из всего возможного. Это как попытка совместить бекон, яйца и бобы в особенно чопорной смеси, а Гарри ненавидел английские завтраки и то, с каким звуком Вернон всасывал сырой желток.
Возможно, между Дурслями и глупыми волшебниками было много общего. Гарри отложит эту мысль.
— Кто вы?
Вопрос был глупый, конечно. Очень глупый. Но Гарри не знал, что еще ему делать и спрашивать. Он видел только один-единственный фильм про шпионов; это было в перерывах между романтичным шоу мисс Фигг, так что он немногое понял. К тому же, ему не казалось, что в таких условиях получится провести хороший допрос. Во-первых, у него не было лампы, которой можно противно светить в лицо...
Во-вторых Гарри не придумал.
— О, — голос мужчины потяжелел, и, Гарри не был уверен, его глаза заблестели. — Я, эм. Я Сириус. Я дружил с твоими родителями, знаешь. Так что я... Я пришел тебя навестить?
Боже, Гарри фыркнул. Эти люди, бесконечные толпы людей, которые, конечно же, были друзьями его родителей — по праву того, что знали их в лицо и перебросились на третьем курсе парой фраз.
Гарри был бы впечатлен, правда. Если бы Сириус сказал это два года назад, когда Хогвартс не прожужжал все уши о Мальчике, который выжил, и на целый семестр Гарри не потерялся бы в потоке слов настолько, что перестал воспринимать собственное имя, — у Сириуса что-то могло выйти. Очевидно, ему просто не повезло.
— Да-а, — протянул он. — Ваша дружба как-то связана с тем, что вы в тюремной робе?
— А ты смышленый, — он разбито улыбнулся. — Да, я в робе потому, что Питер Петтигрю предал твоих маму и папу. Я попытался его поймать, но он обхитрил меня, и вот где мы сейчас, — Сириус дернул головой. — Твои родители... Я не смог их защитить. Питер мертв. Ремус, он... — Сириус прочистил горло. — Черт знает, где этот Ремус. А я вот провел последние двенадцать лет в Азкабане, потому что я Блэк, а Блэки психи, и я псих, так что меня посадили без суда, да-а, — он вдруг засмеялся и также резко успокоился. — Я не причиню тебе вреда, Гарри. Пожалуйста. Отпусти меня.
Тон Сириуса не был ни важным, ни горделивым, ни каким-либо еще. Он был как землистые краски с газетной репродукции Лейлы Аль-Аттар, и ссутуленная фигура прятала его, как Фриду Кало, в каркасе острых скул и локтей. Он выглядел как что-то, что должно быть в старом музейном буклете, который когда-то давала учительница. Петуния сразу выбросила его, но это не значит, что Гарри так просто забывал красивые вещи.
Он снова попытался почесать висок, и Гарри отозвал силки.
Они сохранили дистанцию.
— Мне никто не рассказывал об этом. Эм... — Гарри потыкал палочкой в щеку и тихо зашипел, когда попал в синяк. — О прошлом моих… родителей. Или об их друзьях.
Сириус бросил на него взгляд, острый из-за углов скул и локтей.
— Никто? — пробормотал он. — Почему?
— Ну, я не знаю, — Гарри пожал плечами. — Тетя Петуния и дядя Вернон говорили мне, что они были глупыми и жалкими, и что умерли тоже очень глупо. Я всю жизнь думал, что они умерли в автокатастрофе. Хотя в Хогвартсе мне много о них рассказали, да, — он кивнул, снова тыкаясь палочкой. — Что они были храбрыми, эм-м. И что мама меня очень любила.
— Твой папа тоже очень тебя любил, — Сириус снова улыбнулся. — Все мы.
Гарри постарался сбросить неуютное чувство с плечей, принимая самый безразличный вид, на который только был способен. Говорить о родителях — странно. После этого следует или оскорбление, или восхищение, и ему не нравился ни один из вариантов. Такие разговоры вызывали любопытство, а он очень не любил, когда взрослые дразнили его секретами, которые не готовы были раскрыть.
— Так... Вы сказали, что пришли меня навестить? Куда собираетесь дальше?
Гарри тоже было пора задуматься об этом. Он очень не хотел, чтобы полиция схватила и вернула его, но совершенно не знал, что делать дальше. Гарри выбрался из дома Дурслей — и больше ничего не казалось ему невозможным. В конце концов, если он хорошо попросит, Сириус мог бы научить его ловить зайцев, да? Он не выглядел плохим человеком, а Гарри, если понадобится, был согласен прожить остаток месяца в глуши, питаясь пресными тушками.
— Я не знаю, — после долгого молчания Сириус просто пожал плечами. — Думал, что, может быть, захочу найти Ремуса. А теперь... Теперь, если ты разрешишь, если только ты согласен, Гарри, — он улыбнулся какой-то новой улыбкой, очень серой и очень землистой; его голос дребезжал, как трансфигурированное стекло. — Сейчас, если можно, я хотел бы пойти с тобой.
Ох, подумал Гарри. Это было бы хорошо, просто отлично. С Сириусом можно было пользоваться палочкой. Ему не пришлось бы убивать зайцев и оставлять их зайчат на произвол судьбы. И возможно, возможно, он бы все-таки смог вытянуть из него кое-какие секреты.
Вместо этого он пожал плечами:
— Если не будете мешать.
— О, что ты. Я за любую шалость.
Сириус заиграл бровями, все еще острый и землистый. Гарри дернул своей в ответ.
— Значит, вы как Макгонагалл? Умеете обращаться в животное.
— Давай на ты, Гарри? И, — он оскорбленно забурчал. — Я лучше Макгонагалл. Вот увидишь.
///
Он малодушно хотел выблевать свои легкие и умереть.
Ради обещания Лили и Джеймсу — он держался. Соорудил из своих конечностей хижину, смотрел на мир и на Гарри устрицей из раковины их общей памяти о первых вздохах, и первых шагах, и первом смехе этого чудесного ребенка.
Он все еще выглядел невозможно худым и хрупким, и его грязные кудри были в ужасном беспорядке. Они совсем не-джеймсовской копной падали на лицо и не могли скрыть ни мешки под глазами, ни синяк.
Сириус нес какую-то чушь, он знал. Он знал это также хорошо, как то, что если он откроет рот, то начнет спрашивать о состоянии Гарри. Сириус был ребенком так давно, и даже Азкабан не съел те годы, — воспоминания о том, как он реагировал на вопросы о шрамах и синяках, и о плохо выглядящем лице, и о тощем теле. Из них четверых только Джеймсу хватало смелости говорить о его состоянии вслух, а Сириусу было двенадцать, и он был уверен, что если ты что-то озвучиваешь, то делаешь это материальным и страшным. Сириус дрался с Джеймсом, потому что это то, как ты реагируешь на заботу, когда растешь один.
Что Сириус, которого Гарри не знал, Сириус, которого Гарри минуту назад считал опасностью, мог от него требовать?
И Гарри не знал, конечно, он никак не мог этого знать, но как же слова Гарри его ранили. Ни маггловский, ни волшебный миры не познакомили его с родителями. Сириусу казалось, что его даже не водили на могилы Джеймса и Лили, и он ненавидел такие по-идиотски сакральные места, как кладбища, но это был ребенок, и он заслуживал знать людей, которые любили его еще до рождения так сильно, что были готовы за него умереть.
Сириусу казалось, что все они были готовы, но он больше не зал этого наверняка, нет. Он не пускал в голову мыслей о Ремусе — его воспаленный, уставший мозг приводил его к отвратительным мыслям. Сириус даже не знал, жив ли он. Как можно было так просто обвинять его в бездействии?
Он хотел взорвать свой мозг и убить Дурслей, а потом убить каждого волшебника, который не был достаточно добр к Гарри, которому было тринадцать и который не мог сказать слово родители без запинки. Как будто Лили и Джеймса не существовало, и не существовало их любви, и их смелости, и их смеха, и их колыбельных, которые они передали Сириусу, такому глупому и маленькому, когда кряхтящий сверток был в его руках.
Он хотел взорвать свою грудь, не способную вмещать так мало и так много — ребенка, сидящего перед ним, смотрящего на него, как дикий зверь.
Гарри сбежал из дома, в котором его обижали так очевидно, что внутри Сириуса, в его жалкой, не справляющейся груди замелькали вспышки. Он почувствовал, что может отплатить Джеймсу хотя бы один долг.
Петуния терпеть не могла Марджори Дурсль.
Она ненавидела ее сожженные краской волосы, ненавидела ее толстые пальцы в куче золотых колец, ненавидела, как она занимала собой всю прихожую, и что после выходных, которые Марджори проводила в кресле, ему практически всегда требовалась замена.
Петуния любила свой дом. Она выбирала мебель со старанием собаки, выискивающей зарытую кость, и она ненавидела, когда люди так просто закрывали глаза на ее труд. Как будто она ничего не стоила, как будто люди не понимали и даже не хотели понимать, какого это — относится к вещам бережно. Как будто они не знали и даже никогда не думали, сколько людей живет в нищете, и как сильно им повезло иметь дома и кухонный гарнитур, сделанный под заказ.
Петуния ненавидела худосочного отца Вернона и его толстую сварливую мать также, как они ненавидели ее. Но больше — больше всего она ненавидела Марджори Дурсль.
Эту отвратительную, бравирующую своим бестолковым богатством женщину, которая была не способна построить отношения и родить ребенка, которая забрасывала деньгами Дадли так, как будто могла купить его любовь.
Она хотела бы, чтобы Дурсли никогда, никогда не лезли к ней и Дадли. У Петунии был план, и она была хороша, она правда была хороша, потому что у нее был пропадающий на работе муж, прекрасный сын и собственный дом, переписанный на нее в качестве свадебного подарка.
Так что Петуния не горевала бы, если бы Марджори сделала одолжение и умерла, потому что она не смогла бы ломать ее кресла и пытаться покупать любовь ее сына. Ее безобразное тело снимали бы с дерева несколько бригад, и она бы никогда больше не посмотрела на Петунию с той желчной ревностью, которая возникала, когда она, пьяная неприлично дорогим дерьмовым вином, говорила об уведённом Верноне, и Дадли, и даже о чертовом Гарри Поттере.
Но поскольку Петуния Дурсль имела статус Осведомленной, она сразу же сообщила о «случайном волшебстве» в Министерство. Они сдули Марджори и стерли ей память, а потом она пообещала, что больше никогда не сунется в этот проклятый дом, и Петуния была счастлива.
Через сутки Вернон разбудил ее злым визгом. Он долго и нудно жаловался, что мальчик Поттеров снова портит им жизнь, пока Петуния тихо распечатывала письмо.
Оказалась, несмотря на то, что Гарри сбежал больше суток назад и некий «Ночной рыцарь» выехал за ним сразу после некого «инцидента», его не было в Косом переулке. Ни люди Министерства, ни маггловская полиция не могли его найти. В связи с этим Министерство магии и лично Альбус Дамблдор обязаны были уведомить мистера и миссис Дурсль о Сириусе Блэке, сбежавшем из-под стражи некой тюрьмы строго режима, в которую он был помещен за убийство Лили и Джеймса Поттеров, а так же неких двенадцати магглов. Письмо заканчивалось просто: их просили по возможности оставаться дома, поскольку для поимки заключенного в Литл Уингинг высылался дементор.
Петуния любила свой аккуратный дома, невзрачный снаружи и такой ее внутри. С Верноном она наконец перестала только думать о вкусной еде, Вернон подарил ей одежду, которую она хотела, и Вернон подарил ей сына с его безусловной детской любовью. Ради него она закрашивала свои отвратительные рыжие волосы, кастрюлями готовила еду. Ради него, ради себя и Дадли — она должна была следить за ублюдком Лили. Люди в мантиях угрожали ей, а у нее на руках был годовалый сын. Что она должна была сделать?
И Петуния ненавидела людей в их нелепых мантиях, их нелепую речь и невыносимо дешевый снобизм, который пах вином Марджори. Она ненавидела, что они называли их магглами, и говорили о них, как о грязи. Они для них и были грязь, для этих мерзких, высокомерных выскочек, никогда не знавших нужды и не умевших ценить тишину и свой угол.
Они готовы были послать в их мир дементора, который устрашил бы и волшебников. Но магглы? Ха. Магглы были расходным материалом, или запасным вариантом, или простым дерьмом под их начищенными джентельменскими туфлями, и для каждого из них обычные люди не значили ничего.
Петуния никогда не хотела ни сестры, шутящей про ее зеленеющую кожу, ни племянника, способного убить из-за легкого шлепка. Она имела право бояться, имела право на злость — она просто хотела спокойно жить, разве нет? Но жизнь взрослого, благоразумного человека — это когда ты принимаешь правила игры и справляешься с препятствиями, а потом спокойно печешь лимонный кекс.
Гарри не вернулся. Ни через два и не через три дня. И не через неделю.
Марджори больше не приходила, и Петуния впервые за тринадцать лет была так счастлива. Она выбрала новое кресло, которое не жалко будет поставить в гостиную, и которое было очаровательно-пудровым ровно настолько, насколько она хотела.
Старое кресло Петуния оставила в комнате Гарри. Она закрыла дверь на ключ и ушла, притворившись, что все это было просто страшным сном.
Ему нужно было подчеркнуть это, хорошо?
Сириус любил свою собаку. Она вытащила его из Азкабана в полной сохранности, и она добывала ему белок в лесу и крыс в городах. Она переносила за него холод и тоску, и она справилась, когда Сириус увидел повзрослевшего Гарри — она со всей собачьей любовью подошла и просто легла перед мальчиком, как будто не было ни единого варианта того, как еще он должен был себя повести.
Сириус любил свою собаку. Она была высокой, сильной и красивой, и даже если ее шерсть потеряла былой блеск, а ноги перестали быть такими пружинистыми, она была прекрасна.
Если бы собака могла существовать отдельно от Сириуса, у него не было бы ни единого шанса. Так что — что он мог сказать, когда оказалось, что Гарри был в восторге от его собаки?
По крайней мере, он уделал Макгонагалл.
Была еще одна проблема: оказалось, что он был ужасным взрослым, а Гарри нужно держать руками и ногами, чтобы он не отвлекся и не ушел за каким-нибудь облезлым котом.
Они решили отправиться в Глазго тем же вечером. Желательно - на поезде, потому что последнее, что Сириус хотел, это подвергать ребенка опасности. Его магия была такой же стабильной, как его мозг. Никто не хотел бы быть в мозгу Сириуса сейчас. И у Гарри не было возражений — он, похоже, был слишком импульсивным для таких глупых вещей, как планы. Он сбежал без единой мысли о том, куда пойдет дальше, Моргана и Мерлин. Сириус хотел выть. Он не привык быть самым разумным.
Так или иначе — Глазго был хорошим вариантом. Как раз для тех, кто пытается потеряться.
К тому же, Сириус его знал.
Он хотел посмотреть, как много там изменилось. Остался ли на месте тот старый магазинчик с винилом? Ему будет очень жаль, если нет. Продавец был милым старичком уже тогда, когда семнадцатилетие сорвало Сириусу голову, а Сириусу уже, Моргана, тридцать три, и он просто надеялся, что кто-нибудь из его родных все еще держит тот магазин.
Было так странно понимать, что мир жил без него. Что мир развивался, а не оказался впаянным в стены Азкабана и рты дементоров.
Сириусу нельзя было допускать ни одну несчастливую мысль. Он разрешал себе только ностальгию и меланхолию — он разрешал себе память, потому что, и наконец-то, никто не хотел забрать у него счастье. Сейчас Сириус создавал его сам — для Гарри. И он не хотел омрачать его жизнь.
Но, честно говоря, еще больше Сириус был бы рад, если бы магглы не придумали тысячу и один способ отслеживания людей. И если бы его лица не висели на каждой стене — да, он был бы очень благодарен.
По крайней мере, ему хватило мозгов на то, чтобы осмотреться в форме собаки.
Так что. Им пришлось выяснять способности друг друга в наложении отвлекающих чар, пока не оказалось, что лучше было доверить это дело Сириусу. Честное слово, Гарри отвлекался на каждую встречную собаку и кошку и даже на птиц, Мерлин. Ради их безопасности — и это просто смешно — они должны были признать, что в Сириусе было больше ответственности.
Он просто шел и осторожно оглядывался по сторонам, думая, что какие-то сутки назад сам гонялся за птицами и белками, пока Гарри с одинаковым интересом смотрел на навороченные электрические поезда и голубей, резвящихся в луже.
Кассирша сказала, что время пути до Глазго составит чуть меньше пяти часов. Гарри заплатил за два билета деньгами, которые, как он сказал, все равно бестолково лежали в его карманах.
Сириус пообещал, что, когда они доберутся до Глазго, он обязательно возьмет ему новые очки.
///
Гарри никогда не был в других городах.
Он не хотел считать поезди в Лондон на дни рождения Дадли — ему было скучно, и он постоянно сидел на скамейках. Или — или они бывали в зоопарке, в этом отвратительном месте, где животным приходилось терпеть таких людей, как Дурсли, и где им так часто было страшно. Гарри готов был поклясться, что змея успела шепнуть ему, что ее кормили плохой едой.
Глазго был большим городом. Настолько большим, что мог вмещать в себя людей разных цветов кожи, говорящих на разных языках и носящих разную одежду. В карманах многих из них пищали пейджеры или трезвонили телефоны. Люди создавали шум, который Гарри слышал только в Хогвартсе, и их голоса, не сдерживаемые каменными стенами замка, разносились по воздуху, создавая почти осязаемую рябь.
Здания, практически лишенные цветов, дружелюбно кланялись Гарри вывесками с веселыми названиями и улыбались острыми шпилями. Магазинчики были такими же серыми и такими же дружелюбными, и, если бы не запах, ни один человек не понял бы, что находилось внутри. И, боже, их запахи! Они пахли как свежая бумага и как книжная пыль, они пахли как цветы, кофе, выпечка и жаренное мясо. Они смешивались с клекотом птиц, и визгом машин, и детским смехом. Этот город был вписан в мягкие линии новых домов и жесткие углы высоких каменных зданий, которые дышали в ритм далекому морю и которые кто-то по недоразумению украл из романтических картин старого музейного буклета.
Гарри был так влюблен, что у него почти кружилась голова. Но Сириус, не переставая улыбаться, все равно увел его с многолюдных улиц.
— Извини, Гарри. Шумно. Сложно сконцентрироваться, — сказал он.
Так что Гарри даже не расстроился. В конце концов там, за главными улицами, открылась новая картина. Был вечер, но город гремел шершавой музыкой и пах исключительно чаем, и он смеялся голосами странных людей с бобриками, и с начисто выбритыми головами, и с небрежно покрашенными волосами. Они эмоционально говорили о странных вещах, много курили и устало улыбались. Они целовались прямо под крышами магазинов, и когда случалось, что парень целовал парня, а девушка целовала девушку, маленькие магазинчики взрывались свистом и хохотом одобрения.
Этот Глазго был конструктивистскими картинами, о которых Гарри узнал только потому, что газета Вернона ругала их за бессодержательность, аляпистость и излишнюю коммунистичность, и даже если Гарри плохо понимал, что значили все эти слова, картины до сих взрывались цветом и ракурсами, и он так их любил.
///
Сириус вел их в один из тех маленьких тупиков, которыми заканчивались конструктивистские улицы Глазго.
— Это место безопасное, — говорил он с блуждающей улыбкой. — Безопасное во всех смыслах, м-м. Но это разговор на потом.
— Да, — сказал Гарри, рассматривая потрепанные временем кирпичи и густые лозы на стенах; больше на них не было ничего. — Тут нет объявлений о розыске.
— Точно. Местные не очень жалуют полицию.
— Почему?
— Ну, у магглов в принципе сложная история отношений с полицией. Аресты, пытки, убийства, все такое. Я сам не слишком много знаю.
— А откуда ты это знаешь?
Сириус вдруг обернулся и посмотрел на него звонко и немного грустно; у Гарри что-то зашевелилось в животе, и он нашел руку Сириуса, чтобы схватиться за нее.
— Лунатик... Ремус. Он полукровка, так что он знает кое-что о маггловском мире. И он рассказывал мне и твоему папе некоторые вещи, когда у нас началось Маггловедение. Предмет был ни к черту, так что мы наверстывали.
— А, — ответил Гарри. — Ладно.
Он почувствовал, что Сириус что-то недоговаривает, но выдергивать руку было бы странно, и Гарри просто замолчал, уставившись на старую бордовую дверь в конце тупика.
///
Дедушка, сидевший в коридорчике, не сразу на них отреагировал. Но, стоило только Сириусу сбросить отвлекающие чары, что-то щелкнуло в его голове — он вдруг часто-часто заморгал, вскочил, чтобы очень осторожно обнять Сириуса, и от волнения его голос обрел жестковатый акцент, который приятно царапнул уши Гарри.
Он назвал Сириуса милым. Он сказал, что уже не надеялся увидеть его снова. Сказал, что рад. Спросил: «Это твой?», улыбаясь Гарри тоже, и лицо Сириуса снова треснуло, а он все равно улыбался в ответ, стыдливо кивая.
Дедушку звали Курт, и ему было семьдесят три года. Прежде в мире Гарри не существовало людей такого возраста, которые улыбались бы так часто. Гарри вырос в лондонском пригороде, и старики, оставленные доживать свой век в домах со скучными коричневыми дверями, ненавидели и чужие улыбки, и детей, и они никогда и никого не называли милыми.
Сириусу пришлось уйти почти сразу же, как они зашли в коридорчик. Гарри не слишком расстроился.
Курт посадил его и поставил на стол чай и черствое печенье, извинившись за отсутствие хорошей еды. Но в тот момент Гарри казалось, что это самое вкусное печенье в его жизни. Чай согрел пустой желудок, и он, уставший и разморенный, начал слушать истории, потому что спросил про акцент и потому что старые люди, кажется, любят рассказывать о своей жизни.
Гермиона бы его похвалила, да?
— Это немецкий акцент, — сказал Курт. — Я приехал в Британию после Второй мировой, не так уж и давно.
— Почему вы переехали?
— Ну, это долгая история.
В декабре 1935 года нацистская Германия заинтересовалась ресурсами Чехословакии. Немцы были беспокойны и боялись любого шороха, но никто не переставал доносить на соседа. Они говорили — Наша Страна Должна Быть Очищена От Всякого Проблемного Элемента. Кого волновало, что они говорили строчками из циркуляра, а не собственным ртом?
Приближалось что-то большое и пугающее, но тогда никто не хотел этого признавать. Еще совсем недавно гремела Великая война, и Гитлер обещал, что немецкий народ больше никогда не будет страдать.
— Он вошел в Чехословакию через несколько лет, — сказал Курт, набивая трубку табаком. — Он назвал это защитой арийской нации и арийской культуры. Не войной.
Поскольку люди были напуганы и обмануты, они, как и всякие крысы, решили отгрызть хвост, чтобы спасти тело. Немецкое общество перестало существовать — остались только кучки людей, бывших когда-то семьями, или хорошими друзьями, или соседями. Теперь они обвиняли друг друга в еврействе, коммунизме, гомосексуализме или пацифизме, — нацисты предоставили широкий выбор для склок, и люди были счастливы делать вид, что трудовой лагерь под Дахау просто не существовал, и что еще один не строился в Ораниенбурге.
— У нас была группка, — Курт разжигал трубку, прикрывая глаза из-за дыма. — Мы жили на границе со Швецией, так что могли достать немного запрещенной литературы. Газеты, толстые журналы. В основном социалистические, конечно, — он улыбнулся, выдыхая. — И однажды утром мы узнали, что фройляйн Мейер, давно и не взаимно увлеченная моим Ульрихом, написала донос.
Доносы использовались как средство избавления и от грехов перед фюрером, и от надоевших людей, чью вазу вам, возможно, давно хотелось видеть в своей квартире.
В этом не было никакого сакрального действия. Ты просто писала донос, не получая никакого вознаграждения ни лично от фюрера, ни от государства, и наблюдала за тем, как человек умирал в застенках. Это были правила собственности, законы выжженной земли — или мне, или никому.
Даже если Гарри плохо понимал, что значат некоторые слова, и почему все так боялись и верили фюреру, он ни разу не перебил Курта. На секунду повисла тишина. Курт размешивал сахар, звеня ложкой.
— Ульрих умер, — вдруг понял Гарри. — Они убили его. Она его убила. Зачем она сделала это, если любила его?
— Гарри, Гарри, — он покачал головой, улыбаясь; морщины на загорелой коже расползлись вокруг его глаз проулками. — Жизнь не будет стараться говорить прямо, и даже наоборот. Тебе следует быть внимательнее.
— Но я все равно не понимаю, — Гарри обеспокоенно нахмурился; ему нравился Курт, его черствое печенье и сладкий чай, и он не хотел, чтобы о нем плохо думали. — Зачем она сделала это, если любила его?
— В этом и дело. Она не любила его. Потому что любовь, Гарри, это стремление сделать лучше. Это очень важно запомнить, если ты хочешь стать хорошим человеком. Лучше — значит дать достойную человека жизнь, если будет угодно. Хотя и без разницы, говоришь ты о людях или синицах.
И Гарри вдруг со всем ужасом осознал, что не знает, хороший ли он человек. Он чувствовал свои человеческие руки и ноги, и он мог почувствовать прикосновение другого человека, но это?
Гермиона была хорошим человеком. Она всегда помогала им с Роном, даже если ее жутко бесило, что они не понимают различий между тонами для Чар. И Рон — Рон был очень хорошим человеком, который имел почти навязчивую привычку делиться всем, что у него было.
Он думал, что Сириус похож на хорошего человека, и что Курту, совершенно точно хорошему человеку, Сириус не мог нравится просто так. Он думал, что его мама и его папа, наверно, были хорошими людьми, хотя и не настолько, чтобы не умереть и не оставить его слушать, как тетя Мардж говорит о них отвратительные вещи.
Курт улыбался ему почти весело, с этой странной смешинкой в глазах.
— Не беспокойся, милый, — жар прилил к щекам Гарри. — У тебя еще достаточно времени, чтобы решить, какой ты, — Курт пошел ставить чайник на плиту. — Может, хочешь спросить что-то? Боюсь, что могу развлечь тебя только так. Телевизор давно не работает.
Гарри осторожно выглянул в окно прямо за нерабочим телевизором. На улице никого не было, но он все равно стер пот над губой. Захотелось снять кофту.
— Эм, — он потыкал пальцем в щеку. — А как вы познакомились с Сириусом?
Курт засмеялся.
— Конечно, конечно. А я все ждал, когда же ты спросишь, — он зашумел водой. — Я получил этот дом в, может, шестидесятых? Район оказался веселым. Было очень много юношей и девушек, сбегающих от родителей. У них были палатки, которые устанавливались прямо на улицах, или они жили в заброшенных домах. Но все это плохо работало в холод, так что я решил сделать из неприлично большого дома мотель для всяких заблудших душ. Если так подумать, — Курт снова чем-то загремел. — Если так подумать, то, что Ремус с Сириусом пришли сюда, было необычно. Хотя они были милыми детьми, и мне не на что было жаловаться. Некоторые мои ребята периодически пытались побить Сириуса — но в итоге они подружились.
— Детьми? А сколько им было?
— Не знаю точно, милый. Может, лет семнадцать. В моем возрасте не видишь разницу между семнадцатью и двадцатью.
— Расскажете больше?
— М? Конечно. Возьми еще чаю.
То лето было жарким, так что мотель стоял полупустой — никакой толпы в коридорах, благодать.
Курт заметил их сразу. Сириуса, яркого мальчика с длинными волосами. Ремуса, который растворился бы в Глазго, если бы Сириус не сжимал его руку так, как будто делал это в первый раз.
Так что да. Было очень сложно не заметить и не запомнить Сириуса, когда он так плохо вписывался в улицы их района. Сириус хорошо говорил и хорошо выглядел, и он был беспечным ребенком из богатой семьи, даже если очень старался делать вид, что это не так. Они оплатили аренду комнатки на мансарде на неделю, и они много улыбались и пихались так, как делают мальчики в их возрасте, когда влюблены.
Ремус проводил с Куртом каждое утро. Они пили чай в маленькой столовой вместе со всеми постояльцами, и, кажется, Ремусу нравилось здесь, правда нравилось. Люди, которые здесь останавливались, знали, что о некоторых вещах лучше не спрашивать. Они часто разговаривали, а когда нет, Ремус читал. Он любил классику, которую молодежь считала скучной и сложной, так что Курт был впечатлен.
— Ох, это было просто неприличное количество страниц французской литературы, — Курт замолчал, осторожно отпивая чай. — Сначала мне даже казалось, что все это только для вида. Юноши любят производить впечатление. Но потом я попытался обсудить «Нищету», которую он к тому времени почти дочитал, и мы разговорились на три часа и все это время обсуждали идейный переход Луизы Мишель от Просвещения к анархизму, — он хмыкнул. — Кажется, тут даже осталась какая-то пьеса Брехта? Я отдал ее насовсем, но он, по-видимому, засмущался, так что она до сих пор здесь. Хочешь, отдам?
— М-м, — Гарри крепко щипнул кожу на руках. — Я... Честно, я не очень хорошо понимаю? — он заерзал. — Ну. Кто такой Брехт. И я никогда не читал пьесы. И я не думаю, что мне понравиться? Наверно.
Курт вдруг потянулся через стол. Гарри на мгновение перехватило дыхание, и он вздрогнул, когда чужая мягкая рука потрепала его грязные спутанные волосы. Ему вдруг стало ужасно стыдно за свой внешний вид, и он дернулся из-под руки, чтобы ее не пачкать.
— Все хорошо, милый. Абсолютно нормально не знать чего-то. Знаешь, — он дернул бровями. — Я могу рассказать тебе все, о чем попросишь. Только скажи.
— Ладно, — пробормотал Гарри; ему было жарко и противно, и он больше не хотел ни говорить, ни слушать.
///
Сириус, официально, ненавидел магический Лондон.
Слишком много людей. Слишком много волшебников. Слишком много стен, на которых висело его лицо — где-то движущееся, где-то нет. Неприлично вычурный и мелочный, и такой серый, клаустрафобный Лондон. Он душил даже его собаку.
Сириус был на грани сотри раз за тот час, который провел в Гринготтсе, и только Мерлина нужно благодарить за то, что никто не разглядел его сквозь отвлекающие чары.
Гоблины неприлично много жаловались на то, что им приходится заказывать больше фунтов для обмена; курс, мол, ужасно поднялся. С каких пор галлеон стоит больше пяти фунтов, — все бормотали они, проводя процедуру распознавания и спуская его в хранилище. Не было никаких комментариев о его имени. Сириус думал, что, может быть, даже гоблины имели свое очарование.
Из хороших новостей? Теперь у него были деньги. Больше фунтов, чем галлеонов, потому что он не собирался соваться в волшебный мир ближайшую вечность, большое спасибо.
Сириус со спокойной душой трансгрессировал в такой далекий район Лондона, что там нельзя было найти ни одной приличной мантии. Это, конечно, не давало права снять чары, но он, по крайней мере, мог дышать.
Хотя люди здесь были милые, достаточно милые, чтобы Сириус не дрожал от зрительного контакта или от одного факта присутствия в помещении больше трех человек, большое спасибо. По крайней мере, он старался, и люди старались тоже, пока на ломанном английском благодарили Сириуса за заказ и уговаривали прийти еще.
Он надеялся, что Гарри понравится. Вок — что-то достаточно необычное, чтобы его удивить, да? Сириус просто надеялся, что ему — им обоим — понравится.
На неострой коробочке лапши была наклеена бумажка. Хозяйка нарисовала там сердечко.
///
Когда Сириус вернулся в мотель, начинало вечереть.
Гарри сидел в скрипящем кресле, завернутый в пару полотенец. Одежда сохла на сушилке. Горела только настольная лампа, и он крутил в руках «Страх и отчаяние в Третьей империи», пытаясь понять, как можно захотеть это читать.
Так что он обрадовался, когда Сириус вошел, да.
— Я принес еды! — его глаза сияли. — Не думаю, что тебе стоит есть острое, конечно, но вдруг? Если что, та, что с наклейкой, должна быть нормальной.
— Спасибо, — Гарри кивнул, сглатывая слюну.
Он осторожно положил книгу на подоконник и медленно встал, чтобы не показывать свой голод. В конце концов, он мог побеспокоить Сириуса, и он не хотел этого, ладно? Он и так много для него сделал.
— Там, э-э. Есть палочки для еды? — он нахмурился и подвинул стол ближе к креслу; Гарри сел обратно, и это было неловко. — Но если не получиться есть ими, я взял вилки. Вот.
— Спасибо.
— Перестань, — Сириус отмахнулся, придвинул стул и сел, потирая руки. — Мы еще не знаем, насколько это вкусно. Ну? Давай пробовать.
Гарри осторожно открыл коробочку, всматриваясь. Он устал и после душа чувствовал себя как желе. Он очень хотел есть, но молча скривился, когда заметил в лапше болгарский перец.
Сириус пытался поладить с палочками и собственными неуклюжими руками. Гарри хихикнул, получая улыбку в ответ.
— Хозяйка показывала мне, вообще-то, — пробормотал он. — Но я, похоже, безнадежен. Как еда?
Гарри намотал на вилку немного лапши и положил ее в рот, надеясь, что сделал это не слишком быстро.
— Вкусно. Только без болгарского перца.
Сириус подмигнул ему, сдаваясь. Он тоже взял вилку.
— Учту. На будущее.
Они ели молча, оба ужасно голодные. Сириус тихо таскал перец, который Гарри откладывал в пакет, и все было замечательно. Еда не была пресной, и в ней было идеальное количество специй, которые не перебивали вкус овощей. А еще там была идеальная курица — нежная и сочная, и свежая, и Гарри был счастлив.
— Чем Курт развлекал тебя?
— М-м. Он рассказал о своей молодости. И, о, он дал мне книгу, — Гарри вдруг замолчал, почувствовав себя странно неловко. — Он сказал, что давал ее Ремусу. И что теперь она моя.
Сириус не смотрел на Гарри, и он съежился.
— Он довольно общительный, да? — Сириус улыбнулся. — Что он рассказал о Ремусе?
— Ну, — Гарри забормотал. — Что он постоянно читал. Вот. Что вы жили вместе, и что вы...
— Все хорошо, Гарри. Продолжай.
— Что вы были влюблены? М-м. Но я мог неправильно услышать, потому что, м-м, я не понял, в кого вы были влюблены.
Сириус пожал плечами.
— Друг в друга, разумеется. Помнишь? Мы видели пары на улице. Мы были такими же, как они. Может, немного младше.
— А, — Гарри потыкал щеку. — Не знал, что так можно.
Это, наверно, имело смысл. И Сириус не сердился на него за вопросы, и он отвечал ему, так что.
Гарри поднял голову, чтобы посмотреть ему в глаза.
— Сириус?
Он тоже поднял голову и посмотрел на него, приподнимая брови. У Сириуса было уставшее лицо и печальный взгляд, очень похожий на взгляд Фриды Кало, сидящей в корсете и, наверно, ждущей смерть.
— Да?
— Расскажешь мне? Про маму с папой. И про Ремуса.
Сириус моргнул.
— Конечно, да. Надо было сделать это еще раньше. Совсем не работает голова, — он неловко посмеялся, закатывая глаза. — Ну. Началось все в Хогвартс-экспрессе. Моя мать сказала обходить Поттера десятой дорогой, так что я взял и пошел прямо за ним в купе.
— Почему она сказала это? — Гарри нахмурился, задетый. — Разве он был плохим?
— О, нет. Конечно нет, — Сириус улыбнулся широко и грустно. — Он был самым замечательным другом и чудесным человеком. Просто моя семья никогда такой не была.
— Что с ними сейчас?
— Мать и отец умерли, — он пожал плечами. — Брат тоже. Остальные сидят в Азкабане или счастливы в браке. И, о, — он вдруг взволновался. — У меня есть племянница, Нимфадора. Кажется, ей должно быть двадцать один? Мерлин и Моргана, — Сириус часто заморгал. — Двадцать один. Я уверен, что еще вчера ей было восемь.
Гарри замолчал, не зная, что сказать. Сириус говорил о семье странно: не было ни хрустящего на зубах сахара, как в моменты, когда Петуния говорила о Дадли; не было и жгучей ненависти, как когда Дурсли говорили о его маме. Сириус говорил, и по его лицу бежала волна, как на картине из музейного буклета. Это была очень красивая волна, и она поднималась выше кораблей — она была сильной.
— Извини, извини. Я отвлекся. Хочешь лечь? Я продолжу рассказывать.
Гарри просто кивнул.
— В общем, Джеймс. Мы попали в Гриффиндор вместе с Ремусом и Питером. Забавная вышла компания — милый маленький наследник Поттеров, будущий отступник, оборотень и крыса, ага.
Гарри зевнул.
— Оборотень?
— Эм, — Сириус прокашлялся. — Я почти уверен, что Лунатик был бы не против, чтобы ты узнал. Что он оборотень, я имею ввиду. В любом случае, ему придется найтись, если он захочет высказаться по этому поводу, — пробормотал он. — Так что да, Лунатик оборотень, но это не значит, что он плохой. Он вообще неприлично хороший. А еще страшно любит книги. Одним словом — скучный, — Сириус закатил глаза, улыбаясь.
— Почему ты зовешь его Лунатиком? — тихо спросил Гарри; его глаза слипались, и лицо Сириуса, полное землистых цветов, расплывалось перед глазами. — Он ходит во сне?
Когда Сириус посмеялся, Гарри не почувствовал себя глупым. Он глубже закутался в одеяло, и ему было тепло.
— Ну да, точно. В конце концов, он ходил во сне — правда, только в полнолуние, — кровать рядом скрипнула. — На самом деле, это очень смешная история о том, что от Лунатика никогда и ничего нельзя скрыть. Мы были Мародерами, и к тому моменту успели разыграть каждого человека в замке. Так что в какой-то момент мы поняли, что нам нужно что-то типа кличек? И, о, еще в тот год мы стали анимагами — не официально, конечно. Не как Макгонагалл. Джеймс был оленем, Питер крысой, которой он и оказался.... И все для того, чтобы помогать Лунатику переносить полнолуния. Так что клички появились сами собой. Лунатик, Хвост, Бродяга и Сохатый.
Той ночью собака Сириуса спала у Гарри в ногах. Ему было тепло.
///
И Сириус спал рядом с Гарри каждую ночь, хотя Гарри жутко пинался и постоянно ерзал. Сириус ничего ему не говорил. Он был чистым, свежим, без этих страшных синяков под глазами. Земля и пустыня ушли с его лица, и он стал похож на автопортрет Альбрехта Дюрера — такой же добрый и кусачий, написанный самыми теплыми в мире красками.
Гарри был спокоен, как никогда в жизни.
///
Он полюбил Глазго всем сердцем.
И романтические, и конструктивистские улицы. И каждый съеденный лозой тупик.
И каждого раскормленного кота, и каждую ласковую собаку, которую он смог найти.
И книжные магазины, о которых рассказал Курт, и все эти забегаловки, из которых Сириус приносил еду.
Он любил свои новые книги, в которых было так много цветных картин, и которые были заполнены огромным количеством сносок, объясняющих Гарри новые слова. Он любил свои новые очки, стекла которых не были поцарапаны сразу в пяти местах. И он любил то, что все его новые вещи, даже потрясающие джинсы и куча футболок, купленных в секонд-хенде, были подарками Сириуса.
Он полюбил то маленькое кафе, которое раньше было лучшим магазином винила, Гарри, потому что чувства Сириуса были заразительными. Там до сих пор играла музыка, и было много людей, которые любили жизнь и друг друга — они танцевали под блю-бит, и регги, и под самые потрясающие песни в мире, которые заставляли кости дрожать. Странная комбинация грудной силы Дженис Джоплин, злого лая The Clash и выбивающего дух ритма Боба Марли не просто была — она создавала движение, которое было больше, чем каждый человек внутри кафе, на улице или даже в целом свете. Потому что люди пели, и люди говорили, и их танец был не просто танцем, а одежда и грубые малопонятные слова — не просто способом кого-то позлить.
Гарри танцевал неловко, и странно, и никто не смотрел на него; никто — кроме Сириуса, на которого смотрели все, а он улыбался, он так улыбался, и смотрел только на Гарри. Но они не были одни, потому что конструктивистские улицы исключали такое слово — здесь каждый был для каждого, и любой звук и движение принадлежал другим.
Глазго пах морем, и Глазго взрывался под смехом и крикам Сириуса, который рассказывал историю каждого места, которое он давным-давно обходил с Ремусом; он рассказывал о его маме весь вечер, когда они купили лилии у бойкой старушки; и он рассказывал о Джеймсе, который любил нелепые вельветовые пиджаки, и который совершенно не умел ладить со своими волосами — как и его сын.
Сириус смеялся, заражая Гарри. Его лицо так часто болело от улыбок, но он никогда от них уставал, просто впитывая — все это.
///
Когда Сириус оставлял его на долгие часы, они с Куртом много говорили, потому что он был просто чудесным. Теперь у него было вкусное печенье — по секрету, только для Гарри.
Человек очень хорошо старался замести следы, это точно. Если бы не собачья вонь, Снежок бы никогда не нашел его снова.
Глупые люди пытались его схватить, но разве они были такими же великолепными, как низзлы? Нет. Глупые люди были глупыми, и они не смогли поймать человека-собаку даже с летающей смертью. Они подводили Хозяйку, а Снежок — нет.
Он довольно терся о ногу старого человека, и его ошейник звенел колокольчиками.
Может, Хозяйка угостит его мясом за такую хорошую работу? Мясом пикси, конечно.
Снежок не сдержался и замурчал. Глупый и старый человек погладил его, думая, что это его заслуга. Снежок насмешливо мяукнул.
От старого человека пахло магией собаки, и весь дом пропах им и мальчишкой из соседнего дома. Снежок был счастлив, думая о похвале Хозяйке.
Ошейник звенел и звенел, а потом пространство на улице дернулось, возмущенное вторжением, и он зашипел на глупых людей, которые так долго не могли найти собаку, хотя она невероятно воняла.
Снежок громко мяукнул, прощаясь со старым человеком. Он был глупый, но хороший и добрый. Ему было жаль его покидать.