Work Text:
— Ёта, что-то не так?
Ётаро морщится на секунду, как от острой головной боли, но тут же улыбается и бодро — ему кажется, бодро —отвечает:
— Нет, учитель, с чего вы взяли? Всё в порядке. — Врать учителю в лицо — тяжело. И не очень-то получается, наверное, но у него просто нет сил. Ни на что. — Я только... я устал немного. Пойду к себе.
Учитель смотрит на него пристально и как будто хочет что-то сказать, но — кивает, и Ётаро, поспешно поклонившись, уходит. Сбегает.
Он спит у себя третью ночь подряд. Точнее — ворочается с боку на бок, пытаясь заснуть, а потом весь день не может стряхнуть дремотное оцепенение. Вот и учитель заметил. Хотя нет, заметил-то он сразу, от него разве скроешь такое. А вот чтобы вслух об этом сказать... видимо, Ётаро совсем плох. Ну и плевать.
Зато сегодня он уж точно должен отключиться — хотя бы от изнеможения. Физического — и морального.
Ётаро спит у себя третью ночь подряд, потому что четыре ночи назад увидел, как учитель улыбается во сне. Спокойно. Расслабленно. Счастливо. И нетрудно догадаться, что — кто — ему снится. Ётаро он никогда так не улыбался.
И он вовсе не ожидал, что будет больно. Ничего удивительного в том, что учитель его не любит, нет, и неожиданного — тоже. Когда-то давно он решил, что готов быть заменой — не слишком удачной, на скорую руку, неважно. Когда-то давно он ходил за учителем по пятам, клялся в любви, обещал всё на свете — и ни о чём никогда не просить. И он сдержит, правда сдержит это обещание, только чуть позже, только выспится немного, только перестанет так ныть в груди.
Ётаро кое-как в темноте расправляет футон, спотыкается об одеяло, шарит по татами в поисках подушки. Спать, спать, спать, а утром он соберётся, и извинится перед учителем, и всё будет как раньше, потому что по-другому — не будет всё равно.
— Я думаю, нам надо поговорить. — В коридоре светлее, и в дверном проёме — бумажный силуэт учителя. Его рука тянется к выключателю.
Им надо поговорить, Ётаро не спорит. Ему надо признаться, что он так больше не может. Не может даже любоваться учителем, как обычно. Даже слушать его ракуго. Но лучше, если они сделают это завтра. Ничего же не изменится. Ничего не меняется уже почти пять лет.
Он открывает рот — и закрывает глаза, потому что в комнате становится слишком ярко. А потом — щурится и так и сидит, подрагивая ресницами. В руках у учителя — бутылка сакэ и две чашки.
— Извини. Выключить?
Ётаро трясёт головой — больше от растерянности, но учитель воспринимает это как приглашение. Он садится напротив Ётаро, небрежно скрестив ноги, наливает сакэ в одну из чашек и протягивает ему. Ётаро не следовало бы пить в таком состоянии, но он делает большой глоток. Ничего. Неважно уже.
— Ну, так что с тобой творится? — Учитель подпирает рукой щёку и смотрит на него так, будто видит в первый раз.
— Ничего. — Он даже не обманывает. В голове — пусто, на душе — пусто. С ним — совсем ничего.
— Ни-че-го. Да. — Учителю неуютно. Он трёт лоб, роняет ладонь. — Я же понимаю, что... понимаю, как это выглядит со стороны. Просто...
А вот Ётаро — не понимает. Что учитель пытается ему сказать? Наверное, то, чего Ётаро сильнее всего боится — даже сейчас, даже несмотря на безбрежную усталость, на своё и чужое равнодушие. Если так — пускай уже говорит скорее. Не нужно объяснений и оправданий. Просто...
— Я привык быть один. — Да, вот, правильно. А глаза у Ётаро — безжалостно сухие. Он отпивает ещё сакэ. — И извиняться не умею, хотя и знаю, как ты из-за меня измучился. И получается — это твоё «ничего». Ты ничего не просишь, а мне и это казалось слишком много. Я упрямо цеплялся за оставшееся между нами расстояние, как тонущий за соломину.
Это — пытка. Наверное, Ётаро прогневал всех божеств, которые только есть. Учитель ловит его руку, снова тянущуюся к чашке, сжимает.
— Ёта, скажи, хорошо? Скажи, чего ты хочешь?
Чтобы учитель его любил. Дурак, какой же он дурак.
У учителя — горячие пальцы. Ётаро хочет, но не может — вырваться. Вместо этого он подаётся вперёд, сбивает опустевшую и пустую чашки, почти сбивает бутылку, зарывается лицом в юкату учителя. Вдыхает его тепло.
— Не уходите.
— Не уйду.
Он кладёт ладонь на затылок Ётаро, прижимает его голову к себе. Под юкатой бьётся сердце — сильно и ровно. Ётаро трясёт, но он всё равно — не плачет. Делает дёрганый вдох, замирает. Замечает, что юката на учителе запахнута неплотно и край сполз, оголяя белое круглое колено. Он склоняется к нему бездумно, порывисто, и — целует. И не удивляется вовсе, когда учитель отдёргивает ногу. Он не позволяет ему обычно ничего такого. Ничего лишнего.
— Простите. — Шёпот дерёт горло. Учитель вздыхает.
— Нет. Я... Щекотно. — Он усмехается, но — непривычно. Себе. — Хочешь продолжить?
— Разденьтесь. — Слово срывается с языка, бьёт в барабанные перепонки. Не просьба — приказ. Ётаро как будто стремится перейти невидимую черту, за которой учитель снова станет самим собой. Она ведь есть, всегда была, он не выдумал её, она не могла вдруг исчезнуть — и лучше он сразу наткнётся на неё. Пока ещё не успел — поверить.
Но учитель опять усмехается и одним точным, выверенным движением сбрасывает с плеч юкату, как хаори на сцене. И под ней — только голое тело. Ётаро раздевается сам, поспешно, но всё равно куда медленнее, привстаёт неловко, чтобы стянуть трусы. Он бы и дольше возился, лишь бы не смотреть. Не сравнивать невольно себя — с сидящим перед ним совершенством.
Он откидывается на футон, пялится в потолок. Не знает, как сказать...
— Ёта...
— Пожалуйста. Вы можете... Я хочу... — Учитель опускается рядом с ним на колени — как на сцене. Ётаро хочет быть зрителем. Единственным. Хочет, чтобы хотя бы раз учитель не представлял на его месте никого другого.
— Хорошо.
Ётаро не успевает даже подумать, что — хорошо, когда губы учителя касаются его уха.
— Не шевелись.
Он ведёт языком от мочки по шее вниз, потом — в сторону, по линии плеча. Целует выступающую косточку, пальцем гладит ключицу. И Ётаро чувствует кожей, не слышит — его улыбку. Рука учителя скользит по его члену, но не задерживается. Ётаро только теперь понимает, что возбуждён. И — не шевелится. Молчит. Он весь — затаил дыхание. Как будто на пороге чего-то важного. Или на обрыве над пропастью.
Учитель касается его — уверенно, выверенно, точно, — словно играет на сямисэне. Тело Ётаро для него, наверное, такой же инструмент. Оно всё натянуто, дрожит, как струна, и счастливо было бы запеть, но звуки отчего-то застревают внутри. Как так вышло? Когда он успел настолько сломаться?
И только когда учитель целует его мягко в уголок рта, из Ётаро вырывается наконец уродливый, громкий всхлип. Он упирается ладонью учителю в грудь. Хочет оттолкнуть. Хочет схватить и никогда, никогда не отпускать. Учитель вздыхает. Смотрит на него — с жалостью. Смотрит, как он плачет — некрасиво, взахлёб.
Потом — ложится рядом и обнимает. Как будто это — обычное дело. Как будто он не поворачивался к Ётаро спиной сотни ночей подряд.
— Извини.
Ётаро мотает головой. Во рту горько от слёз, из носа течёт. Это он должен извиняться. Ни на что не годный дурак. Не стоящий такого внимания. Учитель предлагает ему всё, чего он желает, а он не способен просто принять это с благодарностью. Пускай бы один раз, всего один. Разве он смеет просить о большем? Разве ему не хватит?
— Я… — Он. А что — он? Бесполезно. Он и раньше не мог подобрать слова, а сейчас даже думать об этом смешно.
— Ты должен выспаться.
Учитель встаёт. Ётаро не пытается его удержать. Он должен выспаться, а утром, быть может, они обойдутся и без слов. Нарочно учитель не станет его мучить. И всё будет как раньше. Как должно быть. Он зажмуривается крепко-крепко. Что-то мягкое — платок? — осторожно дотрагивается до его щеки, стирает солёные следы. Пальцы убирают упавшую на лоб чёлку. Опять он оброс.
— Не против, если я останусь с тобой?
Это же Ётаро просит. Каждую ночь. «Прошу, позвольте мне остаться». А учитель отворачивается к стене: «Не толкайся только».
Ётаро ложится на бок. К учителю лицом. Но глаз не открывает. Если это сон, пускай продлится ещё немного.
«Это ваш дом. Вам не надо спрашивать у меня разрешения».
Молчит. Боится спугнуть. Дыхание учителя щекочет ему шею. Рука учителя медленно гладит его по волосам.
— Хочешь, я расскажу тебе историю на ночь?
Ётаро кивает. Он хочет. Он так сильно хочет.
— В этом мире существует множество разных богов…
Ётаро думает, засыпая, что его любовь — такой же огонёк свечи, дрожащий в темноте. Но, кажется, он ошибся, и от дыхания смерти его охраняют не две, а четыре ладони. И поэтому синигами может грозить сколько хочет — он не гаснет, не гаснет, не гаснет.