Work Text:
– Граф рассказывал, – сообщил Золотце куда-то в пространство, – что в юные годы у него жила ручная индокитайская рептилия. В пустом аквариуме для рыб. Она не покидала своего домика для привычной рептилиям охоты на мух и питалась исключительно водорослями с родины. И потому скоропостижно скончалась в ту весну, когда у Петерберга были проблемы с индокитайской таможней.
– Крайне трагичная история, – кисло отозвался хэр Ройш.
Скопцов, вздохнув, подвинул к нему миску с квашеной капустой.
– Перестаньте предлагать человеку еду, от которой ему дурно.
– А ещё вам дурно от говядины, яблок, сырой моркови и слоёных пирогов, – скрестив руки на груди, Золотце остановился над столом. – Хэр Ройш, я вам на кухне индокитайских водорослей не найду.
Второй курс Академии, помимо всего прочего, ознаменовался тем, что приятели хэра Ройша отмечали юбилей за юбилеем. Он не был склонен ни к перееданию, ни к злоупотреблению бальзамом и водкой, но юбилеи множились, и где-то после празднования двадцатилетия Хикеракли по четвёртому кругу хэр Ройш с неудовольствием обнаружил за своим организмом новоприобретённую склонность к рези в желудке. Вопрос решался даже без докторов – нужно было всего лишь следить за питанием – но несколько дней пути до Столицы в обстановке, не особо расположенной к нормальным приёмам пищи, сполна вернули неприятные ощущения.
– Если вы плохо себя чувствуете, отказ от еды не сделает вам лучше, – по своему обыкновению воззвал к здравому смыслу Мальвин, правоту которого трудно было оспорить.
– Послушайте, здесь же лучшие кухни Росской Конфедерации, – всплеснул руками Скопцов. – Мы обязательно что-нибудь для вас найдём. Только скажите, что вам можно в таких случаях?
Каждый раз, когда дело касалось Бюро Патентов, хэр Ройш вынужден был признавать, что их беспокойство доставляло ему дискомфорт, сравнимый с оным от подступающей изжоги. Всё же они приложили достаточно усилий, чтобы хэр Ройш смог укрыться в здании Главного Присутственного, а не сидел у господина Ледьера, перебиваясь почтой и приходившими с опозданием новостями, потому неразумно было бы ещё сильнее затруднять им их часть дел. Потому он припомнил читанные когда-то врачебные рекомендации, прислушался к своему состоянию и принялся рассуждать.
Скопцов всё сильнее и сильнее хмурился. В какой-то момент Мальвин достал из кармана блокнот.
– …что-то, что можно есть весь день небольшими порциями, и что вы сможете принести с утра тёплым, – закончил он и, оценив выражение лица Золотца, решил добавить что-то приободряющего толка. – Не сомневаюсь, что с вашими талантами к разрешению непростых ситуаций это представляется вполне осуществимым.
Всё же Мальвин, Скопцов и Золотце, с которыми они вчетвером взялись рушить старый порядок, оправдывали доверие хэра Ройша и в куда более деликатных делах.
За кухнями Главного Присутственного, куда обычная прислуга бегала курить, а Бюро Патентов – разживаться сплетнями, обнаружились Ташенька и Лёшенька, горничные с первого и третьего этажей. Рядом с ними стоял слегка нервничающий Золотце, посмотревший на Мальвина с благодарностью: обе девицы были его информаторами, о совместной занятости неосведомлёнными. Горничные, хоть и хихикали, всё же периодически косились то на Золотце, то друг на друга, и Мальвин принялся спасать положение.
– Красавицы, вас угостить? – кивнул он девицам, доставая папиросы. – Поделился тут один хороший человек индокитайскими, ягодами пахнут. Пробовали?
Не сговариваясь, горничные потянулись к купленному для лакейского образа дешёвому портсигару. Мальвин мигом поднял его над головой.
– Одна папироса – одна хохма.
Горничные переглянулись.
– А если одна на двоих, но такая, что упадёшь? – спросила черноволосая высокая Ташенька. Фартук на ней был повязан немного криво.
– Погоди, которая? – повернулась к ней звонкоголосая круглолицая Лёшенька, неровный бант наверняка приметившая и по тому поводу смотревшая на товарку с любопытством.
– Про Жуцкую, младшенькую-то. Что она внучке Памажинного пересказывала…
Мигом позабыв о подозрениях, девицы хором прыснули.
– Что-что она там пересказывала? Эдак вы веселитесь, я с вами хочу.
Впору было себя поздравить: хохмы удалось добиться довольно легко. Ничего удивительного в том, впрочем, не было – поработав в Четвёртом Патриархате, он убедился, что Золотце ни капли не преувеличивал безответственного характера всего происходящего. Прислуга обсуждала жизнь господ с не меньшим жаром, чем в Академии болтали о рассказах из низкопробных журналов, за коридорной политикой и личными перипетиями следили с вниманием, достойным хорошей пьесы, а по поводу отношений барона Улина с куйским протеже у лакеев Дома Высоких Гостей и вовсе имелся тотализатор, благодаря которому совместный бюджет Бюро Патентов успел возрасти аж на десять грифонов за четыре дня.
– Ой, тут с начала надо. В общем, в январе месяце приезжал петербержский наместник…
Настоящая проблема была в том, чтобы вовремя свернуть разговор в интересующую сторону. Это было прерогативой лёгкого на подъём, разговорчивого Золотца или Скопцова, умеющего задать подходящий вопрос и с каким-то особо правильным видом кивать в нужных местах. Чужая личина и без того обременяла Мальвина, но он уже задался целью отточить искусство шпионажа. Тем более, что не хотелось ударить в грязь лицом у Золотца на глазах.
К счастью, пока что беседа понемногу уходила в нужное русло, заставлявшее раздражаться на Гныщевича. Ну как можно было упустить такую важную подробность об амбициях графа Жуцкого? Хэр Ройш полагал, что у того отсутствует интерес ко всему, что не лежит на берегу Канала, но пересказываемая горничными история явно говорила о другом.
– Ну как она с этим мсье под ручку до Гостей шла, я сама видела, – тем временем трещала Ташенька. – И под бок к нему, и волосы эдак откинет. И тавр гвардейский за ними, не отрываясь.
– А её батюшка что?
Лёшенька отмахнулась. Русло неуловимо вильнуло.
– Да что батюшка, сидел рябчиков трескал в Главном Присутственном. Ты лучше дальше слушай.
Причина проявленного Гныщевичем пренебрежения, впрочем, выяснилась довольно скоро.
– Ну и потом как давай на лестнице целоваться. Это ещё тётя Льяна, которая там полы моет, рассказывала, мы думали – ну пообжимались малость, бывает, хотя аристократии и не положено. А там, оказывается, такое было!
– Какое? – подался вперёд Золотце. Может, он ожидал разоблачения политической индифферентности фыйжевской аристократии, но разговор окончательно ушёл в умалчиваемую Гныщевичем сторону.
– …и говорит, мол, дружба есть дружба, значит, и девку вдвоём можно. Эвона выходит!
По-хорошему, сейчас стоило бы вернуть беседу на мнение графа Жуцкого. Как нибудь ловко, тонко. Изящным окольным путём. Премудрости авантюрной науки, как назло, совершенно не шли в голову.
– Так вот, Жуцкая Памажинной говорила, что она долго решала, соглашаться или нет! Мол, до последнего думала подняться и выйти вон. Но тут тавр снимает штаны, а там…
Лёшенька сделала большие глаза и развела ладони на анатомически некорректную ширину.
В этот момент Мальвин окончательно осознал, что понятия не имеет, как переводить тему естественным для беседы образом.
Молчание затянулось. Оставалось лишь сделать, как обычно: сказать единственную логичную вещь, уместную в данном конкретном случае.
– Да врёшь.
– Да она так и показала! – вступилась за подругу Ташенька.
Мысленно извинившись перед Плетью, Мальвин так же развёл руки, повернул и приставил к боку горничной. Правая ладонь оказалась где-то на уровне рёбер.
Золотце, закашлявшись, чуть не уронил папиросу.
– И правда, многовато, – протянула покрасневшая Лёшенька; он тут же отстранился. – Думаешь, заливает Жуцкая?
– Про наместника-то не похоже, чтоб заливала, – Ташенька покачала головой, обойдясь, слава лешему, без демонстрации.
– Ну, – сказал Мальвин, – это впечатляет.
Добавить к ситуации было нечего. Но тут, слава лешему, Золотце наконец-то справился со спичками и включился обратно в разговор.
– Боюсь, – сделал он круглые глаза, – после таких впечатлений у бедного Жуцкого не выйдет выдать дочку замуж. Выходит с утра девица от благоверного и спрашивает – а где…
– Или вовсе на Южную Равнину сбежит, – хихикнула Ташенька.
– Вот представьте, – Золотце картинно махнул рукой, – думает-думает батюшка увозить её к жениху… куда там?
– Обратно в Фыйжевск, – подсказала девица.
– Точно! Так вот, думает, надо-не надо, а тут однажды утром вскакивает, и выясняется, что она сама куда-то дёрнула. И записка: “Уехала на поиски большого счастья.”
– А я слышала, что он ей в Кирзани какого-то графа нашёл, – протянула Лёшенька, отсмеявшись. – Но так ещё лучше. Из Средней Полосы-то оно ближе…
– Ну Лёшк, ну скажешь тоже, какая Кирзань. Он же ей какую-то индокитайскую важную шишку обещал.
Ташенька уже открывала рот – наверное, чтобы сказать скабрезность, включающую в себя шишки, индокитайцев и сплав по Великому каналу до Южной Равнины, но Мальвин, решив, что его присутствие не требуется, отговорился перед девицами работой и сбежал подслушивать заседание об итогах Фыйжевской инспекции и думать о складе мышления, пригодном для бесед, свершающихся в ходе шпионских авантюр.
– Господин Мальвин, – шепнул Золотце ему на ухо, догоняя на лестнице в коридоре. – Это не было бы таким потрясающим без вашей демонстрации подробностей. Даже не думайте удерживать меня от пересказа всей истории хэру Ройшу.
– И вы представьте, юноша, – вздохнул барон Улин и пошатнулся. – Вот прямо так мне и сказал. Мне!
Ночью коридоры Палат Скопцову нравились куда больше дневных. Не было суеты и шума, уходила необходимость поддерживать простоту речи и думать о выражении лица. Когда темнота скрадывала лепнину, картины кисти фон Эйха и тяжелые портьеры, можно было даже представить, что вокруг академическое общежитие, а он, Скопцов, всего лишь возвращается к себе из учебных комнат, если вовсе не с совместных возлияний. Общежитская иллюзия наивно грела сердце – до тех пор, пока за очередным поворотом её не рассеял до неприличия пьяный барон Улин, сгрузившийся у стены на пол.
Заметив его, Скопцов почти искренне всплеснул руками и кинулся помогать барону подняться. В состоянии тот был совершенно невменяемом и вполне объяснимом бушевавшей почти до полуночи ссорой с протеже. При всей своей неприглядности размолвка была весьма кстати: Скопцов с Мальвиным успели снять копии с доброй трети улинской переписки с тьверскими родичами, а Золотце унёс на собрание Бюро Патентов предназначавшийся спорщикам десерт. О нём даже не вспомнили: устав кричать на барона, протеже удалился в ночь, оставив последнего предаваться печалям прямо в стенах Четвёртого Патриархата.
На его месте Золотце бы наверняка придумал, как разговорить барона и извлечь свою пользу из такой оказии. Что делал бы на своём нынешнем месте он сам, Скопцов пока представлял слабо, поэтому занялся тем, чем стоило заниматься рядом с человеком в подобном душевном раздрае: выслушивал и сочувственно вздыхал. Активный собеседник Улину не требовался, как не требовался бы он любому пьяному, стремящемуся облегчить своё несчастье выплескиванием наружу души. Оставалось порадоваться, что в Столице электрическое освещение отключали на ночь – при огоньке свечи барон вряд ли запомнил бы его лицо. Он, или же вздумавший бы вернуться протеже.
Обнаружить своего благодетеля изливающим подробности их личной жизни какому-то лакею тот, полагается, был бы совсем не рад.
– Жаль, девицы мне не по душе, – сокрушался тем временем Улин. – Слишком уж нынешние молодые люди…
На взгляд Скопцова, дело здесь было вовсе не в нынешних молодых людях. За грубость этой мысли он себе немедленно попенял, но, как сказал бы Мальвин, факты оставались фактами. Предыдущий протеже барона перестал быть таковым после того, как Улин перебил в его доме посуду – шептались даже, что, вопреки неагрессии, попал тому стаканом в лоб, а с ещё более ранним ситуация вышла то ли настолько запутанная, то ли настолько дурная, что осведомленная горничная не стала рассказывать о ней Золотцу даже за некие таинственные блага.
Также позапрошлый протеже прямо сейчас рушил экономику Тьвери, а предыдущий – сидел в Городском Совете Старожлебинска на совещательной должности и мешал Вишеньке Ипчиковой танцевать с нынешней властью, потому истории барона Улина о недостатках молодёжи заметно пригодились бы росской Революции. Так что Скопцов поступил самым разумным образом – промолчал, кивнул и аккуратно похлопал его по плечу.
Помимо всех проистекающих из откровений Улина политических выводов, у беседы было ещё одно небесполезное преимущество. Завтрашний выигрыш в лакейском тотализаторе имени барона обещал довести временный бюджет Бюро Патентов аккурат до трёхзначной суммы.
Движение девицы, изящно откидывающейся перед Золотцем на покрывала, до последнего было призывно-страстным и сладко бередило тело и душу. Но обе подушки он, как назло, вчера отнёс в гамак хэру Ройшу, поэтому падение закончилось громким ударом головой об пол.
Горничная охнула. Золотце тоже охнул и кинулся проверять, не придётся ли ему применять на практике свои ограниченные знания о сотрясениях мозга. Девица, кажется, не особо пострадала – пока он выпутывался из наполовину снятых штанов и подползал ближе, Ташенька повернулась на бок и с заинтересованным лицом прижалась к полу ухом.
– Милая, ты чего? – воззвал Золотце.
– Тут дыра какая-то на предыдущий этаж, что ли, – сообщила она шёпотом. – Слышно, что внизу, будто там сидишь.
Улегшись рядом – и не забыв при этом Ташеньку приобнять, – он сосредоточился, пытаясь одновременно с тем представить, как третий этаж Присутственного соотносится с четвёртым. В путаной лешим архитектуре комнатка, куда он перетащил одеяла со скомпрометированного чердака, могла оказаться где угодно – хоть над совещательным залом, хоть над такой же каморкой. Едва доносящийся откуда-то из-за балок мужской голос мог как планировать подавление вновь поднявшихся волнений в Кирзани, так и шептать какой-нибудь другой горничной те же глупости, какими Золотце сам развлекал Ташеньку пару минут назад.
– Разве, красавица?
– Да там ничего особенного, просто Войбах сам себе вслух диктует, – сообщила девица и хихикнула. – Тетерев. Опять в Куй строчит.
Горничная Ташенька была новым и крайне очаровательным знакомством. Весёлая, сообразительная, пусть простоватая, но не бестолковая. Особенно Золотце ценил в ней хорошенькие ушки, улавливающие всё вокруг не хуже антенны. Такой, скажем, какая положена для крупных ыздных радиовышек.
– А что строчит-то?
– Нудное что-то, про рыбу свою, – отмахнулась Ташенька и повернулась обратно на спину. – Это ж, леший не тронь душу, не Тепловодищев. Что там у него интересного.
Что интересного! Хэр Ройш от такого пренебрежения аристократической личной перепиской наверняка свалился бы без чувств прямо на неискушённую девицу. Полное отсутствие вестей из Куя превращало во что-то, достойное внимания, даже очередной рассказ о строительстве лодок или беременности войбаховской дочери, из которых можно было бы вычленить, скажем, не отвлекаются ли на какие-то события рабочие и врачи.
Впрочем, непричастной и крайне хорошенькой горничной, лежащей перед ним в расстёгнутом платье, это всё объяснять не следовало. Предисловие пикантной главы авантюрного романа и без того затянулось сверх всякой меры.
– Спорим, – мурлыкнул ей на ухо Золотце, – не сможешь мне сейчас пересказать, что он говорит, и не сбиться?
Лёгкая на подъём и любую игру Ташенька улыбнулась – сладко, хитро. Заплясали в серых глазах шельмочки.
– Ну-ка покажи, – она облизнула губы, – почему это не смогу.
– Только тихо, – весело шепнул Золотце, – чтобы и он нас не услышал.
Показать он всегда был рад – поцеловал Ташеньку во второе ушко и опустился между разведённых коленок, Не забыл по пути огладить аккуратные тёмные соски, тонкую талию, провести большими пальцами по поджимающемуся животу – девица ахнула и потянула было его ниже, но тут Золотце отстранился.
– Мы же договаривались, милая, – мурлыкнул он, удерживая пальцы едва-едва над кудрявящимися ниже живота тёмными волосами. – Я ещё не начал, а ты уже отвлеклась.
– Точно-точно? – Ташенька шутливо надулась, коснулась его груди.
– Точно-точно, – покачал головой Золотце, с сожалением отведя шаловливые пальчики, тщательно пытающиеся дотянуться до соска и сбить его с мысли. – Ну же, расскажи.
– Ммм.. сейчас Войбах говорит, что нужно пробовать повышать уловы, – вздохнула Ташенька, наконец убрав ручки и нетерпеливо закусив губу. – Говорит, что после прошлого года только в Нестре ещё не сработан ресурс…
– Не выработан, может?
– Точно, – кивнула Ташенька и ахнула, когда Золотце невесомо провёл по мягкой плоти. Откинула голову назад, заулыбалась – с тем, чтобы невесомо-легко приоткрыть рот, когда в ней оказался первый палец, замерший, и на фалангу не погрузившись в тёплую тесноту.
– Говори, – напомнил он ей.
– Что-то о том, что нужно учесть процент баронессы… – Ташенька облизнула губы, вознаграждённая движением внутри, – что бы это ни значило, леший… так мало, ну котик, ещё, пожалуйста… – О том, что с Щеки в прошлом году… из-за затребованных денег всего карася повыловили…
– Прямо так и сказал – повыловили? – хихикнул Золотце, сгибая пальцы в вознаграждении.
А Ташенька выгибалась, двигала бёдрами, тянулась к его руке. Металась по одеялам, тонкая, хватала его то за плечо, то за запястье, побуждая двигаться быстрее, крепче прижиматься – так, как ей хотелось. Путались растрепавшиеся чёрные волосы среди складок сброшенного передника.
Думать становилось всё сложнее.
– Леший, что-то про похороны какой-то Брованны, за которые он тоже кому-то должен… Котик, иди сюда, ну хватит…
Клятвенно дав себе слово выискать эту самую Брованну в бумагах Войбаха как только, так сразу, Золотце подтянул Ташеньку ближе, уложил её так, чтобы она точно ни обо что не ушибилась, и наконец накрыл её своим телом так, как давно хотел.
За всеми серьёзными душевными переживаниями и масштабными военными действиями он ой как не успел понять, насколько на самом деле соскучился по простому и понятному политическому шпионажу с участием симпатичных девушек.
Хэр Ройш всё настаивал расширить конспирацию с одних только фамилий, да и Золотце тоже по этому поводу переживал. Однако, по здравому разумению, от идеи решено было отказаться. “Это Жорж один такой на весь Петерберг, или вот вы с вашим германским именем – толковал им Мальвин, – а здесь дело другое. Взять случайных двадцать человек, допустим, выпускников одного школьного класса – и среди них непременно окажутся и Андрей, и Дмитрий.” “И хорошо, если между ними обойдётся без смертельной вражды,” – фыркнул Золотце, но идею, поколебавшись, принял.
Возможно, это всё же было не лучшим решением.
– Сообразительный ты парень, Андрюша.
Пришлось приложить некоторое усилие, чтобы удержать лицо. Андрюшей его звала только бабка – а глава купеческой фамилии была таким человеком, что ей бы не пришло в голову кого-то как-то звать без особой на то нужды. Андрюша, ты не поедешь в Резервную Армию. Андрюша, отцовское дело перейдёт не тебе, а двоюродным братьям. Андрюша, где Гарий, какова в происходящем выгода для нашей семьи и почему ты занялся Революцией, не посоветовавшись с бабушкой?
К счастью, о возможности влияния семьи на свою жизнь Мальвин не беспокоился уже полгода как, а старший лакей первого этажа Главного Присутственного при всей своей седой голове и общей почтенности на бабулю и вовсе не походил, потому пошатнувшееся было настроение быстро выправилось.
– Спасибо, Сан Сандрич.
– Как ты устроился, и дела идут, и работа спорится, и народ подтянулся. Дурынды вон эти, Ташка с Лёшкой, с поварами по углам не хихикают вместо работы. Ещё б только выяснить, кто картошку с кухни ворует…
Мальвин, навеселивший горничных на неделю вперёд и только что оттащивший хэру Ройшу замотанную в полотенце кастрюлю, сочувственно покачал головой.
– Может, грызуны завелись?
– Надо бы обеспокоиться, – покивал старик. – Вообще, я совет хотел тебе дать. Ты бы за своим мальчиком-то повнимательнее.
Ради устройства Бюро Патентов была порождена не особо сложносочинённая легенда о приютивших пытающегося добраться до Петерберга мсье Бюаша ыбержских приятелях, которых этот самый добросердечный мьсе просто не мог не облагодетельствовать за их доброту. Мальвина легенда несколько беспокоила – хотя бы потому, что Ыберг лежал в двухста километрах от тракта Петерберг-Столица – но Золотце лишь махнул рукой: дальше, мол, сами историю нашего общения достроят. Главное, чтобы можно было додумать подраматичнее и почувственнее.
Додумывала прислуга Четвёртого Патриархата явно что-то не то.
– Почему? – спросил Мальвин. Просто чтобы не уточнять, за каким именно.
– Все эти, которые хвосты отращивают, – не внёс никакой ясности Сан Сандрич, – они ж в протежи к аристократии метят. Ты с ним гуляешь, гуляешь, а потом он раз – и на перины к какому-нибудь графу.
Старый лакей издал неопределённый вздох, полный явного автобиографического подтекста.
– Да вы что, Сан Сандрич. Он не такой, – поспешил заверить Мальвин, всё ещё не особо понимая, кого сейчас имеет в виду.
– Эх, не хотел я тебе говорить. Ты вот знаешь, где он сейчас?
– Делом, наверное, занят, – пожал плечами Мальвин, не слукавив. Если всё шло так, как они договаривались с утра, прямо сейчас Скопцов должен был беседовать со студентами имевшего мнение о Резервной Армии университетского профессора, а Золотце – копаться в документах графа Памажинного, удалившегося на совещание по Кирзани.
– Делом! – всплеснул руками старик. – Видел я, как он дела делает. Давеча наместник приезжал с Асматовым разговаривать, так я вино им понёс. И мальчика твоего с собой взял, с закусками. И сам видел: тот вот так идёт мимо Асматова, потом проходит – и как обернётся! Как глянет! Уж на что растяпа, а чтоб личико состроить вовремя…
Судя по всему, предвзятый к поварам лакей всё-таки костерил поведение Золотца. И заметно преувеличивал: тот никогда не позволял себе выделяться больше нужного, особенно со столь важными субъектами текущей авантюры.
– Ну ничего, – поспешил с утешениями Сан Сандрич. – Мальчик твой тут притрётся, насмотрится, поймёт, что протежой граф наиграется да выбросит. А у вас всё-таки с Димкой любовь…Как удастся, замолвлю за тебя слово, ещё и денежка пойдёт. Совсем от тебя уходить передумает!
Предположения он, пожалуй, пережить ещё был готов, но при попытке представить хлопающего на графов ресницами Скопцова Мальвин ощутил свою голову улавливающим сплошные помехи радиоприёмником.
Неостановимый в своих предположениях Сан Сандрич расценил его молчание по-своему.
– Да замолвлю, замолвлю, не стесняйся. Сам рад буду: ты всё-таки парень с толком. Ещё до камердинера дослужишься. Такие, как ты, Андрюшка, очень далеко идут.
Не последней по сложности частью авантюрной науки была необходимость фамильярно разговаривать с полузнакомыми девушками.
– Ты что-то уронила? – спросил Скопцов девицу, лежащую на ковре в приёмной графа Придаля, запустив обе руки под комод. – Помочь отодвинуть?
Горничная Лёшенька вздрогнула и обернулась.
– Ну ты горазд красться, – выдохнула она. – Да Сан Сандрич говорит, на первом этаже вредители какие-то завелись, картошку то ли попортили, то ли перетаскали. Вот, ловушки ставлю.
Скопцов только вздохнул и почесал в затылке, надеясь, что выходит не особо картинно. Основным примером, с которого он срисовывал простонародные манеры, был Хикеракли – но Золотце, увидев его потуги, постановил, что изображение карикатуры на собственное сословие стоит придержать до момента, когда Скопцов получше отработает бытовое актёрское мастерство.
Пока что с тем не особо ладилось, но собственный безобидный вид, которого он, по совести говоря, стеснялся, неожиданно шёл шпионажу на пользу. Его даже пару раз проигнорировали в щекотливой ситуации, не заподозрив ничего в попытке сварить краденую картошку – посоветовав, разве что, не позволять поварам переваливать на лакеев свою работу. Судя по девице с мышеловками, на третий раз это могло бы выйти ему боком – но, к счастью, хэр Ройш начинал чувствовать себя получше, и с сегодняшнего утра они перешли на воровство небольших порций мясных супов.
– Смотри только при парчовых мешках не скажи, а то начнётся, – тем временем напутствовала Лёшенька, вылезая из-под комода. – Ещё поувольняют кого.
– Не скажу. Поднимайся, я здесь запирать уже хотел, – покивал Скопцов и, чуть подумав, протянул руку. Ладонь у горничной была обычная – жестковатая от тяжелой работы, с короткими ногтями, чуть слоившимися от едких уборочных средств.
У Элизабеты ведь были совсем другие руки – он едва рассмотрел их, пока они прощались тогда, над недописанной речью для похорон. Тонкие, с длинными пальцами – кольца на них бликовали в отсветах камина, пока она, что-то говоря, вертела в руках платок. Наверняка Элизабета капала духи на запястья – так, чтобы, если кто решил бы коснуться губами тыльной стороны ладони, он тотчас бы оказался в облаке нежного аромата летних цветов…
Осознав, что он стоит и держится с девицей за руку уже около минуты, Скопцов поспешно убрал ладонь.
Лёшенька развеселилась.
– А ещё Асматову глазки строишь, – фыркнула она, развернулась на пятках и убежала в коридор, оставив его осознавать сказанное со всё хуже и хуже пылающим лицом.
Чуть позже, войдя в спрятанную в углах Главного Присутственного комнатку, Скопцов тотчас же вскрикнул и запрокинул голову, глядя только и исключительно в потолок. Сразу же, впрочем, вспомнил, что по его роли положено немного другое; не отводя глаз от низкой балки, он упёр руки в бока.
– Да что ж такое, Гийом! Мы ж договаривались, что девок сюда…
Ответом ему был взрыв смеха – почему-то на три голоса, среди которых не было ни одного женского.
– Как же так – не узнать Генриетту!
– Для простого ыбержского лакея вы поразительно стеснительны, – Мальвин даже не старался утихомирить проскальзывающую в голос улыбку. Скопцов решился наконец опустить голову.
– Господин Мальвин так затянул на Генриетте шнуровку, что бедная девушка чуть не задохнулась, – укоризненно сказал Золотце. – Вот, спасли, даём фройляйн отлежаться.
– Сейчас все больше носят корсеты с крючками, – вздохнул Мальвин.
– Шнуровка лучше ложится к телу, – отозвался освобождённый от корсета хэр Ройш. Локоны – на сей раз тёмные – он с головы снимать не стал, и они мягкими волнами рассыпались по подушке. – Неудобство поначалу казалось мне незначительным.
В полагающемся тому исподнем Скопцов хэра Ройша пару раз видел, и тот у него особых волнений не вызывал – кроме, может быть, беспокойства, что в продуваемой часовой башне может быть холодно переодеваться. Образ девицы, лишившейся верхнего платья и корсета, однако, смущал и навевал мысли. Те у Скопцова в последнее время были только об одной – потому навеянного он устыдился, попенял себе за недостойное и принялся искать, на что бы отвлечь ум.
– Не замечал, что Генриетта не обделена женскими прелестями, – тем временем фиглярствовал Золотце. Как правило, хэр Ройш переодевался быстро и редко просил помощи, не давая как следует оценить обновлённую к приезду в Столицу маскировку.
– Не обделена тайником с ассигнациями, – поправил тот. – Даже двумя.
Даже на взгляд Скопцова тайники выглядели немного неровно – но платье скрывало подобные частности, в меру прижимая их к телу. Всё же слишком выдающиеся формы привлекали бы к девушке излишнее внимание, даже несмотря на скромность наряда. Но в ином, аристократическом платье с тянущимся вниз от изгиба шеи полупрозрачным кружевом…
– Господин Мальвин, я искренне надеюсь, что с настоящими девицами вы так не обращаетесь! – стенал Золотце сквозь хохот, пока Скопцов пытался вернуть себя в реальность некоторым мысленным усилием. – “Дайте потрогать”, леший!
– Могли бы похвалить меня за вхождение в роль, – он звучал чуть неловко. – Мне лишь интересно, как всё закреплено.
– Просто пришито над корсетом, – хэр Ройш совершенно не дамским движением отогнул бретель лифа. – Мне приходила мысль попросить госпожу Жельбицыну о кармане для револьвера, но всё же я нашёл несообразным носить при себе оружие, которым не обучен пользоваться.
– Тем более, что такие револьверы, как мой, принято прятать за подвязку чулка.
– Разве это не романное преувеличение? – недоумённо посмотрел на Золотце Мальвин. – Слишком много всего поднимать, отодвигать в сторону – вот, на хэре Ройше сейчас две нижних юбки. Повезёт, если при этом не отстегнётся никакой ремешок.
И верно: тем вечером Скопцов подумал, что револьвер Элизабеты спрятан в муфте.
– Между прочим, сюжет о том, что такой револьвер девица достанет, лишь освободившись от всего мешающего, весьма популярен. Посоветовал бы вам пару романов, да ведь не будете читать.
Леший, ему ведь ещё предстояло возвращаться в Петерберг. Нет, позволять мыслям бередить душу дальше было совершенно, совершеннейше нельзя. Нужно, необходимо было хоть немного успокоить сердце, не искать черт Элизабеты в её брате и не думать о любом прикосновении как о продолжении движений её нежных рук.
А то, право слово, горничные засмеют.
– И при этом вы настаиваете на том, что без пикантных ситуаций никак, – хэр Ройш сел на матрасе, служившем Мальвину постелью. – Господа, достаточно, я чувствую себя отдохнувшим. Кто-нибудь может помочь мне со шнуровкой?
Последние месяцы научили его многому – в том числе тому, что в серьёзных делах иногда полезно замахнуться в несколько раз сильнее, чем кажется представимым. Так что Скопцов, твёрдо решивший, что пришло время начать относиться к девицам спокойнее, вскинул на хэра Ройша пылающее лицо.
Через пару минут он признал, что всё-таки сильно поторопился.
Предположение Золотца, Скопцова и Мальвина о том, что хэру Ройшу неуютно одному в крохотной каморке, практически забавляло. Благо, все они были достаточно разумны, чтобы не навязывать своё беспокойство, но скрывать его им не удавалось – хотя бы благодаря энтузиазму, проявляемому ими каждый раз, когда приходилось выводить в свет некую девицу, не удалявшуюся, впрочем, дальше второго этажа Патриарших Палат.
Сейчас девица была неуместна: большая часть Бюро Патентов удалилась перепрятывать два бессознательных тела, чему человек в юбках и сдавливающих ноги сапогах мог бы лишь помешать. К счастью, разделение обязанностей и предшествующие тому события оставили хэра Ройша не только в некотором нервном напряжении, но и наедине с ворохом сегодняшней корреспонденции, перспектива обдумывать которую на фоне прошедшего дня ощущалась поездкой на воды в Польшу-Италию. Хэр Ройш почти с трудом подавил желание снять жилет, взять с собой кастрюлю с ужином и в таком виде влезть читать письма прямо в гамак.
Расстегнув две пуговицы на рубашке, он, удовлетворив тягу к неформальной обстановке, принялся за отчёт Вишеньки Ипчиковой о ситуации в Старожлебинске.
Менее зашифрованная часть, содержащая в себе переживания о слегшем с язвой графе, не обрадовала. Впору было сетовать на себя (на что он, поразмыслив, время тратить не стал) или на неуместность телесного. Хэр Ройш мысленно составил реестр юбилеев, который они с графом почтили совместным присутствием, и ощутил нечто, подобное сочувствию.
В более зашифрованной же Вишенька игриво сообщала об инициированном руками барона Селёцкого споре Городского Совета Старожлебинска с европейским наместником, в результате которого был принят ряд декретов, введение которых в самом Петерберге планировалось на конец апреля. На самом заседании барышня, конечно, не была, но пересказ его приводила от шести независимых от кого-либо, кроме проклятой девицы, источников.
Признаться, о подобном потенциале хэр Ройш догадывался ещё тогда, когда шестилетняя Вишенька заставляла семилетнего Костю писать за неё упражнения по арифметике в обмен на недонесение матушке о снятии с шеи чесучего банта и ряде других вещей, о которых ей – как позже выяснилось – сообщала подкупленная шоколадом служанка. Без весьма длинного ряда тянущихся практически до нынешних дней подобных эпизодов хэр Ройш и не включил бы в свои планы невыносимую девицу, но новость за новостью позволяли его уверенности обрести за собой твёрдость. Младшая графиня Ипчикова была поистине впечатляюща в новоприобрётенной политической субъектности.
“Костя, – сказала бы она ему, – и вновь вы серчаете на ситуации, зависевшие целиком и полностью от вашей к ним подготовки. Вы так гордитесь своими способностями к планированию и тонкому расчёту – что же вы упустили из виду ряд столь очевидных возможностей? А мне-то казалось, что пренебречь петербержским градоуправцем должно быть сложнее, чем собственным воротником.”
Недовольно поморщившись своим мыслям, хэр Ройш обратно застегнул пуговицы.
Проскальзывающая порой мысль о том, что матушка могла настоять на их с Вишенькой браке, каждый раз вызывала некоторое количество не вполне уместных эмоций.
Ввиду последних дурных новостей радость от процесса шпионажа немного приутихла, но общение с секретарем Криветом всё равно обещало стать одной из наиболее классических страниц столичного авантюрного романа. Узник, с которым необходимо секретно встретиться, чтобы передать ему просьбу о помощи в наиважнейшем деле… Способ связи был на поверхности – ещё в детстве он так играл с начавшим развлекать сына своими историями батюшкой, – но записки раз за разом возвращались назад нетронутыми, поэтому к делу пришлось подходить с несколько иной стороны. Чем Золотце, оценив ситуацию и прикинув единственный возможный способ, был всё же несколько недоволен.
Ничто так не портит романность происходящего, как необходимость прятаться в уборной.
– Господин секретарь, – позвал он, приоткрывая дверцу устроенного в стенной нише шкафчика, – Господин секретарь, вы меня помните?
Последние полтора года в Академии Золотце, проходя мимо дирекции, втягивал голову и надеялся, что все присутствующие за её дверью не особо стараются держать в памяти ряд неких юношеских забав, но сейчас это было бы весьма некстати.
Секретарь Кривет совершенно не удивлённым образом посмотрел на него поверх пенсне.
– Знаете, Солосье, – сказал тот шёпотом, – трудно забыть одного из студентов, после выходок которых господин Гербамотов отказался принимать экзамены у первого курса.
– Его так разочаровали цветы? – так же тихо осведомился Золотце. О, светская беседа конвоируемого узника и человека, спрятавшегося в сооружение, призванное скрывать сливной бачок.
– Скорее приложенное к ним стихотворное письмо. Сонет о страсти к Соции Куйской – не ваша работа?
Золотце возвёл глаза к потолку (это было недалеко) и сделал вид, что он здесь совершенно ни при чём.
– Давайте перейдём к деловому разговору, – изящно ушёл он от темы, пока не обнаружилось, что секретарь Кривет помнит о каких-нибудь ещё невинных забавах. – Вы получили записку из сахарницы?
Секретарь смотрел на него и молчал.
– Изнутри печенья?
Запиской в “дамских пальчиках” Золотце гордился особенно: лишь на третий раз она запеклась внутри, не высовываясь из теста подозрительным бумажным углом.
– Из мисочки с корицей для кофе?
Не то чтобы Золотце и сам считал это идеальным способом, но в овсянке письмо уж слишком быстро пришло бы в негодность, а с завтрака нужно было спешно бежать в комнатку над кабинетом Войбаха – там ждали Ташенька, полюбившая игру в трансляцию подслушанного, и частный разговор барона с секретарём.
– Солосье, – тяжело вздохнул Кривет, – Да будет вам известно, что еду мне носят по вкусу того, кто первым придумает о ней распорядиться. А от сахара мне дурнеет.
Золотце призвал было тысячу шельм на чужую избирательность, но тут же передумал: секретарь Кривет, по крайней мере, не требовал таскать на высоту часовой башни кастрюли с картошкой.
– Ммм, – протянул Золотце, воскрешая в памяти те романы, которые включали в себя переписку в чём-то, чем батюшка не придумал развлечь падкого на сладости ребёнка. – Господин секретарь, как вы относитесь к устрицам?
Только когда за секретарём Криветом закрылась дверь, он осознал, что ситуация была ещё дальше от лелеемого им романного образа. Не то, что он сидел на двухметровой высоте, с которой в любой момент мог унизительным образом сверзиться, нет. До проведения в Четвёртый Патриархат водопровода здесь была кладовая, и полка в нише была устроена ладная и крепкая. Проблема была несколько иной.
В отсутствие Мальвина – или хотя бы Скопцова с какой-никакой лестницей в руках – его было совершенно некому отсюда спускать.
Всё стало ещё хуже, когда дверь приоткрылась. Золотце было мысленно взвыл, готовясь к падению романности до уровня подпола, но, слава лешему, это не оказался кто-то из господ. Даже, можно сказать, там был почти тот, кто надо.
Горничная очень недоумённо хлопнула на него глазами.
– Милая, – проговорил он таким тоном, будто каждый день вылезал на своих любовниц из сортирных шкафчиков. – Принеси, пожалуйста, стремянку.
Девушка только кивнула и скрылась за дверью кладовки напротив. Золотце заочно раскаялся за каждый раз, когда конкретно эта горничная казалась ему менее сообразительной, чем её товарки.
– Лёшенька, дорогая, – убедительно проговорил он, как только оказался наконец на твёрдом полу второго этажа. – Пожалуйста, давай ты никому-никому об этом не расскажешь?
Ввечеру, выходя из Главного Присутственного, барон Войбах обнаружил, что где-то оставил перчатки. Подумал отправить лакея – но в коридоре, как назло, уже никого не было. К своему неудовольствию, он задержался в Палатах дольше нужного – завершение оставшихся писем в Куй, которое он не хотел оставлять недалеко от жены, потребовало времени. Перчатки же, кажется, лежали на втором этаже, досадливо брошенные на постамент в коридоре, ведущем к Изумрудному залу, в ходе очередного обсуждения по Петербергу.
Разошлась прислуга, погасли электрические лампы. Ранние весенние сумерки заглядывали в окна светом луны.
Ведущая с лестницы дверь была приоткрыта.
Она стояла там, в свете окна – высокая чернокудрая девушка, укрывшая лицо плотной вуалью. С комкающимся в руках мотком длинной верёвки. В зелёном строгом платье.
Таком, в каком она была похоронена.
Барон Войбах схватился за сердце.
– Ванечка? – тихо прошептал он.
Девушка не шелохнулась. Секунду, другую.
По комнате пронеслось шуршание. Её вуаль в лунном свете была недвижна – но откуда-то издалека, обволакивая барона Войбаха, спустился тихий, сдавленный шёпот:
– Зачем же ты так со мной?
– Ванечка, – прошептал барон. – Я ж захоронил тебя, что ж ты тут…
– Позабыл меня – вот и пришла, – жутковато захрипела покойница. – При жизни-то позабыл, с ребёночком оставил, а уж нынче…
Воздуха вдруг стало не хватать.
– Позабыл-позабыл, не ври, Аренька, – зашелестел, чуть поднимаясь, голос. – Откупился перед жёнушкой, уехал за горы дальние, да и память за ними оставил. Душенька моя летела через лес дремучий на ветрах вседешних за реку стремнинную, за гледный огонь… да не долетела, упала да покатилась. А верёвочку отпустили раньше нужного, вот и затерялась душенька. Что ж ты, Аренька, не удержал верёвочку?
Покойница сделала неслышный шаг вперёд – и барон Войбах, развернувшись, кинулся наутёк, подгоняемый грохотом захлопнувшихся за спиной дверей
Через несколько минут коридор второго этажа Главного Присутственного наполнился странными звуками, подозрительно напоминающими сдавленный хохот четверых молодых людей, каждый из которых усиленно зажимал рукой рот.
Наконец, хэр Ройш откинул вуаль, уронив ком ведущих к радиоаппаратуре проводов.
– Господа, – сообщил он, приваливаясь к подоконнику, – это был очень необычный способ уточнить ситуацию с любовницей барона Войбаха.
– А вы говорили после первой проверки связи демонтировать динамики, – хмыкнул Мальвин. – Жорж, вы нечто. Как вам вообще это в голову пришло?
– Положим, пришло оно в голову барону, – хохотнул Золотце, опуская микрофон. – Я лишь воспользовался слухами… За достоверность стоит благодарить господина Скопцова. Это случайно было не из “Золотого воеводы”?
– Именно, – вздохнул Скопцов, качая головой. – Знаю, человеку с историческим образованием, пусть и неоконченным, читать Толстоевского-старшего должно быть несколько неловко…
– Отчего же. Я давно говорил, – воздел палец к потолку Золотце, – что в авантюрных вопросах никогда не стоит пренебрегать художественной литературой.
Их радиопередача закончилась давно, ещё вчера вечером, но приёмник в доме господина Ледьера никто не отключал. Пусть ночью тот и уснул, лишь однажды прервавшись на утреннее сообщение о погоде из Куя, – сейчас нельзя было точно сказать, когда невидимые волны понесут через росские земли слова, упустить которые было бы позволено кому угодно, кроме Бюро Патентов.
Они спешно собирали вещи – копии переписок, шифровки, книги, документацию, содержащие фрагменты вчерашней записи магнитные ленты. В отдельный саквояж уложили платье Генриетты – хотя никто уже всерьёз не думал, что в девице могла возникнуть необходимость. Приходило время приоткрыть карты и продемонстрировать фигуры – ровно настолько, чтобы те, кому надо, могли оценить расстановку сил. Те, кто сумеет сыграть свою роль. Те, кому предназначено отступить, открывая дорогу новому государству. Те, с кем они будут шагать по ней в ногу.
Никто не стал убирать из-за часов на самой высокой башне Столицы ни карту, ни письменный стол. Они ещё планировали вернуться.
Остался последний шаг – заехать на столичную радиовышку, переговорить с инженерами, ответственными за поддержание силы слов, звучащих от Ыберга до Куя. Внизу уже разогревалось авто, готовое к долгой поездке в Петерберг. Бюро Патентов поднялось было со стульев, собираясь уходить – но их отвлёк офицер Второй Охраны, с несколько удивлённым видом показавшийся из-за двери в приёмную.
– Там представители той общественности, которая с синими флагами, – поведал он. – Хотят зачитать сообщение по радио. Говорят, обладают уникальными сведениями о Четвёртом Патриархате. Одна ещё хочет передать какую-то речь так, чтобы её услышали в Куе…
– Одна?
– Да там девицы. Двое, молодые совсем.
– Впустите, – распорядилось Бюро Патентов. Они не ожидали столь скорой личной встречи с идейными союзниками – но, коль уж пришли сами, было бы неразумно пренебречь теми, от кого могло зависеть будущее заложенной их руками страны.
Офицер посторонился, впуская в кабинет посетительниц, представляющих столичных противников старого порядка – и вскоре одному из четверых голов Бюро Патентов с очень большим неудовольствием пришлось заметить, что он не любит, когда в помещении подозрительным образом веселятся все, кроме него самого.
…а приёмник на столе господина Ледьера вдруг ожил. И неожиданно заговорил женским голосом, чуть подрагивающим одновременно с колебаниями волн.
– Друзья! Вчера все наконец услышали, какие в Четвёртом Патриархате ведутся речи о Росской Конфедерации. Но мы знаем, что были и те, кто мог усомниться в них. Спросить себя: разве можно судить обо всём лишь по одному заседанию?
– Спрашивать теперь – наше право, – заговорил второй голос – тоже женский, звонкий и торопливый. – Это не беда. Мы, стоящие на одной стороне с теми, кто открыл правду, готовы рассказать вам больше. Сейчас я зачитаю письма к европейскому наместнику, которые до недавнего времени прятал у себя в приёмной член Четвёртого Патриархата граф Придаль.
– А после нам нужно будет рассказать вам о бароне Войбахе. Жители Куя! Ваш Городской Совет так стремится утвердить свою верность Четвёртому Патриархату – но знаете ли вы, что они стоят за человека, виновного в случившемся в той году с рекой Щекой?
– Мы, Алексия Вьюжина и Тарья Безблагодатных, берём на себя смелость и ответственность говорить…
… и летели, летели радиоволны над безымянным пока государством – так, как по подсыхающему бездорожью апреля летела Метель, несшая Бюро Патентов в заждавшийся их родной Петерберг.