Work Text:
Страйк никого не оставляет равнодушным. Его можно любить, ненавидеть, обожать или завидовать ему, а порой и чувствовать всё это вместе, но эмоции он вызывает всегда. А ему это и надо. Ему так нравится. Он врывается со своей группой в их, начавшую уже было покрываться тонким слоем тины от голода идей, тусовку, только физически не выбивая дверь с ноги. Но образно говоря, это именно то, чем он занимается. Когда участвует в десятке проектов, сочиняет под сотку песен и выступает на одной сцене с признанными мэтрами. Когда они сами начинают его признавать. Лёша носится по сцене как безумный, творит с гитарой вещи, от которых у бывалых металлистов глаза на лоб лезут, и устраивает шоу прямо как в конце золотых восьмидесятых. Как то, что он пацаном видел на рябящем экране телека, по десять раз прокручивая кассеты с западными группами. Лёша играет, не обращая внимания на порванную струну. Не обращая внимания на две. Лёша – дьявол во плоти, живой огонь.
Алик – пепел. Тот самый пепел на ветру. Чёрт возьми, иногда ему хочется придушить Пушкину за то, что она всё про них знает, но никогда не говорит прямо. Судьба швыряет его из стороны в сторону, а он всё продолжает за что-то отчаянно и почти безнадёжно бороться. За свою музыку. За Мастер. Он не бросает его, когда все вокруг бросают свои детища и уходят «в мир». Он с нуля собирает состав. Заменяет незаменимых. Записывает альбом. Играет концерты там, где предложат, для тех, кто захочет прийти. И снова остаётся в одиночестве. Срываясь, отталкивает одних и не может удержать других. Он психует, оступается, совершает ошибки. Открещивается от собственного прошлого и не может перестать по нему ностальгировать. Он не привык к такому. Не привык к тому, что вся ответственность лежит на нём одном. Что старые связи в новой стране нового века перестали что-либо решать. Что его собственной энергии уже не хватает на то, что раньше он делал играючи.
Что гитара в группе Мастер – это не мечта каждого первого, а работа, которую запросто можно променять на более прибыльную.
Страйк немного напоминает ему Андрея в лучшие годы. Они разные люди, конечно, но где-то Алик уже видел эту бесшабашность и умение творить херню с такими уверенностью и страстью, которым невозможно сопротивляться. За которыми хочется идти. Наверное, любому гитаристу польстило бы сравнение с Большаковым, но Алик молчит. От него и не ждут другого. Они чокаются после тостов общих друзей, кивают друг другу при встрече и на этом всё заканчивается. Иногда Алика подмывает похвалить за особенно ломовой концерт, но каждый раз он стирает сообщения. Придумывает, на что отвлечься.
У них фест через неделю, а гитариста на смену Фомину Алик так и не нашёл. То есть, конечно, слухи расползлись моментально, и желающих оказалось великое множество, всё-таки имя Мастер ещё что-то да значит. Но это всё не то. Грановскому бы подумать головой хорошенько и чётко сформулировать, чего он вообще хочет, но он только кидает пакетик чая в кипяток, сидя на кухне у Крустера, и тупо разглядывает узор обоев.
– Я не хочу на тебя давить…, – начинает Андрей. Андрею единственному Алик доверяет как себе. Больше, чем себе. Они с ним вместе столько лет, что можно ничего из себя не строить.
– Да я сам тебя подводить не хочу, – отвечает Алик. – Вчерашний нормально отработал, можем его на один вечер взять.
Крустер внимательно смотрит на него, очевидно пытаясь понять, что происходит с его лучшим другом и как он может помочь. Алик чувствует себя каким-то ребёнком и от этого ещё противнее.
– Может, Страйку позвонишь? Талантливый парень. И вроде сейчас не занят.
Если бы Крустер спросил Алика, почему он до сих пор не позвонил, тот бы не нашёлся с ответом.
– Может, и позвоню.
Лёша отвечает мгновенно, несмотря на то, что сидит на студии. И приезжает к ним на следующий же день. Ни секунды не готовился, конечно, в отличие от большинства кандидатов. И правильно сделал. Они джемуют пару минут, играют вступление «Палачей» и Алик говорит «стоп» и начинает собираться. Потому что то, чего он хотел – вот здесь, напротив. Чувствует инструмент и их музыку так, словно был для этого рождён.
– Звони вчерашнему, говори спасибо и что всё отменяется. Мы будем работать с этим человеком, – бросает Алик Крустеру, кивая в сторону Лёши. Лишая себя возможности увидеть, как через секунду на его лице расцветает торжествующая улыбка. Они за неделю разучивают программу и отыгрывают всё на высшем уровне. Одним словом, мастерски. А потом в их жизнях начинается совершенно новая – общая – глава.
Страйк ведёт себя как Страйк. Ярко. Дерзко. На сцене и за её пределами. Он по-настоящему любит Мастер, он хранит их фото, сделанное пятнадцать лет назад, дома, и воспоминания о том шквале звуков и эмоций, которые они на него обрушили, в сердце. Он любит и главного мастера, конечно. Восхищается им. Знает и помнит, на что тот способен. Лёша предлагает тысячу идей, как сделать их выступления динамичнее, интереснее, просто лучше. Он думает о мелочах и о том, как будет выглядеть картина в целом. Как раз о тех вещах, которые совсем не интересовали почти всех его предшественников.
Алик соглашается на каждую. И потому что они действительно хороши, и потому что не может отказать Лёше. Не без этого. Об этом Грановскому говорят все: он словно проживает вторую молодость. Алик заявляет, что не думал, что его считают стариком, но мысленно соглашается. Всё то, что казалось безвозвратно ушедшим вслед за годами и старыми товарищами, вернулось к нему в лице одного маленького гитариста. В его быстрых пальцах. В жаре тела, когда они плечом к плечу играют очередной безумный рифф. В шальной улыбке. В небе в глазах. Алик не сомневается, что Пушкина – колдунья. Или в его случае – добрая волшебница.
Они целуются, когда у Лёши по жилам, кажется, вместо крови течёт водка, а у Алика – коньяк. Через полчаса после того, как расписываются последним фанатам на дисках, когда Алик пытается объяснить Лёше, что на сцене ему можно всё, кроме как лезть к нему во время «Тореро», тщетно взывая к отсутствующей в природе совести Страйка. Тому совсем не хочется слушать. Он самым наглым образом прерывает Грановского, в один момент хватая за плечи и сводя их губы. Как маленький хищный зверёк впивается коготками в кожу. Оставляет алые следы. Алику бы остановить это, но он слишком занят чужим горячим ртом. Тогда он впервые за несколько лет чувствует себя живым.
Алику прекрасно известно, чем это заканчивается. Что надо быть умнее, серьёзнее, не бросаться в омут с головой. Но Лёша льнёт к нему так искренне и беззастенчиво, что он сдаётся без борьбы. Они понимают друг друга с полуслова, через пару месяцев – с полувзгляда, и Крустер с Лексом нарадоваться не могут тому, как эти двое спелись. У Лёши на щеках играет румянец от двухчасового концерта или от их исключительной близости, руки на талии, короткой похвалы, сказанной на ухо, сухих губ на виске. А за закрытыми дверями он опускается перед Грановским на колени, смотрит снизу вверх из под длинных ресниц, и тот понимает – попал. Без шансов. Пишите письма.
Лёша запрокидывает голову, выстанывает его имя абсолютно по-блядски и Алику срывает крышу окончательно. Он убирает чужие влажные волосы и покрывает линией поцелуев-укусов плечи, ключицы, шею. Наглядно демонстрирует, что его пальцы прекрасно управляются не только с бас-гитарой. Лёша отзывается на каждое движение, стискивает рёбра до боли. Им обоим мало, смертельно мало друг друга, они хотят больше, ещё сильнее, ещё ближе. До головокружения, до искр в глазах, до крика. Алик падает на кровать и, пока пытается отдышаться, обнимает мелко дрожащее тело рядом словно самое дорогое на свете. Никому. Никогда. Пусть не названивают ему насчёт гитариста ни кипеловцы, ни арийцы, никто, нахер. Не отдаст.
Алик курит у открытого окна и смотрит на полуночные огни вдалеке. Лёша прижимается грудью к его спине и прикрывает глаза, наслаждаясь моментом. Наступает лето.
– Ты знаешь, – проговаривает Страйк очень тихо. – Я ведь об этом всю жизнь мечтал. О Мастере. О тебе.
Алик крепко сжимает его руку.
Он тоже всю жизнь мечтал. А что именно о Лёше – понял только сейчас.