Chapter Text
Казалось, неспокойная зимняя Нева подняла свои колючие воды, чтобы «Авроре» было удобнее заглянуть в клуб. Но через панорамное окно крейсеру было видно лишь опустевший холл — все давно веселились в зале. И тогда река перелилась через парапет, возмущенная, и смешала всё и вся в огромный водоворот. Публика визжала восторженно, раззадоренная не столько музыкой, сколько неожиданным поворотом событий на сцене. То тут, то там в порыве чувств обнимались незнакомые люди. Худенький блондин с хипповатыми косичками на висках ловко заскочил на высокую сцену и махал руками толпе, чтобы она любовно приняла в свои объятия отчаянного стейдждайвера. Заминка на сцене немного затянулась, и ему захотелось внести еще немного хаоса в этот восхитительный вечер. Наконец зазвучали клавиши фортепиано, подключились электронные синты и гитара. Вокалист, Ахерон, подошел к парню и без укора прокричал в ухо:
— Неужто хочешь к нам пятой рекой заделаться?
Парень ответил с мягким британским акцентом:
— Я совсем не говорю по-гречески. Не пройду ваш кастинг!
Музыка наконец разогналась достаточно, так что парень, снова взмахнув руками, тут же нырнул со сцены в толпу. Воздетые ему навстречу бесчисленные ладони спружинили под его весом, точно лесной мох.
Вообще-то, из них четверых греком был только сам Ахерон. Больше двадцати лет назад он приехал в Петербург, чтобы стать оперным певцом. Консерваторию он в самом деле окончил, и даже с отличием. Но к тому времени чужая страна стребовала с него слишком большие обязательства, и он закрутился в водовороте сомнительного бизнеса — то одного, то другого. Да и театры уже не могли удовлетворить его амбиции. Сценой его стал город, и вместо кулис распахивались перед ним стены дождей. Впрочем, в глубине своей потемневшей от сырости души он оставался верен музыке. Музыка свила в нем гнездо и дремала до поры. Своё настоящее имя он упустил, шагая в непогоду над Невой, и она швырнула ему в лицо другое — более подходящее. Ахерон и сам чувствовал себя немного рекой, той, через которую плавает туда-сюда челнок с живыми и мёртвыми. Когда солнца в городе стало больше, чем пепла, музыка проснулась в нём снова. Он казался себе старым, но все вокруг принимали его за своего. Нева забрала у него греческий паспорт, но оставила взамен древнегреческое имя. Его новым друзьям это нравилось.
Особенно он понравился Флегетону. Когда они встретились, тот сказал: «Я думал, я единственная разумная река в этом болоте» — и со смехом отсалютовал ярким шотом, так и не сняв розовых очков. Ахерон улыбнулся сдержанно, принимая игру. Флегетон играл электроклэш и выглядел в свои двадцать семь соответствующе — как стареющая проститутка на выданье. В декорациях гей-клуба, где они познакомились, он смотрелся в высшей степени уместно. В отличие от Ахерона. Тот оказался на клубной сцене волею случая и просто прижился, обласканный вниманием травести-див. Их веселило, что он, со своим каштановым хвостом и бородкой, с кольцом в ухе и острыми усами, похож на героя-любовника из псевдоисторического сериала. Их согревал его голос, поющий чужие песни, взявший в любовницы чужую музыку.
Флегетон ни в каких гей-клубах до того знаменательного дня не то что не играл, а даже не бывал. За неделю до того в его родном подвальном баре лениво ворочалась афтепати большого коммерческого рейва: публика растеклась с бывшего завода по всем городским барам и клубам. Отыграв свой сет, Флегетон спрыгнул со сцены, и тут какой-то залётный тип, воспользовавшись заминкой в череде выступающих, довольно громко сообщил, что-де таким блондинкам только на гейской дискотеке и место. Флегетон порой принимал все слишком близко к сердцу. Вот и теперь он не на шутку разобиделся. Нос тому мужику вправляли чуть ли не всей тусовкой. Ему несказанно повезло, что тусовка в основном оказывала моральную поддержку и к пострадавшему носу не прикасалась. У Верочки как раз были выходные в клинике. Она, пусть и поэтесса, оказалась достаточно трезвой, чтобы мужику даже не пришлось копить на пластического хирурга. Разве что шрам на носу остался, но мужик вроде как был не в обиде.
Флегетон прятался за розовыми очками и не красил волосы, это был его собственный цвет. Блондинкой он казался глупым и беззащитным. Он не пытался понравиться публике, и публика, сбитая с толку, старательно пыталась понравиться ему. Возможно, его музыке не хватало вокала — душные воющие залы с расширенными зрачками и дергаными движениями заменяли его на ура. В гей-клубе зал не выл — молчал сосредоточенно. Потом столь же сосредоточенно аплодировал. Танцевать под такую музыку там не умели. На последнем треке в его стройные выверенные звуки вдруг ворвался голос. Флегетон был сбит с толку. Его музыка не нуждалась в вокале, тем более в академическом. Но того, кто пел, звали Ахерон, и этого оказалось достаточно, чтобы Флегетон протянул ему руку и позвал на афтепати к своим — от гей-клуба “Backdoor” до «Булгакова» можно было дойти пешком. Мужик смущенно потупился: «Я слишком стар для этой фигни». Тогда Флегетон прищурился и понял, что паспорт Ахерон получал лет на десять раньше него. Он улыбнулся: «А я тебе никакой фигни и не предлагаю. Я вообще-то не гей». Ахерон растянул рот в улыбке и стал на мгновение похож на злого двойника из зазеркального мира. Ответил весело: «Я тоже». Так начался их короткий, всего на несколько месяцев, роман и столь же короткое сотрудничество. Музыка Флегетона не желала вокала, тем более академического, но реки не могли повернуть вспять — чуть не сломали и музыку, и приютивший их подвал, и всех, кто пытался танцевать под плоды их порочной страсти.
Флегетон не был беззащитным. Он был рекой, в которой, в огненной жиже, по заверениям Платона, варились души отце- и матереубийц. Своих родителей он любил, несмотря на все их недостатки. Даже несмотря на главный изъян: родители Флегетона были люди увлекающиеся. В начале своей жизни он претерпевал немалые страдания из-за их увлечений. Близкие из тусовки звали Флегетона по-свойски — Тоха. Все прочие обязаны были обращаться исключительно Флегетон. Проснувшись в одной постели с Ахероном, он сказал хрипло и весело: «Что ж, теперь ты можешь звать меня по имени». Ахерон подпёр щеку кулаком и вопросительно изогнул бровь, словно и правда был киногероем. Флегетон, не потрудившись одеться, дошел до прихожей, вернулся и протянул любовнику паспорт. Тот сдержал смешок и серьезно ответил: «Как пожелаешь, Флегетон». Словно паспорт был не более чем росчерком на берегу реки накануне затяжного ливня. Флегетон больше никогда и никому не признавался, что родители назвали его Филипп Антуан — в честь троюродного брата Наполеона Бонапарта, маршала Франции, графа д'Орнано. Паспорт он поменял, когда отношения с Ахероном — романтические и сценические — уже закончились. Родители не обиделись. Они всегда рассчитывали, что их сын вырастет самостоятельным и решительным человеком.
В «Булгакове» вокруг Ахерона вились мужчины и женщины, но он неизменно подгребал под бок Флегетона, целовал его в щеку и жалобно просил: «Побудешь моей парой, братишка?» Флегетон не отказывал — их дружба была закалена ревностью, страстью и творческими конфликтами, ей нипочем были нежные объятия, когда Ахерон уставал от пустого внимания случайных людей. Музыка снова изменила Ахерону, но он был терпелив и готов был ждать ее, осаждаемый чужим звучанием.
Мало кто знал, что Ахерон в действительности не был свободен. Едва ли не разу после расставания с Флегетоном он, чтобы заглушить тоску и страх, снова закрутился в водовороте совсем не творческого бизнеса. В пылу попойки со слишком дорогими напитками он случайно сделал предложение руки, а с ней, раз уж так вышло, и сердца состоятельной особе — меценатке и владелице крупного холдинга Афине Галаховой. Она была всего на пару лет моложе него, давно овдовела, а ее дети-тройняшки заканчивали школу за границей. Афина ценила отчаянных и смелых и приняла предложение. Её адвокат, господин Новак, славился тем, что вообще не употреблял спиртного и потому сохранял трезвость рассудка в любых обстоятельствах. И даже он едва не потерял самообладание, в прямом смысле схватился за голову. Ахерон решительно подписал брачный контракт, толком не вчитавшись в условия. Он был скорее отчаянным, чем смелым, но в первую очередь он был рекой, в которой даже боги могли утонуть.
Через год, убедившись, что ничего Афине не угрожает, Альберт, тот самый адвокат и по совместительству друг молодой семьи, позволил ей выйти в свет с законным супругом. Афина отнеслась к этому дозволению с юмором и спустилась в подвал, где грохотала резкая музыка, мигали стробоскопы и выла танцующая толпа. Адвокат порывался отправиться с ней, но его хлипкое здоровье стоило бы Афине дороже, чем любой неудачный снимок папарацци. И всё же он не мог оставить ее совсем без присмотра, так что коротал вечер в не по статусу бюджетном ресторане с видом на Обводный.
Ресторан назывался «Булгаков» и стоял на холме. Холм на самом деле был бомбоубежищем. И именно в нём располагался бар с бетонным танцполом, где не ловила мобильная сеть и никогда не умолкала электронная музыка всевозможных жанров. Ресторан открылся здесь еще на заре Перестройки, а бар под ним изначально был просто притоном. Испокон века между ними шла холодная война. Бар не имел своего названия, но все привыкли называть его по ближайшей вывеске — «Булгаков». В «Булгакове» на холме начали собираться поэты, а бар в бомбоубежище стал пристанищем талантливых музыкантов. Владельцы заведений пытались даже судиться, но без толку: у ресторана был логотип с портретом Михаила Афанасьевича, а бар сделал вывеску латиницей. Суд отклонил притязания. Впрочем, поэты не унимались. Их злило, что порой к ним на литературные вечера по ошибке заваливаются чужаки, жаждущие громких звуков. Второй суд тоже ни к чему не привел, кроме того, что бар обзавелся пресс-релизом. Тот гласил, что заведение открыто в честь великого русского философа Сергея Булгакова, экумениста и божьего человека, что бы это все ни значило.
Афина любила отчаянных не только в постели, но и в бизнесе. Так что компанию в сошествии в подземелье ей вызвался составить Аскольд Фишкин — её давний деловой партнер. Он разбогател еще в бандитские времена, но вовремя легализовался и с тех пор по мере сил оставался примерным гражданином. Когда-то «Фишкин» было его «погремухой». В девяностые он прославился тем, что отгрызал неугодным руки и ноги собственными зубами — если не целиком, то до серьезной кровопотери. Но имя Акула к нему не приросло, слишком скоро превратилось в Рыбу, а там и вовсе в Рыбкина. Его офис располагался во дворах Лиговки, совсем неподалеку от «Фишки», известного рок-клуба. Так что и сам Аскольд в конце концов стал Фишкиным. Под шумок легализации бизнеса он поменял паспорт, и погремуха стала фамилией. Афина любила его в частности за то, что всюду ему сопутствовала удача — и когда он владел игорными домами, и когда переключился на трейдинг.
Когда Афина появилась в «Булгакове», Ахерон напрягся, пусть это было скорее приятное удивление. Он хотел было выбраться из неизменных маскировочных объятий друга, но Афина приложила палец к губам, прося подыграть ей. Здесь её никто не знал, и ей не хотелось выдать себя ничем. В юности Афина не могла позволить себе ночные клубы и танцы до утра: у нее были обязательства перед детьми и растущий бизнес. Теперь же она погрузилась в хаос звука, словно ждала этого половину жизни.
Аскольд возвышался за ее плечом, когда она на краткий миг остановилась у дивана, где сидел ее муж. Муж обнимал блондинку. Аскольд прищурился и ощутил легкий укол разочарования: блондинка опустила очки на самый кончик носа, обнажив пугающе пронзительные глаза, и оказалась блондином. Аскольд чувствовал себя акулой, прыгнувшей на берег вслед за женщиной, у которой посреди купания началась менструация. Плохо он себя чувствовал. Блондин таращился на него не мигая. А потом осторожно выпутался из объятия и подошел. Запрокинул голову, чтобы не разрывать зрительный контакт. Аскольд почувствовал, как ему в грудину вонзается гарпун. Блондин что-то говорил, улыбаясь одними губами. Гарпун проворачивался, превращая внутренности в фарш. Глаза говорившего оставались недвижными, почти ледяными. Аскольд кивнул наугад. Блондин протянул ему руку. Афина танцевала под ломаные электронные ритмы. Аскольда поглотила огненная река.
Флегетона развеселило явление Ахероновой жены — с такой представительной охраной, еще и одетой будто на банкет. Для своего возраста Аскольд Фишкин выглядел весьма свежо и подтянуто. Серебристые волосы он ставил ирокезом, как и бакенбарды — шутил, что акулу бизнеса должно быть видно издалека. Он научился стилю и одевался со вкусом, пусть порой излишне броско, словно девяностые не до конца выветрились из него. Флегетон решил подразнить чужака, но тот смотрел так беспомощно и потерянно, что всякое веселье как волной слизнуло. Во рту стало солоно от предчувствия чего-то большого и страшного. Флегетон не был суеверным и не слишком доверял своей интуиции. Это в последние пару лет под влиянием Ахерона он завязал с излишествами, прежде же вся интуиция объяснялась легко — то дорогой, то затяжкой. Но сейчас он был до неприличия трезв. Он собирался пригласить седовласого, но все еще симпатичного громилу на танец и посмеяться над его отказом. Вместо этого взял за руку и вывел наверх, на свежий воздух. Повинуясь странному порыву, поднялся по изящным ступеням еще выше — в курилку «Михалафанасича», как внизу называли ресторан на холме. Никто из них не курил, а у поэтов была в разгаре вечеринка, так что в курилке не было ни дыма, ни души. Флегетон подвел Аскольда к декоративному пруду, где переливались огненно и жемчужно спинки карпов кои. «Я не гей», — сказал Флегетон, лукаво сощурившись. Мужик, чей костюм стоил примерно столько же, сколько вся обстановка в нижнем «Булгакове», склонился к нему и серьезно кивнул: «Никто не гей, это просто рыбки». Голос у него был тягучий и бархатный. От него пахло чем-то неуловимым и приятным, и губы его тоже были бархатными.
С тех пор Ахерон больше не прятался ни в чьих объятиях, стоически сносил излишнее внимание. Публика, впрочем, почуяла перемены и скоро оставила свои бесплодные порывы. Афина приходила в бар редко и старалась ничем не выдать своей связи с Ахероном, но люди, одетые, как и она, ломаной музыкой и пронзающей тишиной, не были рыбами — всегда угадывали даже то, о чем не желали знать.
Стикс не любил свою интуицию. Она была слишком безупречна. Он часто видел мертвых среди живых — больных и отчаянных, всех, кому недолго осталось, — и часто предсказывал распад в момент созидания. Он уехал в Петербург за пару лет до того, как гражданская война закружила его родину в болезненном раковом танце. Он решился на отъезд не потому даже, что его знакомых, певших на родном языке, стали арестовывать, а оттого, что Свислочь не терпела других рек подле себя. Стикс был рекой мёртвых с тех пор, как впервые прочитал о ней в книжке с мифами. Он никому не говорил своей тайны, но к окончанию школы стал достаточно мрачен, чтобы те, кто считал себя его друзьями, и сами разгадали его сущность. На очередной вечеринке его просто представили как ди-джея Стикса. Это было куда приятнее, чем привычное Сцепан, и он не собирался возражать.
В Петербург он привез всего один семплер: коллекцию синтезаторов и примочек пришлось продать. Впрочем, по-настоящему ценной он считал только библиотеку полевых записей, которые собирал со школы. Все остальное было не более чем милыми аксессуарами. Поздно вечером Стикс спустился в бар в центре города. Сойдя с поезда, он весь день шатался по набережным и мостам, изредка перехватывая какой-нибудь фастфуд. Мелким рекам не было до него дела. Нева ослепила его неожиданным солнцем, раздробленным на тысячи осколков-волн — словно специально для него сунула язык под низкую облачность и выхватила оттуда зазевавшийся луч. Он был так счастлив этому подарку, что даже грохот живых инструментов его не огорчил. Стикс не любил панк-рок. Петербург, однако, продолжил быть к нему милостив — бар с ничуть не обнадеживающим названием «Дебошир» в этот вечер приютил музыкантов, собравшихся на джем. Никто из них не пел, только драли струны, лупили по клавишам и мутузили ударную установку. Это было почти неплохо. Стикс встал посреди танцпола, возвышаясь над небольшой, но дружной кучкой слушателей. Время от времени составы менялись: кто-то уходил выпить или перекурить, кто-то поднимался на сцену из зала — со своим инструментом или подхватывал из чужих рук.
Стикс не любил показывать свои чувства, но здесь не удержался — скривился в неодобрении. Очередной гитарист был поистине смешон. Он совершенно не желал участвовать в общей мелодии, без конца сбивался на что-то свое, словно это был не джем, а его бенефис. Черноволосый парень с крошечной злодейской бородкой и недобрым взглядом был невысокого роста, и мысленно Стикс прозвал его Наполеоном. Над своей электрогитарой он измывался так, что уже через три минуты Стиксу захотелось отгрызть ему руки. Гитарист словно почуял чужое недовольство, поймал его взгляд и неожиданно смутился. Оставшуюся часть мелодии он провел, отвернувшись от зала и делая вид, что гитара на пару с комбиком занемогли и требуют пристального внимания.
В бар Стикса привела забота о насущном: на этом джеме он должен был разыскать друга друзей своих друзей, который готов был вписать его на пару недель в свободной комнате. Аватарки у парня не было, и на сообщения он не отвечал — очевидно, был занят на сцене. Стикс не переживал. И всё же во время очередного сета, когда музыка стала тихой и лиричной, он перехватил одного из ребят в зале и спросил:
— Не знаешь, где я могу найти Костяна? — именно так значился квартирный благодетель в мессенджере. Парень махнул рукой в сторону сцены:
— Да вон он, на электрухе играет.
Стикс очень приветливо и очень благодарно кивнул. Наполеон-Костян снова поймал его взгляд, но решил больше не смущаться, а наоборот, оскалился с вызовом. Возможно, стоило откусить ему не руки, а сразу голову. Стикс хмыкнул: он и сам не имел привычки ставить на аватарку четкое фото. Так, смутно угадываемый профиль. Кому надо, тот узнает, а кому не надо, никогда не найдет.
Лишь чудом и благословением Невы Стикс и Костян, немедленно переименованный в уничижительного Костика, дошли до дома, не поубивав друг друга в пути. Стикс на всякий случай потрудился отобрать у спутника гитару в чехле — невинный инструмент не должен был пострадать из-за людской неуживчивости. А вот если бы случайно пострадал Костян, Стикс без зазрения совести мог бы умыкнуть свой трофей и использовать в шумовых экспериментах.
Стикс таскался за Костиком в «Дебошир» в каждый свободный вечер, словно считал своим долгом бесить его и раздражать. Впрочем, никакого Костика тут теперь и в помине не было. Чуть ли не в первое совместное утро Стикс в порыве пассивной агрессии назвал его котиком. Получилось «коцік» — на привычный для Стикса манер. Уже через неделю во всех чатах и записных книжках у всех знакомых Костян стал Коциком. Он правда напоминал сердитого кота, да и вполне мог поместиться у Стикса под мышкой, даже не приседая. Тусовка была в восторге. За ними наблюдали мало что не с попкорном. Раньше Костян был язвой, которую никто не мог заткнуть за пояс. Теперь все, кого он успел обидеть, наслаждались возмездием. Коцик принимал удары судьбы смиренно. Тем более Стикс почти сразу нашел работу, так что можно было не переживать о квартплате. Так вписка на пару недель превратилась в полноценную добрососедскую войнушку. Коцику не приходило в голову выставить Стикса за дверь отнюдь не из порочной страсти к самоистязанию. Хотя они не могли и дня обойтись без грызни, в быту их привычки совпали как два обглоданных пазла. Стикс как будто в самом деле считал Коцика котом, о котором следует заботиться. А Коцик, взяв на себя роль порядочной кошки, считал, что завел себе удобного двуногого.
Между ними искрило. Очередной обмен любезностями начался, когда Коцик стоял на сцене. Он не только играл на джемах с товарищами и был штатным гитаристом на фирменных «дебошировских» караоке-вечеринках, но и без конца пытался собрать собственную группу. Увы, тщетно. Вот и теперь его выступление с новым составом оказалось сорвано — состав забухал в другом баре и не доехал. Стикс отпустил какую-то колкость. И вдруг арт-директор клуба, высокая мускулистая блондинка по прозвищу Лотта, прихватила Стикса за плечо и строго сказала: «Ты же говорил, что ладишь с синтами. Лезь на сцену, подыграй ему», — она кивнула на стоящие в углу клавиши. В тот вечер у немногочисленным посетителей «Дебошира» навсегда перевернулось представление о клавишных инструментах. Стикс не собирался использовать синтезатор в качестве фортепиано и заставил его издавать самые некомфортные звуки из возможных. В определенном смысле их дуэт произвел фурор. Демонстративно зажав ухо пальцем, Лотта сказала: «С вас коробка “Чокопая”, и можете делать это каждую среду». По средам в «Дебошире» проходили фестивали «нетривиального рока». Стикс никогда в жизни не хотел видеть свое имя рядом со словом «рок», но он действительно соскучился по сцене, а работа отнимала слишком много сил, чтобы искать тусовку нойзовых музыкантов и пытаться стать ее частью.
Домой они шли в молчании. Стикс нес за плечом гитару. Коцик очень громко и злобно молчал. В прихожей они толкались локтями и путались в ногах. Гитару Стикс заботливо отставил в безопасный угол. Он вытряхнул из внутреннего кармана ключи и паспорт, бросил на тумбочку. Коцик замер над распахнувшимися страничками. Они жили вместе уже несколько месяцев, но Коцику и в голову не приходило узнать настоящее имя своего квартиранта. Его зубастый рот растянулся в поганенькой улыбочке, и он фыркнул, запрокинув голову, чтобы оглядеть Стикса с ног до головы: «Дядя Стёпа, значит? А чего не милиционер? У вас же там всё еще милиция, а не полиция?»
Стикс зашипел. Никак иначе нельзя было назвать этот звук. Он склонился над своим заклятым соседом, соломенные, словно выгоревшие волосы скрыли половину лица. Из его рта высеклось искрами: «Никогда-не-с-с-смей-называть-меня-никакими-с-с-стёпами».
Костяну на мгновение стало страшно. Стикс был очень горяч — в спокойствии, в котором он пребывал большую часть времени, и в злобном кипении, которое своими ядовитыми брызгами затмевало все моменты мирного сосуществования. Костян привык, что в личной жизни у него глухо. Он всегда, сколько себя помнил, западал на маскулинных лесбиянок, которые отшивали его без лишних церемоний и спасибо, если не пинком под зад. Иногда ему везло, и его загадочная творческая душа решила поискать отдушину в другой крайности. Тогда он западал на андрогинных, женственных мальчиков. С такими мальчиками он даже умудрялся сходить на пару свиданий, а то и неловко перепихнуться, но те быстро понимали, что подобные эксперименты не для них, и уходили в осенний туман с такими же андрогинными, хрупкими девушками. К своим тридцати Костян окончательно смирился с таким положением вещей. Стикс, хоть и выглядел как бесполый инопланетянин, ни на лесбиянку, ни на хрупкого мальчика никак не тянул. Костян просто не мог на него запасть. Стикс смотрел на него сверху вниз. Хотелось притянуть его к себе за шею. Эта мысль пугала своей кричащей очевидностью и вместе с тем неправильностью. И тогда Коцик выпалил: «А ты не смей называть меня Коциком!»
Стикс был человеком сдержанным. Ему не нравилось прямо выражать свои чувства. Ему не нравились люди. Пассивная агрессия всегда сочилась из него вопреки его воле — но чаще всего к его постыдному удовольствию. Маленький злобный гитарист делал с ним что-то неправильное. Рядом с ним хотелось злиться открыто. Рядом с ним даже интуиция молчала — словно он не мог стать опасным, не мог послужить причиной неприятностей. Словно он был рекой, чей яд втекал в Стикса утешительным потоком. Стикс привык решать конфликты просто: взрыв долго сдерживаемых эмоций, неуклюжий, в меру грязный секс, затем или расставание навсегда, или вечная дружба. У Стикса не было врагов и не было возлюбленных. В электронной и шумовой тусовке он считался человеком, который перетрахал весь город, включая натуралов и лесбиянок.
Квартира в старинном районе неподалеку от метро «Театральная» была уютной, дом окружали изгибы каналов, и за окнами вечно было слышно ветер, заблудившийся во дворах. Нередко Стикс включал рекордер утром, а выключал только перед сном. Можно было прихватить Костяна за загривок, грубо поцеловать, потом сделать красиво и качественно, как Стикс умел — а наутро собрать свои скудные пожитки и катиться искать нормальную съемную однушку на окраине спальника. Не такая уж плохая перспектива.
Стикс склонился к чужому лицу и прошипел прямо в губы, томно прикрыв глаза: «А как тебя называть? Коцит?» Коцит подался навстречу — возможно, он просто собирался кивнуть. Слово было колючим. Поцелуй был колючим. Всё, что между ними искрило и кололо кожу все эти месяцы, с осени до весны, утекло сквозь этот поцелуй в твердую, не родившую ни травинки землю. К тому моменту, когда они дотащили друг друга до Стиксовой кровати, растеряв по пути почти всю одежду, не осталось в них ни искры. Только у Коцита в голове звучали, точно затёртая, слегка шипящая пластинка, строки из песни, которую он часто слышал на квартирниках своей юности: «От Флегетона до Коцита лежит туман, утихли стоны, карта бита…»
Они завалились на кровать, и Стикс казался перепуганным левиафаном, который пытался спрятаться в чужих объятиях, недостаточных для такого огромного существа. «Что такое Коцит?» — спросил Коцит, прижимая к себе чужое бледное тело, стараясь дать ему то, чего оно искало. Стикс вскинул голову, сдувая волосы с лица, и фыркнул открыто и ласково: «Коцит — это приток Стикса. Река такая в аду». Коцит поцеловал его в скулу — в поцелуе не было жара, только приглушенная, медленная нежность. Коциту хотелось бы влюбиться — в кои-то веки не разойтись после первого же свидания. Стикс определенно не собирался покидать его квартиру ни при каких обстоятельствах. Но, отдавшись его объятиям, Коцит вдруг подумал, что хочет влюбиться в женщину, которая не отшила бы его с одного удара сердца. Таких женщин, вероятно, не существовало ни в этом городе, ни вообще в природе.
Фестивали нетривиального рока, прежде довольно немноголюдные, неожиданно понравились публике. Стикс наконец мог использовать свою бесконечную библиотеку полевых записей. Иногда они с Коцитом начинали ругаться — прямо на сцене. Лотта всегда записывала сеты выступающих у нее в баре артистов. На записях ссоры Адского дуэта звучали как органичный элемент звукового полотна. Через год из самых интересных импровизаций Стикс сделал альбом. Собрав волю в кулак, он заморочился с дистрибьюцией и пиаром. Нойзовая тусовка услышала его, и Стикса с Коцитом стали приглашать на вечеринки и фестивали то в Музей Шума, то в «Фишку», а то и вовсе на малые сцены коммерческих рейвов.
В глазах окружающих Коцит и Стикс были парой. Между ними — было. Не искры, не напряжение, а то невидимое, что всегда ощущается между людьми, которые вместе. Они не были парой. Они были реками, текущими друг в друга. Опрокинув Коцита на свою кровать, Стикс, который еще минуту назад собирался облизать его с ног до головы и трахаться до потери пульса, вдруг осознал, собрал из осколков знание, которое, как и его болезненно острая интуиция, всегда было при нём. Он был асексуален от кончиков пальцев до последнего позвонка под бледной кожей, и каждый раз, бросая свое тело на амбразуру конфликта, он искал — даже не ответа, а отсутствия вопросов. У Коцита был лишь один вопрос, и Стикс сумел ответить на него. Стикс был рекой, и в объятиях другой такой же реки он купался в столь желанной тишине. Единственное, чего ему не хватало, это глубины. Такого чувства, в котором можно было бы утонуть.
Если бы их спросили, любят ли они друг друга, они бы серьезно закивали. Так любили друг друга единоутробные братья или боги, вытесанные из одного камня. Или, как порой замечал Стикс, чтобы подразнить Коцита, как любят друг друга кошки и их двуногие сожители.