Work Text:
Единственное, на чём всегда концентрируется Чан во время концертов, — это на полной отдаче. Ему важно выложиться на полную, показать группу в лучшем свете. Он может петь часами, не замечая сухости в горле; может танцевать, не чувствуя ног от усталости. Всё до последних мелочей должно выглядеть и звучать так же идеально, как он себе представляет.
Начинается часть с сольными выступлениями, которую открывает Чан с «Railway» — это тот маленький перерыв, когда можно посидеть и дать телу немного отдохнуть. Далее по плану идёт смена костюма, а после будет ещё немного свободного времени, пока остальные выступают со своими песнями.
Чан по сценарию спрыгивает с платформы, исчезая из вида фанатов под бурные крики. Воцаряется короткая темнота, необходимая для бесшовного преображения сцены к следующему соло. Отсутствие света никак не мешает Чану дойти до закулисья, где Чонин стоит в ожидании отмашки координаторов.
Его знакомый, высокий силуэт в не менее знакомом вызывающем костюме, — хотя, не полуголому Чану стоит об этом судить, — невероятно отвлекает. Вокруг кипит рабочая атмосфера, туда-сюда снуют визажисты, операторы и другой персонал. Чан повторяет в голове шаги плана, закрепившегося от концерта к концерту: пожелать удачи Чонину, незаметно для всех погладив его по руке, ведь на большее у них нет ни времени, ни приватности, сбегать в гримерку, протереться, причесаться, переодеться и ждать. Он приступает к выполнению, как только подходит достаточно близко к Чонину.
— Удачи, Инни.
Первый пункт готов. Их взгляды пересекаются, и в хитром прищуре глаз Чонина, помимо привычной нежности и трепета, сегодня есть нечто игривое и озорное, что плещется там только когда они наедине.
На этом расстоянии Чану как никому другому видна молочная кожа, маняще проглядывающая в вырезах чёрной обтягивающей кофты. Костюм практически не оставляет места для воображения, прекрасно демонстрируя плоский подтянутый живот, острые ключицы и тонкую шею. Тихий внутренний голосок шепчет о том, как бы было хорошо сейчас пройтись ладонью по его оголенному прессу, а ещё лучше — пройтись дорожкой поцелуев от губ прямо до пояса брюк, наслаждаясь выбитыми стонами... От этих мыслей концентрация ускользает, словно песок сквозь пальцы. Чан тормозит себя, только на одной силе воли напоминая: гримерка, переодевание, выступление, выступление, выст–
Прежде, чем он успевает отвести взор, его пытливое внимание замечает что-то, чего раньше никогда не было. Что-то... блестящее.
Всё их столкновение в реальности не длится дольше пары секунд: Чонин уже бежит к своей начальной позиции на сцене, из колонок льются первые ноты «Hallucination», а Чан так же стоит на месте, как громом пораженный. Медленно, опасливо он разворачивается, становясь спиной к проходу к гримеркам и всем остальным делам, которые всё ещё ждут его.
Теперь они с Чонином находятся достаточно далеко друг от друга, но, кажется, ни фиолетовое затемнённое освещение, ни мелькающие вокруг ребята с подтанцовки не мешают Чану. Он смотрит в конкретное место: чуть выше ребер, чуть ниже ключиц. Чонин отточено исполняет свою программу и тут вдруг случается оно: его кофта слегка задирается, и в одну из крупных прорезей Чан наконец-то видит то, что высматривал. Тонкая блестящая цепочка. Он уже было успокаивается, как понимает: она не висит на шее. Это значит, что она может держаться только на... На...
Его член заинтересованно дергается в такт закручивающихся в определенную сторону мыслей. Тело окатывает волной жара, а во рту резко пересыхает. В голове пусто, вакуум, в ушах звенит. Чану уже мерещится, будто бы под туго обтягивающей кофтой он отчётливо различает два выразительных бугорка, — чего в принципе быть не может, если учесть дистанцию, полумрак сцены, его зрение, но сейчас он точно это не учитывает.
Кто-то из стаффа окликает его как никогда вовремя: если бы Чан в текущем состоянии увидел коронное движение животом на припеве, то за свое самообладание он бы уже не поручился. Всё ещё в трансе, он доходит до гримерки; благо, в этот раз каждому из группы выделили собственную. Кое-как переодевшись, он пытается успокоиться, отдышаться. Прийти в себя. Чан всю жизнь имел тенденцию заводиться с полуоборота, но отношения с Чонином окончательно снесли ему все тормоза. Он так долго мечтал об этом, что теперь, когда оказалось, что чувства взаимны, Чан просто не может насытиться. Во время концертов он старается абстрагироваться, но сегодня получается не особо успешно.
Оставшиеся выступления проходят как в тумане: Чан практически не осознает происходящее. Он поёт текст песен, танцует хореографию, — но только потому, что это доведено до автоматизма бесконечными репетициями, и тело машинально выполняет работу, действуя независимо от мозга. Все вместе они кланяются под оглушающие аплодисменты, разноцветные конфетти летают в воздухе. Они молодцы, они справились и, главное, они свободны.
Стафф начинает убирать сцену, отключать и снимать оборудование, а ребята ввосьмером направляются по гримеркам ждать трансфера до отеля. Чан, однако, идёт к чужой комнате и тихо проскальзывает туда, пока в коридоре никого нет. Последняя сохранившаяся крупица здравого смысла подсказывает ему убедиться, что они одни, и закрыть за собой дверь.
Чонин выглядит удивленным, словно не понимает, чем заслужил неожиданный визит. Гримерка совсем крохотная, и Чан в несколько шагов сокращает дистанцию между ними, прислоняет Чонина спиной к стене. Целует его и одновременно с этим залезает рукой под концертную майку-безрукавку. Когда пальцы Чана касаются металлического штырька на соске, они оба стонут в поцелуй. Чан отрывается от чужих сладких губ и кладёт голову на плечо Чонина, дыша так, будто он только что пробежал марафон. По ощущениям, так и есть.
— Инни, ты меня с ума решил свести? Когда... когда ты успел?
— Сюрприииз, — тянет Чонин на манер легендарной фразы Минхо, и это слегка сбавляет обороты безумия Чана. Совсем слегка.
Чан вновь на ощупь двигается по вздымающейся груди, находит сосок, проколотый тонкой металлической штангой. Из-за жара тела пирсинг тёплый, даже горячий, и Чану кажется, что его пальцы плавятся. Он перемещает руку к центру грудины и наталкивается на изначальную причину своего помутнения сознания: цепочку. Она такая же обжигающе горячая и чуть влажная. Чан медленно перебирает её, пересчитывает маленькие звенья и сглатывает, не уверенный, что готов увидеть её так близко.
Чонин практически урчит под его манипуляциями, а Чан тем временем пытается вспомнить, за какие достижения — или, может, за какие грехи — заслужил этого замечательного малыша. Обычно в их дуэте Чан был инициатором новых идей, причем, не только в сексуальной жизни, но, видимо, теперь и Чонин решил поэкспериментировать в сфере... своеобразных вкусов своего партнёра. И это было бы мило, если бы не было до одури крышесносно.
— Я сделал их пару дней назад, когда у нас был выходной после прошлого концерта. Улизнул вечером в тату-салон. Подумал, что тебе понравится, зная твою любовь к цепям…
Пару дней назад. Чан невольно вспоминает их вчерашнюю ночь, когда Чонин ни в какую не хотел снимать футболку, а затем к тому же настойчиво попросил взять его сзади, что Чан, откровенно говоря, делать не любит; ему не хватает вида на милую мордашку и гораздо труднее тянуться за поцелуями. Теперь, с новой информацией, та сцена воспринимается в совсем ином свете. Чонин, лежавший на животе с приподнятыми бедрами, чуть съехавшая с выгнутой поясницы одежда, грудь, плотно прижатая к матрасу... С каждым толчком он должен был слегка проезжать по простыне, трясь об неё только проколотыми, чувствительными сосками. Стоит вспомнить о тех сладких стонах и абсолютно потерянном в блаженстве выражении лица, и у Чана окончательно встаёт. Это не остаётся незамеченным, особенно когда его возбуждение красноречиво упирается в чужое бедро.
Чан наконец-то находит в себе силы поднять голову с плеча Чонина и посмотреть на него. В его глазах — та же хитреца, что и перед выступлением. Несмотря на то, что они всё это время были вместе на сцене, Чан иррационально сильно скучал по Чонину, по возможности просто взять и поцеловать его, так что сейчас он не может отказать себе в удовольствии.
Чан сокращает то мизерное расстояние между ними и соединяет их губы. Кажется, будто он по-настоящему живёт только в те моменты, когда вот так целует Чонина; медленно, смакуя каждый звук, каждое неторопливое движение. Неважно, пять минут у них наедине или целая ночь, — Чан не хочет спешить.
Раньше секс был для него быстрым способом развеяться, снять напряжение. Возможно, дело было в том, что он не любил никого из тех, с кем спал. А потом случился Чонин. Он был таким скромным, а его чувства такими искренними, что окружать его чем-то помимо трепета и заботы было невозможно. Чан изменился, подстроился под него — или, скорее, перестал скрывать свою нежную натуру, — но та, его вторая сторона, никуда не делась.
Чонин, кажется, знал это. Он тоже поменялся: рядом с Чаном он стал более уверенным, раскрепощённым. Начал дразниться, будто силком пытаясь вытащить на свет все потаённые желания Чана, но в сердце он продолжал хранить свои природные чуткость и простоту.
Они оба совмещали и в себе, и в отношениях идеальный баланс, безошибочно чувствовали чужое настроение и давали то, что второму было нужно. Сейчас, когда Чонин дразнится, работа Чана — это методично разобрать его по кирпичикам и перевести в состояние, когда тому останется только принимать, принимать, принимать…
Чан отрывается от чужих губ и ведёт дорожку поцелуев по острой скуле. Чонин поворачивает голову, подставляется под ласки. Чан останавливается над самым ухом и шепчет:
— И когда же ты собирался оглоушить меня этими новостями, мм?
— Сегодня... Вечером, — ладонь Чана возобновляет свои манипуляции, и Чонину приходится делать паузы между словами на тяжёлые выдохи. — Не рассчитывал, ах, что ты заметишь раньше.
Чан решает, что достаточно морально подготовлен, и поэтому слегка отстраняется, чтобы снять чужую майку. И, боже, кажется, он всё-таки не был готов.
Покрасневшая грудь Чонина прерывисто вздымается и опускается, блестит от пота и жара, соски тёмные, налитые. Каждая бусинка обрамлена тонкой, аккуратной, — как и сам Чонин, — штангой. Особо прекрасно на этом холсте контрастирует блестящая серебряная цепочка, висящая между двух пирсингов; теперь он может оценить её изящество в полной красе. Такой непривычный вид, но факт, что Чонин сделал это, держа в уме вкусы Чана, добивает окончательно.
— Тебе нравится, хён?
— «Нравится» было бы преуменьшением. Малыш, я не мог перестать думать об этом полконцерта.
Чонин явно доволен услышанным. Он кладёт руки на плечи Чана и притягивает его ближе к себе. Рельеф звеньев, зажатых между их телами, слабо впивается в кожу.
— Было больно?
— Не... совсем, — Чан до безумия любит слушать голос Чонина, но и целовать его хочется не меньше. Он дозирует и то, и то, прерывая каждые несколько слов коротким поцелуем. — Это примерно как... прокалывать уши. Больно секунду... потом только… пульсирующий жар изнутри.
Чан спускается губами по нежной коже под подбородком, по контуру шеи, со скачущим туда-сюда кадыком, по ключицам. Ещё чуть ниже, — и он обхватывает горячим ртом сосок. Проводит языком вдоль штанги; она отдаёт металлически-солёным вкусом. Ощущения новые, странные, но не неприятные. Он пробует ласкать на разный лад, то облизывая, то прихватывая зубами и оттягивая. Слушает, каталогизирует, какие из его действий вызывают больший отклик.
В какой-то момент рука Чонина зарывается в чужие волосы на затылке; не настаивает, не давит, только держит. Чану приходится стоять согнутым в максимально неудобной позе, чтобы получалось одновременно и смотреть на Чонина, и при этом доставать до его груди. Спина и ноги, уже перенапряженные с концерта, затекают, но каждая секунда того стоит. Свободную ладонь он устраивает на талии Чонина, большим пальцем водит по краю живота, чувствуя, как тот мелко дрожит на вдохах и выдохах.
Веки Чонина полуприкрыты, но он здесь, в моменте. Чан выпускает сосок изо рта, слюна течёт по его подбородку, — он сам не замечает, как сильно наслаждается этим простым процессом, — и оценивает проделанную работу. Чонин протестующе мычит из-за прекращения стимуляции, но звук тут же срывается на стон, когда Чан вновь припадает к ставшей ещё более налитой бусинке. Пальцы Чонина отчаянно сжимаются и разжимаются в чужих волосах.
Вдоволь наигравшись, Чан передвигается на другую сторону, следуя по звеньям цепочки, как по путеводной нити. Он проделывает ровно то же, чем занимался с прошлым соском, активно применяя выуженную информацию о том, что его малышу больше нравится. На одном особо сильном лизке Чонин стонет, — громко, не сдерживаясь, — его глаза распахиваются, и Чан, всё время смотревший в них, видит ту самую секунду надлома, когда последние частички самообладания уходят, уступая место полному принятию. В его взгляде появляется что-то, чему Чан не может дать название, но он чувствует это на подсознательном уровне, и его ноги практически подкашиваются.
— Хорошо? — он отодвигается, чтобы перевести дыхание. Успокоить клокочущее в собственной груди сердце.
Чонина откровенно кроет. Частые короткие кивки головой — единственный индикатор того, что он вообще услышал Чана. Воздух вокруг них накаляется, осевшее в нём возбуждение заполняет собой каждый атом. Чонин цепляется другой рукой за чужое запястье и тянет вниз ладонь, лежащую на его животе. Просит:
— Хён, пожа-луйста...
Его искажённый в сладостном исступлении голос звучит идеальнее любого трека, написанного Чаном. Честно говоря, он не сомневается, что выполнит любую прихоть Чонина, если она будет озвучена в этом тоне.
Чан шустро расстегивает молнию на чужих брюках, приспускает их вместе с бельём на тот минимум, позволяющий высвободить член. Обхватывает его плотным кольцом, и тяжёлое дыхание Чонина прерывается рваным стоном. Чан смотрит на то, как собственная ладонь методично двигается вверх и вниз; выглядит это точно так же, как и чувствуется, — порнографично. Член Чонина красный, горячий, налитый. Чан размазывает по его длине проступившие белёсые капли, что улучшает скольжение и позволяет увеличить скорость.
Чонин мечется, пытается ухватиться за что-нибудь: его пальцы цепляются за чужие затылок, шею, плечи, но нигде не задерживаются надолго. Вечно собранный Чонин сейчас в таком состоянии — и это полностью заслуга Чана. Его достижение, результат его кропотливой работы.
— Чонин-а, такой милый, так хорошо справляешься и сладко поешь для меня, мм. Только для меня, — шепчет Чан на ухо, сильнее зажимая податливое тело между собой и стеной.
Разум на удивление невероятно чистый; он всецело концентрируется на конкретной задаче, полностью отдаваясь процессу и забывая про самоудовлетворение. Ладони Чонина, кажется, наконец-то находят своё место: он забирается ими под всё ещё не снятую майку Чана, оглаживает мускулистые рельефы мышц, слегка царапает короткими ногтями. Чонин прогибается в пояснице, и Чан понимает, что тот хочет сказать, прежде, чем слова регистрируются его слухом.
— Я-я... скоро!..
Помня прошлый не самый приятный опыт подобных шалостей в гримерке и насколько потом некомфортно ждать трансфер и добираться до отеля в испачканном виде, Чан решает поступить умнее. Он быстро выпутывается из удерживающих его рук и опускается на колени. Берёт головку в рот, не переставая ласкать по остальной длине рукой. Чан не заглатывает глубоко; знает, что в текущем состоянии Чонину достаточно этой стимуляции, чтобы достичь пика. Отстраняется, играючи обводит головку языком, вновь припадает к ней и посасывает. Чонин звучит максимально разбито. Его ноги дрожат, а рука хватает Чана за затылок — и это единственное предупреждение, что он кончает.
Чан прилежно принимает всё, сглатывает, облизывает губы. Аккуратно натягивает чужое бельё на место, брюки не успевает: Чонин соскальзывает по стене, пока они не равняются на полу, и целует Чана, несмотря на то, где только что был его рот. Поцелуй получается страстным, но благодарственным. Любовным. Чонин невербально передаёт, как ему хорошо, — а когда ему хорошо, то хорошо и Чану. Однако довольно скоро одного чувства выполненного долга становится недостаточно; на передний план его внимания выходит собственное возбуждение, которое он игнорировал слишком долго.
Чан не хочет отвлекать Чонина. Сам расстёгивает ширинку, выбираясь из плена узких штанов. Обхватывает себя, туго, сильно, пару раз проводит вверх-вниз. Чонин отстраняется, и в чертах его лица заметны отголоски вернувшейся собранности.
— Встань, я хочу тебе отсосать.
Чан и так чувствовал, что от обычной дрочки долго не продержится, так что на этих словах ему приходится сжать основание, чтобы всё не закончилось ещё раньше.
— Инни, тебе необязательно...
— Да, но я хочу. — Похоже, Чан не выглядит убежденным, а поэтому Чонин продолжает без напора: — Хочу тоже сделать тебе приятно.
В его голосе столько искренности, столько нежности, и под их натиском что-то внутри с хрустом надламывается. Это не идёт ни в какое сравнение с тем временем, сколько ему потребовалось, чтобы довести Чонина до точки слома, — но Чану никогда не надо было многого.
И он поддаётся.
Они меняются местами: теперь Чан стоит, опираясь спиной о стену, а Чонин сидит на коленях между его разведённых ног. Чонина заметно потряхивает от оргазма, но он без колебаний направляет возбужденный член в рот и медленно-медленно насаживается, пока не вбирает до конца. Стенки его горла невольно сокращаются, то сжимаясь, то расслабляясь, пока он адаптируется к размеру. Слишком жарко, слишком тесно, слишком хорошо.
Чан запрокидывает голову, ударяется затылком, — эта боль слегка отрезвляет. Он напоминает себе дышать, рвано глотает воздух, но тот, недолго задерживаясь, так же судорожно покидает лёгкие. Чан чувствует, как живот обдаёт тёплое дыхание Чонина; оно куда спокойнее, умереннее. Чану чертовски тяжело контролировать себя, когда всё, чего он жаждет, уже так близко и практически подаётся наготово. Тем не менее, он стоит смирно, не мешая Чонину привыкнуть, приспособиться в своём темпе.
Через какое-то невероятно долгое, по ощущениям, время, Чонин отстраняется, выпускает член изо рта. Целует головку, проводит языком вниз по вздутой венке до самого основания и вновь поднимается вверх дразнящими лёгкими поцелуями. В следующую секунду он наконец-то заглатывает разом, до упора. У Чана земля уходит из-под ног. В голове становится до умопомрачения пусто, поэтому он не сразу замечает, что пальцы Чонина барабанят по его бедру в попытке привлечь внимание.
Чан опускает взгляд и словно в замедленной съёмке наблюдает, как Чонин берёт его руку и кладёт её себе на макушку, а затем полностью обмякает, расслабляет горло, уступает контроль.
— Божееее.
Он обязан спросить, точно ли Чонин уверен, точно ли хочет этого, но вопрос отпадает при одном взгляде на него. Все слова в принципе улетучиваются из лексикона. Чонин, всё ещё полураздетый, стоит на коленях перед ним. Его тонкие губы, растянутые в форме буквы «О», блестят от естественной смазки. Чуть ниже видны влажные покрасневшие соски и изящная цепочка между ними. Такая завораживающая картина, и лишь для Чана.
Чонин прекрасен. Его волосы взъерошены, пряди спадают на лоб, и Чан убирает их от глаз, прежде чем удобнее взяться за копну на макушке. Он осторожно тянет чужую голову назад, пока в его рту не остается только головка, и пробно толкается; не слишком жёстко и не слишком сильно, но точно быстрее, чем это делал сам Чонин. Член упирается в заднюю стенку гортани и Чан не может сдержать громкого стона; горло расслабленное, податливое.
Вот где начинается настоящая порнография. Он как заворожённый следит за тем, с какой кажущейся лёгкостью его член скользит туда-сюда в обжигающем нутре. Их взгляды пересекаются, и Чан не в силах разорвать зрительный контакт, словно всё исчезнет, стоит только закрыть веки.
В глазах Чонина — бескрайняя бездна с сотнями тысяч галактик, и эта самая бездна смотрит Чану прямо в душу, в естество, видит и принимает его таким, какой он есть. Маленькие звёзды-капли стекают по его щекам, оставляя за собой блестящие дорожки. В его глазах нет наваждения, которое плескалось, пока Чан ласкал его. Теперь это осознанный, добровольный акт уязвимости; уверенности, что Чан не перейдёт границ. Чонин доверяет Чану всего себя. От осознания этого пелена возбуждения отступает, освобождая место чему-то гораздо более простому и чистому.
Чан ощущает себя полностью обнажённым; не физически, а эмоционально. Где-то глубоко внутри сладко-больно щемит, выворачивает наизнанку от переизбытка чувств. Взрывается, а затем замирает. Кровь кипит в ушах, и ни один звук не оседает в сознании, но он видит, как скачет кадык Чонина, — как он проглатывает всё. Он аккуратно отстраняется, утирает губы тыльной стороной ладони. Есть в этом действии что-то умилительно кошачье. Чонин, по примеру старшего, надевает на того бельё и остаётся сидеть на полу. Склоняет голову и пытается отдышаться. Накопленная за весь день усталость окончательно берёт верх над ними обоими.
Чан поднимает Чонина на ноги, прижимает к себе, заключает в объятия. Хочет отгородить от всего мира и, вместе с тем, хочет подарить ему весь мир. Чан кладёт голову на плечо напротив, Чонин на автопилоте повторяет за ним. Они стоят и постепенно успокаиваются. Чан гладит его по взъерошенным волосам, — извиняется, — пытается как-то придать им изначальную форму, но выходит так себе.
— Чанни-хён, люблю тебя, — на грани слышимости шепчет Чонин.
Сколько бы Чан не слышал эти слова, а всё равно сердце каждый раз заводится частым ритмичным стуком, подобно двигателю автомобиля. Не верится, что среди миллиардов людей, ему посчастливилось встретить Чонина — его опору, его вдохновение, его дорожайшее сокровище.
— Я тоже очень люблю тебя, Инни.
Чан обнимает его ещё крепче и вдруг вспоминает, из-за чего всё, собственно, началось. Чуть остывшие металлические звенья цепочки отчётливо упираются в грудь. Он усмехается.
— Инни, только давай больше без таких сюрпризов во время концертов, а то в следующий раз я правда сойду с ума.
Прежде, чем Чонин успевает ответить, их прерывает стук в дверь.
— Вы там скоро или как? — доносится с другой стороны голос Сынмина.
Точно…
— Да, секунду! — кричит ему Чан и нехотя размыкает объятья. Пора собираться.
Когда Чонин поднимает голову с чужого плеча, на его лице играет та самая хитрая улыбка.
— То есть вне концертов сюрпризы разрешаются? — заговорщически спрашивает он, и Чан не знает, чего больше бояться: будущих идей его малыша или вопросов компании о том, почему у одного из ведущих вокалистов сел голос.