Chapter Text
Воротишься на родину. Ну что ж.
Гляди вокруг, кому еще ты нужен,
кому теперь в друзья ты попадешь?
Воротишься, купи себе на ужин
какого-нибудь сладкого вина,
смотри в окно и думай понемногу:
во всем твоя одна, твоя вина,
и хорошо. Спасибо. Слава Богу.
Как хорошо, что некого винить,
как хорошо, что ты никем не связан,
как хорошо, что до смерти любить
тебя никто на свете не обязан.
(...)
Иосиф Бродский
Октябрь 1993, Санкт-Петербург
Несмотря на бесчисленные заверения поэтов-символистов и прозаиков-романтиков, природа вовсе не обязана плакать над чьей бы то ни было смертью. Похороны в жизни Сергея Трубецкого, напротив, чаще сопровождались ласкающими толпу солнечными лучами — в такую погоду люди скорее предпочитают не толпиться черной потерянной толпой на кладбище, а паковаться в недавно полученные машины, чтобы поймать последние дачные деньки. Хотя, если быть до конца честным с собой, Сергей ни о планах, ни о привычках, ни о порядках здешних людей понятия не имел, и даже имен большинства присутствующих не помнил или никогда не знал.
Но они его знали. Тети Нины из соседнего подъезда, Павлики, которые «понимаете, я у нее учился, мой любимый профессор, много о вас рассказывала», Николаи, молча пенявшие ему за долгое отсутствие, заплаканные Кати, приносящие соболезнования одновременно с попытками уловить в его речи акцент, которого не было. Ручеек из людей тянулся к присыпанному свежей землей гробу Дарьи Александровны Трубецкой, делал излом к стоящему в стороне Сергею и поворачивал к выходу, который ознаменовывала совсем не скрипящая калитка.
Их было много — людей, пришедших, чтобы проститься с Серёжиной мамой. Вежливо кивать каждому было почти профессиональным навыком, как и умение уходить от неприятных (то есть любых) вопросов. Проверенным комплектом эмоций для таких ситуаций был стыд, смешанный с сожалением и украшенный тоской. Но Сергей уже очень давно свое отстыдился и оттосковал — теперь он чувствовал лишь, как солнце сквозь слои черной ткани припекает плечи, несмотря на середину осени.
Мама до самого последнего момента переживала о том, чтобы выглядеть прилично, и Сергей не собирался давать ей поводов журить себя из посмертия. Похороны получились в высшей степени социально одобряемые с приличными до неприличия поминками и интеллигентной публикой. Сергею даже удалось избежать репортерской шумихи, которой он опасался. Ему, можно сказать, повезло: сейчас все были заняты совсем другими похоронами — и попытками стереть следы танковой резины со столичной брусчатки.
В маминой квартире ждало ее вязание, его слегка припыленные пластинки давно не любимых исполнителей, гудящий холодильник, которому уже пора бы на покой, и вид из окна на раскопанную детскую площадку — все в соответствии с завещанием оставлено единственному сыну. В маминой квартире его ждало множество часов над коробками, на которых Сергей карающим карандашом напишет «благотворительность», «продажа», «гараж». Но к ним Трубецкой вернется позже, а сегодня вечером он планировал вскрыть ящик воспоминаний Пандоры другим ключом — тем, что хранился куда центральнее Ленинского проспекта.
Словно родитель, что все никак не перестанет окликать уже выросшего ребенка его по-детски нелепым прозвищем, Сергей не мог перестать думать о своем театре как о Кировском. В отличие от названия страны, на которое ему было в общем-то плевать, и города, которому Петербург был к лицу куда больше, чем Ленинград, к переименованному Мариинскому он привыкнуть — пока — не смог. От этой скорее исторической справедливости, чем подлости, было ощущение, что у него отобрали то последнее, что сам он после переезда (побега, Серёжа, это был побег) выдрать из себя с корнем так и не сподобился. Или, скорее, обманывался, что получилось. На каждой программке, где фигурировала его фамилия, до сих пор значилось Serge Troubetzky (Théâtre d'Opéra et de ballet appelé le S. M. Kirov, Opéra National de Paris).
Сергей мог бы утверждать, что в его вернувшейся тоске были виноваты тяга к любимым учителям и воспитавшим его стенам — и почти бы себе не соврал, только оказался бы не до конца честным. Спешил повидаться с музыкантами, но даже не позвонил в дирекцию, чтобы получить контрамарку, которую ему, разумеется, предложили бы. Хотел узнать, как сложилась жизнь давнишних коллег, но предпочел купить билеты на дальний балкон, чтобы со сцены даже случайно его было невозможно заметить. Решил приехать на такси, но времени заложил без запаса, чтобы приехать в театр скорее вежливо-вовремя, чем с расчетом на объятия четырнадцатилетнего отсутствия. Сергей поймал себя на мысли, что похоронно-черный пиджак, который он не удосужился сменить, был как нельзя кстати.
Но Кировско-Мариинский театр своих птенцов не забывал, и в тот же момент, когда наличные, оплачивающие программку, коснулись перчатки администратора, плеча Сергея коснулась тяжелая рука.
— Вы бы хоть позвонили, месье Трубецкой, — чужие пальцы, может быть, и стали куда более узловатыми, чем Сергей их помнил, но голос не постарел ни на тон.
— Александр Павлович, — улыбка возникла на губах сама, — не хотел отвлекать…
Абсурдно-слабое оправдание заслужило только презрительное фырканье, а потом экс-главный дирижер, а ныне художественный руководитель театра протянул руки и заключил Сергея в крепкие объятия. Трубецкой не боялся этой встречи — уже много раз предположил, что он услышит от Александра Павловича при встрече: про собственное предательство, про непоправимый урон театру, про личную обиду, которую нельзя простить. Трубецкой не боялся, но каким невыносимым облегчением было понять, что он прощен еще до объяснения причин. Это привилегия, которой его одарит не каждый призрак прошлой жизни.
— Соскучился по нам наконец? Это тебе не Париж, — Александр Павлович отстранился, разглядывая своего бывшего подопечного, и грустно усмехнулся.
— Еще как, Александр Павлович, — Сергей покачал головой, но улыбаться не перестал. — Рад видеть, что у вас, — он обвел рукой фойе, — все в порядке. Правда.
— И я, Серёжа, за тебя рад, — Палыч похлопал его по плечу. Им обоим, кажется, было неловко обсуждать все то серьезное, что обсудить бы стоило. Но Трубецкой надеялся, что более подходящее время еще будет: — Молодец ты, Серёж. Не сразу я это понял, но знаю, что молодец. Привезешь своих на гастроли к нам, а?
Сергей рассмеялся, будто ему снова 20 лет, и похвала Александра Романова — его величайшее достижение. Зная, как неохотливо Палыч раздает комплименты, впрочем, достижение можно было признать за собой и в 40.
Разговор прервал сначала первый, потом второй, а затем и третий звонок. Так и не добившись от Сергея согласия променять свой честно купленный билет на второярусный балкон на пригласительный в первый ряд партера, Палыч махнул рукой и, взяв клятвенное обещание встретиться «по стаканчику», скрылся с пожеланиями хорошего просмотра.
Непривычно было, что Романов направился не в оркестровую яму, а домой, ведь, как Сергей где-то в пол-уха слышал, место главного дирижера пару лет назад досталось его младшему брату. Непривычно было самому не прятаться за кулисами, а сверлить взглядом занавес в ожидании. Непривычно было видеть на сцене балет, в котором он сам когда-то играл. У Трубецкого теперь были новые привычки.
Занавес разъехался с привычным шорохом, и музыка грянула одновременно со шквалом аплодисментов. Сергей не стремился оценить то, что он видит, ни лично, ни профессионально. Он не забыл, как сильно русский балет отличается от европейского (ведь построил собственную карьеру на том, что среди европейцев танцевал по-русски). Но сейчас он не искал артистов для новой постановки и даже не преследовал цель дать постановке честную оценку, поэтому на все высококультурные отличия Трубецкому было в общем-то плевать. Люди, которые заявляли, что, начав однажды смотреть на балет как профессионал, никогда не перестанешь, ошибались. Или просто никогда не смотрели постановок, в которых танцевал их бывший любовник.
Первый антракт, второй антракт, по окончании Сергей выхватил пальто одним из первых и нырнул за угол, ведь много чего изменилось за 14 лет, но не местоположение служебного входа. Он знал, что торопиться некуда, ведь никто не появится, пока не снимет грим и не примет душ, а на это нужно полчаса, к тому же всегда есть коллеги по труппе, желающие перекинуться парой слов, а потом нужно придумать, как везти букеты, и после… После оставалось только надеяться, что он не уйдет отсюда со сломанным носом, потому что темперамента тому, кого он ждет, было не занимать. Сергей щелкнул зажигалкой, закуривая, чтобы не дать себе утонуть в мыслях — и не сбежать от разговора, которого он боялся, но который был ему (им обоим) необходим.
Спустя сигарету и 10 минут сомнений, не стоит ли просто развернуться и уехать домой, рядом с ним оказалось еще несколько людей, по-видимому, ждавших того же человека, но для куда более прозаичных целей. Изнутри всегда кажется, что ты выбегаешь из театра почти мгновенно после поклонов, снаружи — что стоять около служебки довольно холодно, даже если до этого октябрьский день казался обманчиво теплым.
На моменте, когда Трубецкой подумывал над тем, чтобы поджечь вторую сигарету, дверь наконец открылась. Сначала из нее выбежали несколько девчонок, почти незамеченные окружающими поклонниками, после появилась актриса-Фригия (Алла? Анна?), а следом на улицу вышел он. Кудри немного влажные после душа, черты лица — заостренные возрастом и опытом, глаза — все еще вынимающие сердце из грудной клетки. Остановился поболтать с поклонниками, подписал несколько программок, и только тогда поднял взгляд на Сергея. Чтобы проскользнуть глазами по его лицу, сжав челюсть, и пойти прочь. Никакого шока во взгляде — значит, в гримерке уже обсудили.
— Кондратий! Кондратий, стой, пожалуйста… — Трубецкой бросился следом, и все его надежды не устраивать сцену рухнули на брусчатку.
— Дать автограф? — он зло оскалился. — Простите, это привилегия для моих постоянных зрителей. А я вас что-то здесь давненько не видел.
Ни проронив больше ни слова, премьер Мариинского театра Кондратий Рылеев скрылся в остановившемся на набережной такси.