Work Text:
Звуки переполненного кабаре, взбудораженно переговаривавшегося в предвкушении главной жемчужины вечера, нахлынули на Скрюллума вновь: сперва донёсся надрывный, театральный голос конферансье, затем оглушительные аплодисменты, и наконец — медленный, низкочастотный джаз. Разумеется, было бы неверным сказать, что он не слышал происходящего до этого: его сенсоры работали исправно, и часть его процессора беспрерывно занималась обработкой поступающей информации, документируя очередной вечер в принадлежащем ему заведении, как документирует результаты стотысячного повторения эксперимента лабораторный журнал.
И всё же несколько минут его механический гений был абсолютно парализован, ничем не лучше примитивно закоротившей машины. Причина тому — элегантная ультрамариновая меховая накидка — по-прежнему покоилась у него в надёжно сжатых руках, тем самым превращая его, некоторыми людьми возносимого на недосягаемый пьедестал, в вычурную вешалку.
Вновь опустив немигающий взгляд к любопытной вещице, он с поразительной для своей конституции бережностью провёл пальцами по ярко-синему ворсу. Мех был искусственный — ни сам Скрюллум, ни владелец накидки не потерпели бы бессмысленной жестокости ради пустого тщеславия, когда тот же ошеломительный эффект мог быть достигнут иными методами; кто-то мог бы даже сказать, что это изделие было тем более впечатляюще, что его так трудно было отличить от натурального, если не обладать совершенными органами чувств и проницательностью кого-то вроде Скрюллума. Наглядное свидетельство того, как достижения науки просачивались в ремесло и находили себя в жизни простых людей, обвивалось вокруг рук гения и напоминало удивительного зверька, шевелившегося в ответ на каждое движение Скрюллума.
И всё же, как прекрасна ни была эта накидка, она ни в какое сравнение не шла с тем, кто сбросил её на подставленные механические руки одним безупречным движением идеальных плеч и, переливаясь крупными стразами костюма в свете софитов, как поднятый на просвет бокал шампанского, вышел на сцену под звук собственного имени из уст конферансье.
Им обоим доставлял необъяснимое удовольствие тот факт, что весь номер Веритаса Рацио строился вокруг очевидного, но неизмеримо изящного каламбура.
Пристроившись в дальней части кулис, чтобы не мешать подтанцовке, сновавшей туда-обратно, Скрюллум наблюдал — хотя он бы оставил это слово экспериментам, где от наблюдаемого что-то ожидалось. Нет, от грациозно вышагивавшего вокруг огромного бокала Рацио он не ожидал ничего: он любовался и позволял научить себя всему, чего пожелает его возлюбленный самородок. Вселенская гармония сквозила в движениях статной, скульптурной фигуры — матово белый его гипсового лица простым фоном ложился под игристые переливы крупных камней на корсете, создавая картину идеально гармоничной светотени; каждая поза, которую Рацио принимал, купаясь в обожающих взглядах зрителей, была геометрически совершенна; математическое уравнение мелодии и ритма его движений было сокращено и сведено в самую прекрасную форму, где каждый жест был предельно эффективен и эффектен одновременно.
Под щегольской шляпой Скрюллума перегревались процессоры.
Расстёгивая подвязки своих чулок, человек, называвший себя доктор Рацио, взывал к чувству прекрасного тех, кто был готов излечиться от невежества — в блеске и роскоши бурлеска он видел нечто большее, чем пустое развлечение. Искусство было всего лишь другим лицом истины, гораздо более снисходительным и завораживающим, и это лицо улыбалось белыми губами тем, кто очарованно смотрел, как совершенство во плоти легко взбиралось по приставленной к широкому бокалу стремянке и опускалось в плещущую через край воду.
Когда Рацио поднял себя над стеклянными краями, его позвоночник выгнулся идеальной отрицательной параболой.
Залпы шампанского, выстрелившие над ленно уложившим голову на скульптурно выставленные руки Рацио, побудили Скрюллума наконец встать с места — к тому моменту, как синий занавес спрятал залитую расплескавшимся игристым вином и водой сцену, он уже стоял с накидкой из искусственного меха в руках и смотрел на то, с какой лёгкостью и грацией золотистая жемчужина его кабаре спускалась со своего места — будто его всё ещё могли видеть зрители, и потому каждый его шаг должен был лежать на гармоничной траектории и совершаться точно в заданный ритм.
Глядя на стройные лодыжки, напряжённые натянутыми струнами и не расслабляющиеся из танцевальной постановки, Скрюллум даже не заметил, как к нему подошли. Влажные руки властно забрали из его хватки накидку без малейшего сопротивления и обернули вокруг оголённого торса, прикрывая обнажённую кожу с крупными строчками страз цвета шампанского, заменявших Рацио сейчас одежду.
— Благодарю, мистер Скрюллум, — едва заметная издёвка в его голосе уколола и пощекотала что-то внутри перегретого механизма — должно быть, так ощущалось игристое вино на языке органических созданий. Скрюллум учтиво поклонился и так и застыл, приваренный к месту объектом концептуального искусства.
Усмехнувшись, Рацио обогнул его и проследовал дальше, в свою гримёрку. На гладкой металлической щеке хозяина кабаре остался белый отпечаток губ: гипсовая голова Веритаса Рацио, по которой его узнавали поклонники, была не больше, чем гримом, и Скрюллуму было хорошо знакомо краснеющее лицо под ним.