Work Text:
— Юки!
Куроо едва успел сделать пару шагов из застланной горячим паром ванной, как мимо его ног промчалось белое четырехлапое облачко, тут же завернув за угол. Опять засранка терлась о подушки в спальне, пока никто не видит.
Из кухни послышался стук сыплющегося в миску кошачьего корма и возмущенное медлительностью хозяина мурчание. Акааши до невозможности разбаловал Юки, спуская ей с лап все шалости, и до невозможности это отрицал.
После того как они с Акааши съехались, жизнь Куроо превратилась в череду проверок его нервов на прочность. Юки железобетонно отказывалась его слушаться, а Акааши железобетонно отказывался перестраивать траекторию воспитания кошки «по прихоти Куроо». Поэтому с заснеженными кошачьей шерстью костюмами для особо важных переговоров, которые он по привычке и неосторожности оставлял лежать на кровати без присмотра и уходил пить кофе, пришлось только мириться.
Как и с круглой суммой, автоматически вычитаемой в уме из зарплаты, на премиальный кошачий корм, ведь не может королевична питаться «всякой дрянью». Иначе, как подозревает Куроо, на корм пойдёт именно он.
И с тем, что купленного им во время командировки в Стокгольм огромного икеевского медведя для Акааши (важно подчеркнуть!) без зазрения совести облюбовали и превратили в свою лежанку наглые четыре лапы и хвост.
И с тем, что теперь им приходилось заниматься сексом под настырный скрёб в дверь запертой в коридоре Юки.
И с тем, что…
— Юки!
И с тем, что Акааши по приходе домой в первую очередь всегда здоровался с кошкой и бросался чесать её за ухом, пока его, между прочим, жених вынужден одиноко и нецелованно прислоняться к кухонному проёму и ждать свою очередь.
Но Акааши он всё же любил больше, чем не любил кошек.
Хотя иногда и это подвергалось сомнению. Прямо как когда негодница сгрызла всю рассаду, которую им на передержку со строгим наказом хранить как зеницу ока отдала сестра Куроо на время её отъезда в отпуск. Юки даже ухом не повела. Просто довольно облизнулась и сверкнула ни о чём не сожалеющими глазами. А Куроо потом краснеть.
Акааши холил и лелеял Юки только так. Она в обязательном порядке становилась их спутницей в загородный парк, куда они периодически выбирались от рабочей суеты на свидания, сама рвалась просунуть голову в шлейку и занимала почётное место на коленях Акааши в поезде. Ей покупалась отдельная картонная ложечка, с которой Акааши угощал её своей маленькой порцией ванильного мороженого.
Ей выделено отдельное место на диване, тот самый злосчастный икеевский медведь раздора, куда она забиралась, чтобы составить им компанию во время их откисания в гостиной после рабочего дня.
Её день рождения, наравне с днём рождения Куроо, отмечен красным в календаре Акааши. Оставить снежинку без подарка в такой знаменательный день считалось кощунством, так что оставалось только терпеливо ждать, когда Акааши вдоволь насоветуется с консультантом в зоомагазине и выберет пищащую игрушку, которым Куроо, если честно, потерял счёт.
У них с Акааши даже был собственный ритуал, когда дело шло ко сну. Стоило Акааши дать знак, что он собирается спать, как она тут же подпрыгивала с самобытной лежанки и неслась в спальню занимать хозяину место на его стороне кровати, откуда зло зыркала на Куроо, будто он пришёл его отобрать.
— Юки!
Запретной темой для разговора был возраст Юки. Всегда, когда речь заходила о том, сколько лет это божье создание украшает обречённый мир, Акааши жёстко пресекал любые намёки на почтенность её возраста. Он убеждал, что она в полном расцвете сил и её жизнь только начинается.
Оттого, когда Юки начала закашливаться после прогулок на шлейке, Акааши и слушать не хотел ни про какую «старость» и «возрастное». Метнул предупреждающим взглядом и вызвал такси в ветеринарную клинику, где врачи лишь развели руками и прописали глистогонные.
Оттого, когда Юки перестала активно убегать вперёд и предпочитала держаться у ног, а то и вовсе лежать в цветах, Акааши разве что улыбался и доставал телефон, чтобы запечатлеть белое облачко среди таких же белых одуванчиков.
Оттого, когда Юки стало труднее запрыгивать на кровать, Акааши предусмотрительно подставлял ей коробки из-под обуви. Точно так же, как, по его рассказам, когда она была крохотным котёнком, неумеющим забираться на диван.
— Юки!
Оттого, когда через полгода Юки жалобно вскрикнула и завалилась в судорогах на бок, Акааши не смог сразу поверить в происходящее и до последнего не терял надежду, пока врачи в ветклинике, как и полгода назад, не развели руками и не констатировали остановку сердца.
«Ничем не можем помочь. Вот вам коробка, чтоб было куда положить. Доброй ночи».
На обратном пути домой Куроо не решился посмотреть на Акааши. Как и не решился включить радио, чтобы заглушить его тихие всхлипы, всё-таки человечности в нём больше, чем в врачах ветеринарной клиники.
Всё-таки Акааши он любил больше, чем не любил кошек.
Ночь Акааши провёл без сна на балконе рядом с Юки. Куроо обычно ворчал, если кошка разбрасывала по квартире старые коробки в поисках самой удобной. Столько лежанок, а она картон таскала. Сейчас он надеялся, что ей в коробке мягче, чем на всех её лежанках за всю её жизнь.
Похоронили Юки на следующий день в том самом загородном парке — в самом дальнем углу, перетекающем в дикий лес. За сутки Акааши не проронил ни слова, лишь молча плакал в плечо Куроо. Поэтому, после того как тушку Юки закопали под клёном и присыпали снегом, последнее, что ожидал Куроо — услышать дрожащий от порыва слёз голос Акааши.
— Это не произошло так неожиданно, как мне казалось, да?
Куроо едва заметно кивнул. Акааши вытер глаза тыльной стороной ладони.
— Из-за моего отрицания её возраста у меня складывается впечатление, будто я не успел с ней попрощаться при жизни. Она для меня всегда была котёнком. Я не хотел верить, что она взрослеет вместе со мной. Когда она заскулила, я подумал, что она всего-навсего неудачно спрыгнула с дивана и подвернула лапку. Даже по возвращении из больницы, когда я гладил её уже в коробке, мне почудилось, что у неё бьётся сердце и она не более чем спит.
Пару раз всхлипнув, Акааши поднял глаза на Куроо и по-детски спросил:
— Мы ведь не выбросим её игрушки?
Слёзы навернулись уже у Куроо. Как бы он не чертыхался себе под нос, натыкаясь в темноте на бесчисленных мышек и птичек, Акааши он любил больше.
— Нет. Конечно, нет.
Куроо притянул Акааши к себе, позволяя снова уткнуться в плечо, и зарылся носом в его промокшие от снежинок волосы.
Летом на этом месте расцветёт поле белых одуванчиков.